Жаркое соперничество

Через три дня Антон понял, что находится в аду. Не в том аду, который он себе представлял — с вечными муками, огнем и скрежетом зубовным. Нет, это был ад куда более изощренный: ад ожидания, ад неопределенности, ад, в котором он знал, что Арсений теперь знает, и от этого ничего не изменилось. Они обменялись еще десятком сообщений в ту субботу. Коротких, нервных, больше похожих на перепалку, чем на разговор двух людей, которые только что признались в том, в чем боялись признаваться годами. Арсений Попов. 11:08 Тренировка в понедельник. Ты придешь? Антон Шастун. 11:09 Я всегда прихожу на тренировки. Арсений Попов. 11:09 Я про другую. Пауза. Антон смотрел на экран, чувствуя, как закладывает уши. Антон Шастун. 11:11 В каком смысле? Арсений Попов. 11:11 В прямом. Наша аренда на Крестовском. Сборы «Ястребов» с «Волками». Раз в месяц. Антон и забыл. Совместная тренировка двух команд — традиция, которую ввел новый спонсор, чтобы «повышать уровень конкуренции и взаимного уважения». На деле это был просто повод для журналистов пощелкать камерами и для игроков — лишний раз подраться. Антон Шастун. 11:12 Я знаю. Арсений Попов. 11:12 Тогда увидимся. И все. Три дня молчания. Три дня, в течение которых Антон прокручивал в голове каждое слово, каждую интонацию, каждый возможный смысл, который можно было вложить в это короткое «увидимся». Три дня, когда он ходил по квартире, как по минному полю, натыкаясь на собственные мысли, и Оксана, которая приехала в воскресенье «проведать больного друга», смотрела на него с таким выражением, от которого хотелось провалиться сквозь землю. — Ты влюблен, — констатировала она, сидя на его кухне и помешивая чай. — Я знаю, — буркнул Антон, уткнувшись лбом в столешницу. — И он влюблен. — Он сказал. — И ты теперь сидишь и страдаешь, вместо того чтобы… — Чтобы что? — Антон поднял голову. — Приехать к нему? Сказать: «Привет, я все эти годы притворялся, что ненавижу тебя, потому что боялся, что если подойду ближе, то не смогу уйти»? Звучит отлично, Окс. Просто блеск. Оксана помолчала, потом отставила кружку. — А почему ты боялся? — Потому что… — Антон запнулся. Потому что что? Потому что Арсений — капитан «Ястребов», их главный враг, человек, который всегда казался ему недосягаемым, холодным, собранным. Потому что Антон — это Антон: громкий, неуклюжий, слишком эмоциональный, тот, кто начинает драки на льду, а потом не может заснуть, потому что в голове крутится, не слишком ли сильно он его толкнул, не сделал ли больно, не… — Потому что я думал, он меня на дух не переносит, — выдохнул Антон. — Потому что я думал, что если он узнает, то просто… рассмеется мне в лицо. Или сделает вид, что ничего не случилось. Или будет использовать это против меня. — А он? — Он сказал, что тоже не может меня ненавидеть. Оксана посмотрела на него долгим взглядом, потом медленно улыбнулась. — Ну, и где тут проблема? — Проблема в том, что я не знаю, что делать дальше! — Антон вскочил, прошелся по кухне, схватился за голову. — Я три года выстраивал эту стену. Три года убеждал себя, что все, что я чувствую — это злость, раздражение, спортивный интерес. А теперь эта стена рухнула, и я стою посреди пустыря и не понимаю, куда идти. Оксана поднялась, подошла к нему, положила руки на плечи. — Ты идешь к нему, — сказала она спокойно. — Не завтра, не через неделю, не когда соберешься с духом. Идешь сейчас. Или, по крайней мере, перестаешь сидеть и ныть. — Я не ны… — Ты ноешь, — отрезала Оксана. — И это не к лицу хоккеисту, который вчера уложил на лед капитана «Ястребов» и даже не поморщился. Антон фыркнул. — Я поморщился. У меня потом все ребра болели. — Вот видишь. Ты можешь выдержать удар. Можешь выдержать и разговор. Она уехала через час, оставив его одного с мыслью о том, что завтра — понедельник. Завтра — тренировка. Завтра он снова увидит Арсения. И не будет знать, что сказать. ••• Лед «Арены-Север» пах морозом и озоном. Антон любил этот запах. Любил, когда коньки разрезают лед, оставляя за собой белые полосы, когда клюшка послушно ловит шайбу, когда тело движется быстрее мысли. На льду все было просто: есть шайба — забивай, нет — отбирай. На льду не было места сомнениям, страхам, этому проклятому чувству, которое сворачивалось клубком под ребрами. Сегодня лед не помогал. Он вышел на тренировку раньше всех, как всегда, когда нужно было успокоиться. Катал круг за кругом, чувствуя, как разогреваются мышцы, как дыхание выравнивается, как в голове становится чище. «Ястребы» должны были подъехать к десяти. Сейчас было без пятнадцати. Антон остановился у борта, снял шлем, провел рукой по мокрым волосам. В раздевалке слышались голоса — его команда уже собиралась. Сергей, наверное, опять спорит с Димкой о вчерашнем футбольном матче, тренер раздает указания, кто-то смеется. Обычный день. Обычный день, в который он вступает совершенно другим человеком. — Шаст, ты чего там замерз? — крикнул Сергей, появляясь на скамейке. — Иди разминайся нормально, а не по кругу наматывай. — Иду, — кивнул Антон, оттолкнулся от борта и покатил к центру. В этот момент двери на другом конце арены открылись, и в холодный воздух ворвался гул голосов, смех, топот коньков о резиновые коврики. «Ястребы». Антон не оборачивался. Он заставил себя смотреть вперед, на ворота, на пустую сетку, на синюю линию, которая была перед ним. Он чувствовал их присутствие — всей спиной, каждым позвонком, каждым нервным окончанием. — Шастун, — голос тренера вывел его из ступора. — Иди к своим. Он кивнул, развернулся и… …и столкнулся взглядом с Арсением, который только что вышел на лед. Тот был в полной форме — синий свитер с ястребом на груди, шлем зажат под мышкой, волосы еще сухие, лицо спокойное, как всегда. Ничего не изменилось. И все изменилось. Арсений смотрел на него несколько секунд — ровно столько, сколько нужно, чтобы сердце успело сделать лишний удар. Потом кивнул — коротко, по-деловому, и отвернулся к своей скамейке. Антон выдохнул. Нормально. Все нормально. Он просто кивнул. Просто… — Шаст! — снова крикнул Сергей. — Ты идешь? — Иду, — ответил Антон и покатил к своей половине, чувствуя, как между лопаток сверлит чужой взгляд. ••• Тренировка шла своим чередом. Две команды на одном льду — это всегда хаос. Сначала катались по отдельности, разминались, отрабатывали связки. Потом тренеры переглянулись, кивнули, и началось то, ради чего все это затевалось: двусторонка. «Волки» против «Ястребов». Пять на пять. Без правил, но с условием — без травм. Обычно это условие нарушалось на третьей минуте. Сегодня нарушили на второй. Антон получил шайбу на своей синей, повел в зону, чувствуя, как сзади нарастает прессинг. Он знал, что это Арсений — по дыханию, по тому, как клюшка ложится на лед, по тому, как воздух становится плотнее. Он не оборачивался, просто катил вперед, ускоряясь, уходя от захвата, и в тот момент, когда почувствовал, что сейчас его накроют, сделал резкий разворот, уходя в сторону. Арсений проскочил мимо, потеряв равновесие, но успел подставить клюшку, выбивая шайбу. Они столкнулись плечами, и Антон услышал короткий выдох — не боли, скорее досады. — Осторожнее, — бросил Арсений, уже восстанавливая равновесие. — Сам осторожнее, — ответил Антон, разворачиваясь в погоню за шайбой, которая ушла в угол. Они доехали до нее одновременно. Клюшки скрестились, лед брызнул из-под коньков, и на мгновение они оказались так близко, что Антон чувствовал чужое дыхание на своей щеке. — Отпусти, — сказал Арсений. — Первый отпусти. — Ты всегда такой упрямый? — Только с тобой. Слова сорвались сами, и Антон почувствовал, как Арсений на секунду замер. Потом клюшка двинулась, выбивая шайбу, и Антон не успел среагировать — шайба ушла к синей линии, к защитнику «Ястребов», и момент был потерян. — Отлично, — процедил Антон, отталкиваясь от борта. — Не злись, — услышал он за спиной. — Я не злюсь. — Злишься. У тебя уши красные. Антон машинально дернул рукой, поправляя шлем, и понял, что Арсений прав. Уши горели. И шея горела. И вообще все горело, потому что этот разговор, этот взгляд, этот спокойный, насмешливый голос выбивали его из колеи сильнее любой драки. Он резко затормозил, развернулся и в упор посмотрел на Арсения. — Ты издеваешься? Арсений приподнял бровь. — Нет. Просто констатирую факт. — Какой еще факт? — Факт того, что ты злишься, когда теряешь шайбу. И когда я оказываюсь рядом. И когда я говорю с тобой. Антон открыл рот, чтобы ответить, и в этот момент свисток тренера разрезал воздух. — Перерыв! — крикнул наставник «Волков». — Шастун, Попов, ко мне. Они переглянулись. Антон прочитал в глазах Арсения что-то вроде «позже», и это «позже» заставило его внутренности сжаться в тугой узел. — Что у вас за игра? — спросил тренер, когда они подъехали к борту. — Вы не на чемпионате мира, это тренировка. Хватит друг за другом охотиться. — Я не охочусь, — сказал Антон. — Я тоже, — добавил Арсений. Тренер посмотрел на них с таким выражением, будто они только что сказали, что лед — это вода. — Ладно. Шастун, ты сегодня в звене с Матвиенко и Козловым. Попов, ты с… — он махнул рукой, обозначая, что ему все равно. — Просто играйте. Без драк. Ясно? — Ясно, — ответили они одновременно, и Антон почувствовал, как это прозвучало слишком синхронно. Тренер еще раз посмотрел на них, покачал головой и отошел. Антон развернулся, чтобы уехать, но Арсений остановил его, коснувшись клюшкой клюшки. — Шастун. — Что? — После тренировки. Не уходи сразу. Сердце стукнуло где-то в горле. — Зачем? Арсений посмотрел на него — спокойно, прямо, без привычной холодной отстраненности. — Поговорить. И уехал, оставляя Антона одного посреди льда с клюшкой в руках и чувством, что мир снова перевернулся. ••• Второй период тренировки прошел как в тумане. Антон играл механически — отдавал пасы, выходил на броски, катался в зону, но мысли были далеко. Они крутились вокруг одного: «Поговорить». Что это значит? О чем он хочет поговорить? О том, что было в субботу? О том, что между ними происходит? О том, что Антон — идиот, который три года притворялся, что ненавидит человека, которого на самом деле хотел видеть каждую секунду? — Шаст, ты чего? — спросил Сергей, когда они менялись на скамейке. — Ты сегодня не в своей тарелке. — Все нормально. — Не похоже. Ты упустил две шайбы. — Я их не упустил, меня закрыли. — Тебя закрывает Попов каждую смену, и ты ему позволяешь, — Сергей посмотрел на него с подозрением. — Раньше ты от него не отставал. А сегодня… — Сегодня я играю по заданию тренера, — отрезал Антон. — Без драк, помнишь? Сергей хмыкнул, но спорить не стал. Антон знал, что Сергей прав. Он позволял Арсению закрывать себя. Не потому, что не мог уйти, а потому, что… потому что хотел быть рядом. Хотел чувствовать его дыхание на своей шее, слышать, как он дышит, видеть его из угла глаза. Это было неправильно. Это было глупо. Это было опасно — на льду такие игры стоят дорого. Но он не мог заставить себя оторваться. В конце тренировки, когда все уже собирали вещи и двигались к раздевалкам, Антон замешкался, завязывая шнурки на коньках. Он знал, что делает. Знал, что Сергей посмотрит на него с удивлением, когда поймет, что друг не идет за ним. Знал, что Димка крикнет «Шаст, ты чего там?» — и ему придется что-то ответить. Он ответил: «Я сейчас». И остался. Лед пустел. Скамейки пустели. Голоса стихали в коридорах, ведущих к раздевалкам. Антон сидел на бортике, чувствуя, как холод пробирается сквозь наколенники, и ждал. Арсений появился через пять минут. Он тоже не ушел со всеми — снял шлем, повесил его на клюшку и медленно покатил к центру площадки, делая вид, что проверяет лед. Но Антон видел: он ищет его. — Ты остался, — сказал Арсений, подъезжая. — Ты просил. — Я думал, ты не придешь. — Я всегда прихожу, когда ты просишь. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинцовая шайба. Антон почувствовал, как заливается краской, и ненавидел себя за это. Арсений остановился в двух метрах, снял перчатки, положил их на борт. — В субботу, — начал он, — ты написал, что не можешь меня ненавидеть. — Написал. — Я тоже не могу. — Ты уже говорил. — Я хочу понять, — Арсений посмотрел на него, и в его глазах не было привычного холода. Было что-то другое — что-то, от чего Антон забыл, как дышать. — Как долго? — Что — как долго? — Ты знаешь. Антон сжал пальцами край борта, чувствуя, как пластик врезается в ладони. Он мог бы соврать. Мог бы сказать: «Я не знаю, о чем ты». Мог бы развернуться и уйти, оставив этот разговор на потом, на никогда, на ту самую стену, которую он выстроил и которая теперь рушилась на его голову. Он не хотел врать. — С первого сезона, — сказал он, и голос не дрогнул. — С того матча, когда ты влетел в меня у борта и спросил, не ушибся ли я. Арсений замер. — Я помню этот матч. — Я тоже. — Ты тогда сказал: «Отвали, Попов». И ударил меня клюшкой. — Я испугался, — выдохнул Антон. — Я испугался, что ты увидишь что-то в моих глазах. Что поймешь. И я… я не хотел, чтобы ты понимал. Потому что если бы ты понял, я бы… Он замолчал, потому что слова кончились. Или потому, что их было слишком много, и они душили его, не давая сделать вдох. Арсений молчал несколько секунд, потом снял коньки, сел на бортик рядом с Антоном. Не близко — на расстоянии вытянутой руки, но достаточно, чтобы чувствовать тепло его тела. — Ты бы что? — спросил он негромко. — Я бы не смог притворяться дальше, — ответил Антон. — А если бы я перестал притворяться, то что бы у нас осталось? Только… это. А это было страшно. — Что — это? — То, что я чувствую. То, что я чувствую, когда ты рядом. Когда ты смотришь на меня. Когда ты говоришь со мной, даже когда ругаешься. Антон смотрел прямо перед собой, на пустой лед, на разметку, на ворота, которые казались такими далекими. Он чувствовал взгляд Арсения на своем лице — теплый, внимательный, без тени насмешки. — А сейчас? — спросил Арсений. — Сейчас не страшно? Антон повернул голову, встретился с ним глазами, и в этих глазах не было ничего, кроме света. — Сейчас страшно, — признался он. — Но больше нет сил бояться. Арсений медленно выдохнул, и Антон увидел, как напряжение, которое он носил в себе все эти дни, все эти годы, наконец-то отпускает. — Ты знаешь, — сказал Арсений, — я тоже боялся. — Ты? — Антон усмехнулся. — Ты никогда ничего не боишься. — Боюсь. — Арсений смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на улыбку. — Я боялся, что если подойду слишком близко, ты оттолкнешь. Боялся, что если перестану злиться, то перестану быть для тебя… значимым. Боялся, что все это время ты видел во мне только врага. — Я видел, — сказал Антон. — Но я видел и другое. Просто не хотел признаваться. — А теперь? Антон посмотрел на свои руки, сжимающие край борта. Потом на коньки Арсения, снятые и аккуратно поставленные рядом. Потом снова в его глаза. — А теперь я хочу, чтобы ты знал, — сказал он. — Все. Неважно, что будет дальше. Просто… знай. Арсений молчал долго. Так долго, что Антон начал считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять — и на шестом услышал: — Я тоже хочу, чтобы ты знал. Антон замер. — В том матче, — Арсений говорил медленно, подбирая слова, — я спросил, не ушибся ли ты, потому что… потому что не мог не спросить. Ты упал так, что у меня сердце остановилось. А когда ты ответил «отвали», я подумал: «Ну и хорошо. Так легче». — Легче — что? — Легче ненавидеть. Легче не думать о том, почему я ищу тебя взглядом на каждой тренировке. Почему я знаю твой номер на свитере раньше, чем свой. Почему, когда ты не выходишь на лед из-за травмы, у меня пропадает желание играть. Антон смотрел на него, не веря своим ушам. Все эти годы. Все эти годы они играли в одну и ту же игру — в ненависть, в соперничество, в холодную войну, которая на самом деле была просто… страхом. — Ты мог сказать раньше, — выдохнул Антон. — Ты тоже. — Я боялся. — Я тоже. Они смотрели друг на друга, и в этой тишине, нарушаемой только гулом вентиляции и далекими голосами уборщиков, рушилось все, что они строили годами. Стены падали, лед трещал, и мир переставал быть прежним. — И что теперь? — спросил Антон те же слова, что и в субботу. Арсений ответил не сразу. Он смотрел на Антона долгим, изучающим взглядом, потом протянул руку и коснулся его пальцев, все еще сжимающих борт. — Теперь, — сказал он, — можно перестать врать. Прикосновение было легким, почти невесомым, но Антон чувствовал его каждой клеткой. Пальцы Арсения были теплыми, сухими, с мозолями на ладони — такими же, как у него. Руки хоккеиста, которые умели держать клюшку, бить по воротам, отбирать шайбу. И еще — касаться. Антон перевел дыхание, медленно разжал пальцы, позволяя руке Арсения лечь сверху. — Я не умею по-другому, — сказал он. — Я не умею быть… мягким. Не с тобой. — Я и не прошу, — Арсений чуть сжал его пальцы. — Просто будь собой. — Собой — это злиться на тебя, огрызаться, кидаться на каждое твое слово. — Значит, будем злиться. — Это глупо. — Глупо, — согласился Арсений. — Но мы оба глупые. Антон усмехнулся, и смех вышел каким-то сдавленным, полусухим, больше похожим на выдох облегчения. — Я не знаю, как это работает, — признался он. — Как мы теперь будем… вместе? На льду, в жизни. Я не знаю. — Я тоже не знаю, — Арсений убрал руку, и Антон почувствовал, как холод возвращается на место тепла. — Но, наверное, можно просто… попробовать. — Попробовать что? — Не делать вид, что мы ненавидим друг друга. Антон посмотрел на него. Арсений сидел рядом, чуть склонив голову, и в его глазах не было ни вызова, ни игры. Только что-то новое, неизведанное, пугающее и манящее одновременно. — А если не получится? — спросил Антон. — Получится, — ответил Арсений, и в голосе его прозвучала уверенность, которая всегда была ему присуща — на льду, в игре, в жизни. — У нас получится. Антон хотел спросить, откуда он знает, но не спросил. Потому что знал сам. Знать это — чувствовать это — было так же естественно, как чувствовать лед под коньками, как знать, куда полетит шайба за секунду до броска. — Ладно, — сказал он. — Давай попробуем. Арсений кивнул, поднялся, надел коньки. Антон смотрел, как он затягивает шнурки — быстро, привычно, как делал это тысячи раз. И в этом движении было что-то до боли знакомое, родное, от чего защемило в груди. — Шастун, — Арсений поднял голову. — Что? — Ты не против, если я иногда буду называть тебя Антоном? Или Тохой? Или как-то еще, не только по фамилии. Антон почувствовал, как краснеет, и ненавидел себя за это. — Не против, — выдавил он. — Но не при всех. — Я понял, — Арсений улыбнулся — открыто, тепло, так, как Антон никогда не видел его раньше. — Идет. Он поднялся на коньки, взял клюшку и сделал круг по пустому льду, оставляя за собой белую полосу. Антон смотрел на него, и в голове было пусто — только этот свет, этот лед, этот человек, который теперь был не врагом. — Ты идешь? — крикнул Арсений с другого конца площадки. — Иду, — ответил Антон, вставая. Он надел коньки, затянул шнурки, взял клюшку и шагнул на лед. Лед принял его — холодный, твердый, настоящий. И когда он покатил к центру, к Арсению, который ждал его там, он понял, что все правильно. Что этот лед, эта арена, этот момент — все было к этому. Все эти годы были к этому. Они встретились на синей линии. Арсений протянул руку, и Антон, не думая, вложил в нее свою. — С почином, — сказал Арсений. — С чем? — С началом. Антон усмехнулся, сжал его ладонь и почувствовал, как тепло разливается по всему телу — от пальцев к запястью, от запястья к груди, от груди к лицу, которое, наверное, сейчас было пунцовым. — Ты опять красный, — заметил Арсений. — Заткнись. — Не могу, — Арсений улыбнулся. — Ты слишком смешной, когда злишься. — Я не злюсь, — огрызнулся Антон, но руку не убрал. — Знаю, — Арсений сжал его пальцы, потом отпустил, отъезжая на шаг. — Поехали, а то нас хватятся. Он развернулся и покатил к выходу со льда. Антон смотрел ему вслед, чувствуя, как улыбка расползается по лицу, как внутри все поет, как сердце стучит в ритме, который он не слышал уже очень давно. — Арс! — крикнул он. Арсений обернулся. — Антоном, — сказал Антон. — Ты тоже можешь называть меня Антоном. И, не дожидаясь ответа, покатил следом, чувствуя, как лед поет под коньками. ••• Антон Шастун. 14:23 Мы попробуем. Оксана Фролова. 14:25 Я знала. Антон Шастун. 14:25 Откуда? Оксана Фролова. 14:25 Ты счастливый. Это видно даже через экран. Антон посмотрел на свое отражение в темном экране телефона — растрепанный, с синяком под глазом, с ушами, которые все еще горели, и понял, что она права. Он улыбнулся. ••• Арсений Попов. 14:30 Антон. Антон Шастун. 14:30 Что? Арсений Попов. 14:31 Ничего. Просто пробую. Антон усмехнулся, убирая телефон в карман. Завтра снова тренировка. Послезавтра — матч. И на льду снова будут сталкиваться плечами, огрызаться, кидать злые взгляды. Потому что так надо. Потому что так принято. Потому что никто не должен знать. Но теперь, когда они встречались взглядами, в этих взглядах будет что-то новое. Что-то, что только для них двоих. Что-то, что делает лед теплым, а холод — не таким холодным. Антон вышел из раздевалки, закинул сумку на плечо и направился к выходу. У дверей он на секунду замер, оглядываясь на пустую арену, на лед, который уже затягивала пленка, на трибуны, которые завтра снова заполнятся шумом. Ему казалось, что он видит эту арену впервые. Или, может быть, видит ее по-настоящему — в первый раз. Он толкнул дверь, вышел на парковку и остановился. Арсений стоял у своей машины, прислонившись к капоту. Без формы, в джинсах и черной куртке, с влажными после душа волосами. Он не смотрел в телефон, не курил, просто стоял и ждал. — Ты опять меня ждешь? — спросил Антон, подходя ближе. — Опять, — кивнул Арсений. — Зачем? Арсений посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то — может быть, сомнение, может быть, надежда, может быть, то, что он тоже не умел называть правильными словами. — Хотел убедиться, что это не сон, — сказал он. Антон остановился в шаге от него. Ветер трепал волосы, где-то вдалеке сигналила машина, и город жил своей обычной жизнью. А здесь, на этой парковке, время замерло. — Это не сон, — сказал Антон. — Откуда знаешь? — Во сне я бы не стоял и не боялся сделать следующий шаг. Арсений усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. — А наяву? — Наяву  боюсь, — признался Антон. — Но, наверное, это нормально. — Наверное. Они смотрели друг на друга, и между ними было расстояние в один шаг — шаг, который они не решались сделать. Слишком много лет привыкали быть врагами. Слишком много лет учились держать дистанцию. — Знаешь, — сказал Арсений, — я думал, что если этот момент настанет, я буду знать, что делать. А теперь стою и не знаю. — Я тоже, — ответил Антон. Они помолчали. Ветер стих. Где-то далеко хлопнула дверь, и голоса уборщиков стихли в другом конце здания. — Может, не надо ничего придумывать? — сказал Антон. — Может, просто… будем как есть. — Как есть — это как? — Как сегодня. Играть друг против друга. Злиться на льду. А после… после встречаться на парковке и… и разговаривать. Арсений посмотрел на него долгим взглядом, потом медленно кивнул. — Звучит как план. — Глупый план. — Глупый, — согласился Арсений. — Но у нас получится. Антон улыбнулся. Улыбка вышла кривой, немного растерянной, но искренней. — Увидимся на тренировке, — сказал он, делая шаг назад. — Увидимся, — ответил Арсений. Антон развернулся и пошел к своей машине, чувствуя спиной взгляд, который теперь грел, а не жег. Он открыл дверь, кинул сумку на заднее сиденье и уже собирался садиться, когда услышал: — Антон. Он обернулся. Арсений стоял на том же месте, но теперь в его позе было что-то другое — расслабленное, спокойное. — Да? — Ничего. Просто хотел еще раз сказать. Антон кивнул, сел в машину, завел двигатель. В зеркале заднего вида он видел, как Арсений забирается в свою машину, как загораются фары, как белый кроссовер медленно выезжает с парковки. Он смотрел, пока машина не скрылась за поворотом, и только тогда выдохнул. Телефон завибрировал. Арсений Попов. 15:17 До завтра. Антон Шастун. 15:18 До завтра. Он положил телефон на пассажирское сиденье, выехал на дорогу и поймал себя на мысли, что улыбается. Улыбается, как идиот, глядя на серый питерский пейзаж за окном, на встречные машины, на светофоры, которые загорались красным в такт его сердцу. Все было по-прежнему. И все было иначе. Он ехал домой, в пустую квартиру, к холодному чаю и неразобранным вещам, но чувствовал себя так, будто только что выиграл самый важный матч в своей жизни. И, наверное, так оно и было.