Напарники

Они знали друг друга целую вечность. И всё равно между ними оставалась тысяча и одна история из прошлого — в те они предпочитали не соваться. Гермиона была старшим аврором. Малфой — лучшим боевым волшебником и разрушителем проклятий, на которого старый хрыч Муди только мог рассчитывать. Они никогда не стали бы чем-то большим, чем просто друзьями. Но Грейнджер всегда было чуть легче прикрывать спину именно ему, когда они вместе выходили на охоту. Они сработались. Оба — с отвратительным упрямством, оба — ни за что не позволят кому-то встать у них на пути. Но даже это не меняло главного. Эти двое были просто… напарниками. Грейнджер — жёсткая, вспыльчивая. Напарница опытная, надёжная: хоть в поле, хоть в бумажной волоките. Её дурацкие цветные заметки летали или висели на каждой свободной поверхности в отделе. Малфой, надо признать, справедливо полагал, что идиоты под её началом так и не удосужились выучиться грамоте. Он видел больше, чем показывал. И понимал куда больше, чем готов был признать. Он знал, когда она снова не спала ночь, ломая голову над безнадёжным делом. Знал, что после особенно тяжёлого дня она утром заварит чай масала, а вечер проведёт в блюз-баре. Знал, что когда у неё шла кругом голова от всей этой канители, которую они гордо именовали работой, ей лучше принести бумажный стаканчик мятного чая, тихо поставить на стол — и убраться подальше, пока не налетело. Она была изранена. Одинока. Это он тоже знал. Тяжело смотреть, как твоего напарника ломает, а тебя в тот раз рядом не оказалось. Грейнджер была не из тех, кто оценит гостя с пакетом льда и аспирином посреди ночи. Драко, честно говоря, тоже. Но это не значило, что он хотел смотреть, как она и дальше рассыпается. Они слишком часто оказывались на одних и тех же ежегодных балах и поминках, чтобы он мог совсем ничего не замечать. Если не годовщина Битвы за Хогвартс, то Хэллоуин — в их календаре всегда день тяжёлый. Если не Рождественский благотворительный бал в Святом Мунго, где у них обоих было слишком много новобранцев в отделении жертв тёмных проклятий, то находилось что-то ещё, такое же светлое и радостное. Он взял за привычку забиваться в дальний угол, потягивать безбожно дорогое шампанское и разносить присутствующих в пух и прах. Пока Грейнджер наконец не улыбнётся. Ради этого он и ходил. По крайней мере, для Малфоя цель была именно такой. Между ними никогда не было ничего, кроме этой глухой, надёжной партнёрской связи. Он не хотел разрушать хрупкую дружбу, выложив всё, что накопилось. Потому он выжидал. Размышлял. И оставался рядом, когда больше никого не было. Она ненавидела жалость. Ей не нравилось чувствовать, что она в нём нуждается, и видеть, как он вбил себе в голову, что обязан её защищать. Они ругались. Он молчал. Он снова и снова пытался объяснить, что в этом партнёрстве они равны. А пока — наблюдал. Был терпелив. Взамен она делала то же самое. Они дурачили друг друга. И самих себя. А потом они потеряли половину команды. Обычная маггловская бомба в центре Лондона. Он никогда не забудет её взгляд в тот день. Такой же был у его отца перед тем, как его приговорили к поцелую дементора. Он отложил это — на потом, когда будет безопасно, — и с головой ушёл в расследование. А Грейнджер рассыпалась. Она держала щиты окклюменции, не показывала ни единой трещины. Но Малфой слишком хорошо её знал, чтобы ничего не заметить. В ту пятницу лило как из ведра. Он потягивал кофе и смотрел какой-то маггловский триллер — привычка, привитая Поттером, — когда в дверь настойчиво постучали. Он не удивился, открыв и увидев Грейнджер. Мокрая, продрогшая. Выражение лица её было совершенно потерянным, и волосы торчали в разные стороны, будто на неё по пути обрушился ураган. — Малфой, я… — Заходи. Он отступил, пропуская её внутрь. Закрыл дверь. Она сделала шаг — нерешительно, молча. Он протянул руку, подождал, пока она стянет промокший плащ, встряхнёт его, передаст ему. Буря обнажила в ней ту самую робкую, тревожную сторону, которую он не видел уже много лет. Руки слегка подрагивали, когда она пересекла комнату и остановилась напротив. — Я… прости, что испортила вечер и всё такое. Просто не могла больше оставаться в одиночестве. — Брось, Грейнджер. Я твой напарник. Моя работа — прикрывать тебя. Сходи в душ, я приготовлю чего-нибудь горячего. Ты с прошлой недели, наверное, ничего не ела. Он снял чайник с плиты, достал две чашки. Обернулся — и увидел, что она смотрит на стойку с таким потерянным видом, что он чуть не спросил, в чём дело. Но потом она посмотрела на него, и он понял: она даже не заметила, что он ставит чай. Потрясённая. Сбитая с толку. Испуганная. Растерянная. Сердце болезненно сжалось — от жалости к ней. К ним обоим. У Гермионы всегда была гордость. Она могла всё, что задумала, и не привыкла сдаваться. Но она слишком сильно привязывалась к людям. И каждый раз это её ломало. Она глубоко вздохнула и ушла в душ. Он занялся ужином. И сквозь шипение сковородок услышал — из гостиной, глухо, навзрыд. Бросил всё и бросился туда. Она сидела, съёжившись на его огромном диване, и плакала. Он опустился рядом, осторожно погладил по голове, пытаясь унять дрожь. — Послушай, — сказал тихо. — Я здесь. Я с тобой. Можно горевать, понимаешь? Со мной можно быть слабой. Я рядом… — А ты кто, Малфой? — прошептала она, размазывая слёзы. Он усмехнулся уголком рта и вытер их. — Не надо так. — Грустно улыбнулся. — Я тот, кто не подведёт. Я твой напарник, помнишь? Сказал это так, будто этим можно было объяснить всё. Она смотрела на него долгие мгновения. Вспоминала, как она — женщина из стали — колебалась перед его дверью, прежде чем постучать. Дождь заливал всё вокруг, она жевала тысячу мыслей в секунду. А он просто впустил её. И тогда она сама потянулась в его раскрытые объятия. И впустила его. В это короткое мгновение она позволила себе поверить, что всё в порядке. Что, возможно, даже такая, как она, может впустить кого-то в свой мир, показать свою тьму. И довериться, больше не задаваясь лишними вопросами. И на этот раз она решилась — без оглядки. Она была просто женщиной, которая горевала, в объятиях своего… друга. Коллеги. Напарника. Того, кто оставался рядом, сколько бы ни прошло лет. Кто прикрывал её спину и спасал жизнь. Кто всегда уважал её границы — пока она сама не распахнула ему объятия. Сейчас он был сильнее. И она уступила. Он был её напарником. И этого хватало. Конец.