In Circles

      — Увези меня.              — Куда?              — Всë равно. Главное отсюда.              Все равно так все равно. Мне тоже было без разницы куда ехать. Ключ зажигания провернулся, как всегда заметно скрипнув. Давно надо было с этим что-то сделать. Я просто продолжал поддаваться тому, что все должно оставаться таким, какое оно есть.              В этом бесконечном повторении одного и того же, даже если оно казалось другим дефектным, крылось мое самое главное утешение. Раньше, до тридцати, было не так. Вечно хотелось чего-то нового. День без происшествия, тоже самое в тарелке, что и вчера, любое чувство дежавю — одна сплошная катастрофа.              Теперь нет. Когда в паспорте перевалило за третий десяток, однообразие превратилось в опору. Или, по крайней мере, я себя в этом очень хорошо убеждал.              Первые полчаса мы ехали в тишине. Если можно, конечно, считать, что ночной Токио замолкает хоть иногда. Впрочем, мы — каждый в своем шлеме — молчали точно. Так что вполне себе тишина. Пускай и весьма относительная.              Медленно остановившись около автобусного вокзала, вход в который был недвусмысленно перетянут длинной цепью с замком, я заглушил мотор. Дождался, пока парень за спиной снимет шлем, слезет, озадаченно взъерошит волосы и подведет неутешительный итог:              — Опоздали.              Конечно опоздали. Второй час ночи. Кто в такое время работать захочет?              — Как ты узнал, что я хочу именно сюда?              Карие радужки начали наполняться тревогой. Это было последним, что подходило сегодняшней теплой, июльской ночи. И этому красивому лицу тоже. Поэтому я поспешил.              — Обычно, когда хочется уехать, тянет куда-нибудь подальше от городской суеты.              Кажется, я его не убедил. Не стоило сегодня задерживаться на работе. От усталости улыбка выходила слишком вымученной, чтобы в нее хотелось верить.              — Как тебя зовут?              — Рэн, — он улыбнулся. Имя ему понравилось. Мне понравилось, что понравилось ему. — А тебя?              — Хикару.              — Свет. Красивое имя, — я улыбнулся тоже. На этот раз вышло искренне. Это развеяло всю неловкость, до этого витавшую в воздухе. — Может тогда прокатимся туда, где много света, раз с поездкой на природу не срослось?              — Давай. Я знаю отличное место.              Загорелся, как мальчишка. Это мне понравилось тоже. Когда этот симпатичный парень со светлым именем улыбался — внутри меня загоралось что-то хорошее.              Он хлопнул ладонями по карманам брюк. Наконец, видимо, понял, что в спешке даже телефона не захватил. И все равно не растерялся. Я слушал его внимательно. Так, будто не был местным и совершенно точно не знал, что это за диковинная аллея бумажных фонарей, где на углу стоит салон старых игровых автоматов, в которые можно резаться за копейки до самого утра.              Я не хотел перебивать. Ему нравилось рассказывать, а мне — слушать. В конце концов: может, если бы люди не только слушали, но и слышали друг друга чаще, мир был бы более приятным местом?              Определившись с путем и местом назначения, мы тронулись снова. Это тоже было приятно. Чужие объятия со спины, пальцы, цепляющиеся в мою потертую временем куртку, ощущались более безопасными, чем «черепаха», оставленная дома.              В воздухе пахло летом и Хикару. Его парфюм с древесными нотами пробирался под кожу, обволакивал и дарил чувство умиротворения. Ощущения, что все течет так, как и должно.              Монеты, то и дело подбрасываемые в бесконечно прожорливый автомат, звенели тише, чем наш смех. Видит бог, я не хотел поддаваться ему столько раз. Просто перед этим взглядом, нацеленным на победу каждый раунд, когда мы пробовали снова и снова, невозможно было устоять.              Я пялился на его улыбку, когда должен был — в экран. Плевать. В экран я могу посмотреть и на работе. На то, как люди так чисто, искренне улыбаются — нет.              — С тебя мороженое, — вместе со звонким смехом в плечо мне прилетел дурашливый кулак. Не больно совсем.              Ни о каком мороженом мы, разумеется, не договаривались. Но, пускай байк с офисной зарплаты в свои тридцать четыре покруче я купить пока не мог, на холодное сахарное лакомство мне вполне хватало. Тем более, что за столь позорным проигрышем должно была следовать расплата.              — Мятное?              — Как ты угадал? — Хикару снова рассмеялся. — Хочу два шарика!              — Хоть три.              Сидеть здесь было негде. Хорошо, что автоматы навевают детскую беззаботность, в порыве которой даже взрослому не вспоминается о том, что пачкать штаны об асфальт не стоит. Поэтому мы сели все равно. Прямо на асфальт, около моего старенького байка. Он — с мороженым. Я — без. Пристрастия к сладкому во мне никогда не было.              Опомнился он только к середине рожка. Посмотрел так недоверчиво, с подозрением. Сразу видно: совесть гложет, но делиться не хочется.              — А себе чего не взял?              — Не ем на ночь.              Хикару задумался. Вздохнул, как дитя. Впрочем, и правда дитя. Его возраст выдавали только редкие гусиные лапки в уголках глаз. У меня они редкими не были.              — Держи. Мне все равно двух шариков много.              Мы оба знали, что с учетом жадности. с которой он поглотил первую часть, верилось в подобное с трудом. Этот парень съел бы и три шарика, и четыре. То, что мне не хочется, звучало тоже.              Я забрал рожок все равно. Надкусил. Улыбнулся.              Отказываться невежливо. Не делиться — тем более. Круговорот вежливости, которая никому из нас на самом деле не выгодна, привела к тому, что вкус химозной мяты теперь растекся и в моем рту. Холодно.              Первые минут пять, пока я ем, слушая его болтовню.              — Три года на него только смотрел, представляешь? Выучил его расписание. Устроился даже работать в ту кофейню, в которую он каждое утро ходил за фильтром. Дрянь редкостная. Сколько раз пробовал — так и не понял, зачем люди его пьют. Горько ведь.              — Бодрит, наверное, — пожал плечами я, выдав минимум слов между попыткой откусить еще и проглотить уже съеденное. Просто чтобы показать, что мне интересно. Что слушаю.              — Меня лично бодрит только от гадкого вкуса. Но фильтр — все равно мой любимый напиток.              — Почему? Сам же сказал — гадкий.              — Ему нравилось.              В его взгляде расплылась такая нежность, что мне стало стыдно. Завидно. Вот бы на меня Хикару тоже когда-нибудь так посмотрел.              — Ты хороший парень. И партнер, наверное, тоже.              За это было стыдно вдвойне. Что я, пробывший в отношениях за всю жизнь какие-то жалкие полгода, о партнерстве мог знать? Я, даже в чувствах тому, кого действительно полюбил, не нашедший смелости признаться?              Позорище.              И я бы тонул в этом и дальше, как в трясине, из которой выхода нет. Если бы не его похлопывание по плечу и улыбка. Не на губах — в глазах.              — Ты тоже хороший парень. У тебя кто-нибудь есть?              Я замялся, как школьник перед девочкой на выпускном. Той, по которой сох всю старшую школу. Все-таки странная штука — возраст. Лет становится больше. Седых волос, кредитов, предостережений врачей после сезонной диспансеризации — тоже. А привычки все те же.              Что пятнадцать, что пять лет назад, что сейчас — все, что касается любви, тащить из меня приходится клещами.              — Да. Есть.              — Повезло ей. Или ему, — Хикари подмигнул. Мороженое начало вытекать из остатка рожка на пальцы, оставляя сладкие, липкие следы, и я поспешил его доесть. В один укус. — Я бы с ума от счастья сошел, если бы мой парень катал меня на байке.              Я улыбнулся. Любой приличный знающий мотоциклист меня за эту рухлядь бы застыдил. Этому, будто бы совершенно не стареющему, как мальчишка, парню было все равно, на сколько литров у меня мотор и сильно ли поцарапалась краска. Главное, что проехаться можно было с ветерком. Быстрее, чем на своих двоих уж точно.              — Тогда поехали кататься?              — Тебе не надо на работу? — он удивился. Я хмыкнул. Счастливый человек. Даже день недели какой сегодня не знает.              — Суббота уже.              Однажды, давным-давно, я встал так рано утром, что даже солнце еще не вывалило свой румяный бок за горизонт. Вычитал в каком-то детском журнале, что на рассвете из бутонов сбегают волшебные духи. Прячутся на день, чтобы люди их не увидели.              Никаких духов, разумеется, притаившись среди клумб ничего не подозревавшей соседки, я так и не увидел. Зато навсегда запомнил чувство восторга, переполняющее изнутри от наблюдения за тем, как раскрываются вместе с солнцем после ночного сна бутоны ее цветов.              Хикару сейчас реагировал на то, что мне совершенно не надо на работу и мы можем ехать кататься дальше, пока не устанем, точно так же. Раскрывался навстречу жизни, как те цветы.              Мы катались по скоростным магистралям вдоль и поперек. Ездили вдоль моря. Снова ели мятное мороженое — на этот раз в другом круглосуточном киоске, куда более промерзшее, что его совершенно не расстроило.              Мне даже удалось отмазаться от его вежливости во второй раз. По крайней мере так сначала казалось.              Жизнь — странная штука. Иногда думаешь, что все уже позади и ошибиться невозможно. Но когда наступил рассвет, вкус мятного мороженого настиг меня все равно. Потому что его рот был пропитан тем насквозь.              Мы целовались, как подростки. Смеялись, бегали по пляжу вперед-назад, и я снова и снова оставался в дураках. Хикару каким-то образом каждый раз удавалось в самый последний момент хохоча отпрыгнуть в сторону от накатывающей волны.              Мне — нет. Поэтому к грязным брюкам и измусоленной чужими пальцами потрескавшейся кожанке добавились еще и мокрые ботинки.              Хоть какие-то бинго к тридцати четырем собирать я все-таки научился. Впрочем, мне абсолютно искренне было на это плевать. Я прожил достаточно, чтобы понять: вещи, которые можно купить, на самом деле ничего не стоят.              Весь этот мир ценников вокруг — один большой обман. Потому что то, что обладало ценностью, а не ценой, купить за деньги было нельзя.              — Рэн!              Его смеющийся голос звенел громче, чем монеты в игровом автомате, пугал чаек и случайных прохожих на набережной. Бедолаг, которым, в отличие от нас, двух тридцатилетних дураков, в это утро куда-то было надо.              Он звенел в моей голове. И заставлял, как последнего идиота, улыбаться, ощущая, что рядом с ним я хочу быть настолько безответственным, чтобы соврать, что сегодня суббота.              Лишь бы это не кончалось и он продолжал кричать мое имя на весь пляж.       

***

      — Увези меня.              — Куда?              — Все равно. Главное отсюда.              Все равно так все равно. Мне тоже было без разницы, куда ехать.              Тем более я все и так знал. Автовокзал, игровые автоматы, скоростные развязки Токио, пляж. Это повторялось достаточно часто, чтобы в какой-то момент я перестал считать. Знание, в какой раз это происходит, только мешало мне искренне ему улыбаться.              Раз за разом лгать, что все это — впервые. Я не хотел Хикару пугать.               На самом деле — просто был сам трусом. Что тогда, пять лет назад, делая вид, что совершенно не замечаю, как этот очаровательный мальчишка высматривает меня из-за стойки каждое утро, что сейчас — когда в результате аварии его мозг ежедневно вычеркивал все воспоминания до того дня, как мы наконец-то сказали что-то большее чем:              «Вам как всегда?»              «Да, спасибо».              Я должен был продолжать играть свою роль. Уже выучил: любые попытки достучаться до тебя, объяснить, что тот парень из кофейни, ради которого ты усердно учился варить фильтр и есть я, приводят к ужасным последствиям.              — Опоздали.              — Как ты узнал, что я хочу именно сюда?              Карие радужки начали наполняться тревогой. Это было последним, что подходило сегодняшней теплой, июльской ночи. И этому красивому лицу тоже. Поэтому я поспешил.              — Потому что я люблю тебя.              Вырвалось из глотки так легко, что даже смешно. Я не мог сказать тебе этого в лицо в те единственные полгода своей жизни, в которые впервые действительно чувствовал себя счастливым. А теперь вот так просто?              Я пришел в ужас, увидев в глазах, кроме которых видеть не хотел ничего в принципе, эту беззащитную растерянность. Замер, как раненое животное. Трус. Слабак.               Позорище.              Ты внезапно замолчал. Подошел — снова, как и тогда, сделав первый шаг навстречу, когда делать его должен был я. Сел за спину. Вцепился пальцами в потрескавшуюся кожанку, уложил голову на плечо.              — Увези меня.              — Куда?              — Все равно. Главное отсюда.              Все равно так все равно. Мне тоже было без разницы куда ехать. Ключ зажигания провернулся — как всегда заметно скрипнув. Давно надо было с этим что-то сделать. Я просто продолжал поддаваться тому, что все должно оставаться таким, какое оно есть.              В последний раз.              Потому что я — слабак. И больше так не смогу.