Триста минут на подумать: город Цзыгуань Чжень

      Их обувь промокла до нитки, а вода давно перестала казаться мокрой. Она стала частью одежды, шерсти, кожи и даже мыслей. Стоило наступить в очередную лужу, и разницы уже не ощущалось. Ноги сводило от холода.       Очертания тропы утонули в грязи. Мокрая земля смешалась с опавшими потускневшими листьями и тяжелыми комьями липла к подошве. Черные тучи стояли на месте. Ветер отсутствовал и не гнал их вперед, а представление о том, который сейчас час, исчезло, как только семеро покинули провинцию Хэнань. Полумрак преследовал их весь путь по Шаньси: с момента переправы водопада Хукоу до глубин сосновых лесов на севере провинции. А с наступлением ночи тьма стала совсем непроглядной. Даже сосны впереди возникали не деревьями, а смутными тенями. Казалось, лес то расступается, то снова смыкается вокруг тропы.       Они уже не бежали. Чем глубже в Шаньси и ближе к границе империи, тем сложнее давались шаги. Не потому что было страшно, а потому что не было сил.       — Мастер Шифу, — вяло крикнул Обезьяна, замыкающий группу с конца. — Уже темнеет, может, сделаем привал? Мы все равно выйдем из леса раньше, чем предполагали, а пока есть где кости кинуть и дрова найти, нужно воспользоваться. Уверен, что не только мне элементарно хочется поесть и просушить одежду!       Тигрица шла чуть спереди, что не помешало Обезьяне услышать ее смешок.       — Ты правда веришь, что вот это возможно просушить…       Тигрица сжала рукав кимоно, и из него прыснула вода. Капли разбились о грязь и мгновенно исчезли среди сотен других.       — …за два часа пребывания у костра? Нам и дня не хватит при такой-то погоде.       — Такого же мнения, — Богомол укоризненно взглянул на Обезьяну с плеча Тигрицы. — Ты либо оптимист, либо давно не был в походах.       — Не знаю, кто я там для вас, но поступить так, как я предлагаю — во благо всей команде. Цзыгуань Чжень и стена никуда от нас не убегут. Опоздать на пару часов — всяко лучше, чем носить в карманах воду еще бог знает сколько!       — Я хоть и без одежды, — усмехнулась Гадюка, что ползла рядом с Журавлем. — Но тоже знатно продрогла.       Обезьяна воспрял духом. Но ненадолго.       — Остановиться сейчас — только зря потерять время.       Холодный ответ мастера Шифу, идущего впереди, прозвучал как очевидное «нет».       — Тучи сгущаются. Пока разведете костер, начнется дождь. Тропу смоет с концами, а мы не увидим дальше своего носа до самого рассвета. В итоге, в пустую будут потрачены и силы, и время.       У щеки мастера пронеслась холодная воздушная струя. И она только добавила вескости его словам. Поднимается ветер.       — Дотерпите до выхода из леса.       Большего мастер их не удостоил. Ответ был ожидаемым, но от этого не становился менее разочаровывающим.       Почва под ногами слегка задрожала. Волоча ватные ноги, По с волнением посмотрел на небо, что последний час гремело без остановки. Каждый новый раскат казался ближе предыдущего, словно буря медленно нагоняла их по пятам.       Нефритовый дворец сталкивался с непогодой разной силы: и с полыхающим солнцем, и с градом, размером с монету, и с ветром, что сбивал черепицу с крыши и валил деревья. На то он и Нефритовый дворец.       Здесь же, в нескольких днях пути от долины Мира, с ними не было ни стен, ни тепла, ни сухого клочка земли, чтобы поспать. Только дорога, холод и мешки, что стремительно пустели. Воды и еды, которую собрали им в путь слуги, почти не осталось. В их распоряжении только две фляги воды, горсть целебных трав, масла, пара хлебных лепешек и пирог господина Пинга, отданный при прощании, и уже не факт, что годный для употребления. Мешок-то насквозь мокрый и сырой.       — Город Цзы уже близко, — продолжил мастер ровным голосом, не замедляя шаг. — Выйдем из леса, настигнем овраг, и будете отдыхать со спокойной душой до прихода солдат.       — Но ведь командующий Ван тоже пойдет по этой дороге, — крикнул Обезьяна, начав отставать. Ноги совсем не шли по глине и земле. — Разве так критически важно разбивать лагерь в предместье Цзы? Не будет ли логично остановиться раньше и передохнуть, пока позволяет погода и не исчезла полностью видимость?       Мастер затормозил, от чего дрогнул весь строй. Но не успел он развернуться, как кто-то добавил:       — Я согласен.       Журавль столкнулся с Шифу извиняющимся измученным взглядом, и это сработало. Мастер не ожидал, что его опередят, и запнулся на полуслове.       — Разминутся с командующим Ваном будет невозможно, даже если остановимся, не достигнув назначенной точки. Да и верится, если честно, с трудом, что тысяча солдат из провинции Цзянси прибудет раньше нас и начнет приготовления.       Мастер Шифу замер, переваривая сказанное. В его уме тяжело укладывалась данность, что не знающая равных выносливость его учеников решила кончиться сейчас, когда до цели оставалось несколько ничтожных десятков ли по прямым лесным дорогам. Неужели холод и голод, давно пройденные этапы их воинского пути, вдруг вновь стали испытанием? Острый взгляд Шифу смягчился и задумчиво ушел в сторону.       Грохот грома, к которому он уже привык, не внушал ни доверия, ни чувства, что ситуация под контролем. С непогодой такой силы Шифу сталкивался лично лишь однажды, и потому с каких бы сторон ни смотрел на идею разбить лагерь раньше, язык не поворачивался дать добро. Серьезные миссии, как правило, не терпят импровизацию и отстранение от плана без острой нужды, а таковой он не видел, как бы ни пытался. Все страшно замерзли, промокли и устали. И он в том числе.       Но чутье и многолетний опыт велели идти дальше, чтобы завершить путь до наступления темноты и окончательного ухудшения погоды. Ведь та, что преследует их всю дорогу в Шаньси, обязательно разбушуется, а лица По и Пятерки и так едва были узнаваемы во мгле. Овраг же, над которым возвышался мост в город Цзыгуань Чжень, с обеих сторон состоял из каменистой породы и земли вперемешку с песком. В силу местности с уклоном вода там задерживается хуже, твердая почва препятствует образованию под ногами месива, а пространство над головой обеспечивают не шаткие сосны, регулярно ломающиеся у всех на глазах, а устойчивые кедры.       Из чего можно сделать вывод, что добраться до оврага до начала очередного кошмара звучит как единственное разумное решение. Но с одним мастер Шифу согласился. Неизвестно, ждут ли их союзники, и вообще настолько они близко. Как неизвестно и то, удастся ли им отдохнуть после объединения их групп.       — Солдатам в доспехах при всем желании не идти с нами в ногу, мастер, — продолжил Журавль, остановившись рядом с Шифу. — С ними караваны с припасами, оружие и сотни пушек на колесах. С тем болотом, во что превратились дороги в Шаньси, им суждено прибыть к оврагу к глубокой ночи, если не к утру.       — И это не говоря о том, что они точно делали остановки, чтобы поесть, поспать и перегруппироваться, — Обезьяна сравнялся с остальными и протер мокрый лоб. — У нас в запасе, может, не день, но точно около двенадцати часов. Будет разумно разбить лагерь сейчас, решить вопрос с укрытием от дождя и набрать дров, пока те хоть сколько-то сухие. А там уже разберемся по ходу дела и с одеждой, и едой, и с отмороженными пальцами.       Богомол машинально потер клешни, будто только сейчас вспомнил о холоде.       По не остался в стороне.       — С едой надо что-то придумать, да. Сейчас шанс найти парочку грибов куда больше, пока совсем не стемнело. Иначе, теми остатками, что у нас есть, — По уныло ощупал бесформенный мешок, предназначенный для их еды, — мы вряд ли перебьемся.       Мастер выслушал аргументы, что один за другим звучали за его спиной, и устало вздохнул. Внутри него развернулась борьба. Предчувствие опасности против банальной физиологии. Он сам не спал вторые сутки, промок до нитки и нормально не ел. В таком состоянии от привала сложно отказаться. Но мысли о цзянши…       Из необходимости что-то сиюминутно предпринять мастер выдернул себя из водоворота тревог и включил логику. Он поднял голову и не менее усталым взглядом встретился с глазами ребят. Как бы ни было тяжко принять это решение, все шло к тому, что Пятерка и По действительно правы.       — Будь по-вашему.       По строю будто прошла невидимая волна. Обезьяна опустил голову и облегченно выдохнул, что-то шепча одними губами. Тигрица расправила плечи. Журавль перестал мысленно считать оставшиеся шаги.       Мастер Шифу смахнул с глаз воду, стекающую с бровей и лба. За весь путь он привык, что выглядит, как утопленник из озера.       — Обезьяна и По, — серьезно сказал он, — вы оставляете вещи и идете за дровами. В глубь леса ни в коем случае не заходить. Из виду друг друга не упускать. И как можно больше старайтесь не шуметь. Не в наших интересах выдать свое местоположение под конец пути.       На устах засуетившихся парней промелькнула улыбка. Мешки с их плеч тут же попадали на землю.       — Не бойтесь, мастер, не потеряемся.       — Да и лесных духов вряд ли интересуют такие как мы.       — Духов — нет, — сказал Шифу. — В этом и проблема.       По и Обезьяна переглянулись. Их попытки высмеивать происходящее теперь были в шаге от реального волнения.       — Почему?       Мастер Шифу перевел на них серьезный взгляд. Не входило в его планы нагнетать обстановку раньше времени. Но в их случае не помешает излишняя настороженность.       — Потому что если командование располагает верными сведениями, наши враги — цзянши. Просто потеряться в лесу, куда могли бежать силы противника — наилучший для вас исход из всех возможных.       Несколько секунд стояла тишина, нарушаемая лишь шумом дождя в кронах деревьев. В переглядке, которой обменялись парни, читалось скорее недоумение, чем тревога. Будто оба пытались понять, ослышались они или мастер действительно сказал слово «цзянши».       Но ничего не произошло. Никто не побледнел. Никто не напрягся. Обезьяна приоткрыл рот, словно собирался уточнить, шутит мастер или нет, но вовремя передумал. Даже По выглядел скорее озадаченным, чем напуганным. Он нахмурился, пытаясь понять, то ли сказал мастер, что собирался, ведь за последние дни все устали настолько, что странные слова уже никого не удивляли. Но как бы он ни думал, слово «цзянши» звучало неуместно и выбивалось из всех контекстов. Настолько неуместно, что разум сам отказался цепляться за него.       — Идите. Погода ждать не будет.       По и Обезьяна кивнули и трусцой побежали к лесу. Когда они отдалились, По все же наклонился к Обезьяне:       — Он ведь правда сказал «цзянши»?       — Надеюсь, что нет, — тихо хмыкнул тот. — Я склонен думать о дровах, тепле и еде, чем о загадочных мертвецах из старых легенд. Слишком уж реальны холод и голод, чтобы бояться сказок.       — Мда, — протянул По, — на что только не способны бессонные ночи.       Мастер проводил их взглядом, печально мотая головой. Ноги Обезьяны и По заметно подкашивались и путались от усталости и грязи на дороге, но мысль о тепле костра, еде и возможности вздремнуть придала им сил. Всего несколько минут назад каждый шаг давался через силу, а теперь оба почти забыли об усталости. Удивительно, как быстро организм вспоминает о жизни, стоит только замаячить надежде на отдых.       Под шорох опавших веток и повеселевших голосов, отдаляющихся в роще деревьев, мастер осмотрелся. Впервые за весь день строй распался. Никто никуда не спешил. Не было нужды следить за темпом впереди идущего или заставлять себя двигаться дальше вопреки усталости. Пусть всего на час-другой, но дорога наконец отпустила их.       Внимательный взгляд мастера остановился на двух поваленных соснах и трех других, что все еще стояли, но треснув и накренившись друг на друга. Участок земли под ними не превратился в месиво из листвы и грязи, а поскольку в нынешних условиях это роскошь, найденное место выглядело как потенциальное убежище. Разумеется, до первого порыва ветра.       — Гадюка, Богомол, — мастер указал на силуэты деревьев, не устоявших перед непогодой, — под теми соснами организуйте нам сухое место и перенесите остатки припасов. По возможности отыщите все, что нужно для розжига костра. Если не получится, нарвите бинтов, они в мешке Обезьяны.       — Поняли, мастер.       — Сделаем.       Богомол тут же спрыгнул с плеча Тигрицы и едва не увяз по самую голову в плотных комьях грязи.       — Ненавижу дождь.       — Ты ненавидишь все, что не похоже на теплую кухню, — с улыбкой заметила Гадюка. — И мы так с тобой похожи.       — Тигрица, Журавль.       Те прервали диалог и подняли головы почти одновременно. Они уже догадались, какое поручение услышат следующим.       — Опустошите мешки от всего лишнего и следуйте за мной.       В небе громыхнуло, а мастера разделились и разошлись в разные стороны. Гадюка и Богомол направились к соснам, в то время как Тигрица и Журавль пошли вслед за Шифу. По коже пробежал холод — их мокрую одежду обдало слабым ветром.       — Осмотрим местность, — сказал Шифу, переступая через грязевые волны. — Времени у нас мало, так что попусту не глазейте по сторонам. Если увидите что-то подозрительное, немедленно сообщите мне. Действуем без лишнего шума.       Тигрица невольно повела плечами. Мокрое кимоно неприятно прилипло к шерсти еще несколько часов назад и теперь казалось второй кожей. Промозглый воздух лип к лицу. Грязь противно скользила под подошвой.       Здесь было заметно темнее, чем на дороге. Ветки сосен переплетались над головой, превращая небо в сплошное черное полотно. Даже вспышки молний с трудом пробивались сквозь густые кроны. Каждый шаг сопровождался тихим чавканьем грязи.       — Вы сказали, что наш враг — цзянши, — начала Тигрица, быстро шагая следом. — Это же те, о ком я думаю? О прыгающих мертвецах?       Мастер ответил не сразу. Лишь отвел в сторону очередную ветку и продолжил идти, словно надеялся, что вопрос растворится сам собой.       — Да, — все же сказал он. — Вполне вероятно, что мы столкнемся именно с ними.       Тигрица неожиданно тепло усмехнулась. За весь день на ее лице появилось что-то кроме усталости и сосредоточенности.       — Помню, как вы впервые рассказали мне ту легенду.       — Легенду о том, как цзянши, могуй и яогуай…       — Да-да-да, — с улыбкой подхватила Тигрица, — именно ее.       Уголки ее губ дрогнули сами собой. Воспоминание оказалось неожиданно живым.       — А ты помнишь, как потом неделю не могла уснуть и будила мастера Угвэя?       Несмотря на мрак и дождь, в голосе мастера на мгновение мелькнуло что-то почти похожее на прежнее тепло. Тигрица уклонилась от ответа, посмеявшись.       — Я вот хорошо помню. Эти бессонные ночи.       — Простите, мастер, — сдержанно улыбалась Тигрица. — Я думаю, для большинства детей такие истории заканчивались вместе с детством. Я не стала исключением.       — Ты права как никогда.       Но тут Журавль резко затормозил.       — Постойте-постойте.       Из-под его ноги брызнула грязь. Тигрица и Шифу остановились и одновременно посмотрели на парня, сбитого с толку.       — Что-то я ничего не понимаю, — взгляд Журавля носился туда-сюда от Шифу к Тигрице. — Прыгающие мертвецы цзянши? Те самые из легенд о воскрешениях и даосском священнике с колокольчиком?       — Ну да, — ответила Тигрица, пожав плечами. — Каждый в детстве слышал эту байку. Даже По.       — Вот именно, что байку, — Журавль посмотрел на Шифу озадаченным взглядом. — Мастер, вы же сейчас не хотите сказать что верите в нее?       Тигрица перевела взгляд на Шифу. Улыбки на ее лице тут же не стало. Ведь именно с этого момента разговор перестанет быть теплым воспоминанием из ее детства.       — Я верю не в байки, Журавль, а собственным глазам, — отрезал тот и отвернулся, продолжая идти. — Цзянши — не детская страшилка. В том-то и дело, что они реальны.       В тяжелой тишине было сложно дышать. Будто вместе со звуком исчез и сам воздух. Журавль не осмелился заговорить. Мастер Шифу шел дальше и явно придавался воспоминаниям, а судя по тому, как мрачнел взгляд его голубых глаз, те были не из приятных.       — Даже более чем.       Гром раздался со стороны города Цзы — далекий, но устрашающе громкий.       — Вперед.       Журавль шумно выдохнул и поправил съехавшую с плеча лямку мешка. Разговор оставил после себя странное чувство. Словно они заглянули в дверь, которую мастер предпочел бы никогда не открывать. Тигрица коснулась Журавля — его взгляд поднялся. Между ними возникло понимание, но было оно не долгим. Нужно идти дальше.       Они последовали за Шифу дальше в лес. Оба понимали, что для расспросов не время и не место. А то, что вопрос о цзянши первым прозвучит за ужином у костра, стало само собой разумеющимся. Тигрица с трудом представляла, как будет наблюдать за Журавлем, что вплоть до ужина будет преумножать в голове тревогу, и вырвалась вперед.       — Мастер Шифу, — снова заговорила она, хоть и корила себя от мысли, что становится надоедливой. — Ваши слова звучали неоднозначно. Я так понимаю, сведения о цзянши еще не подтверждены?       — Нет. Но на последнем собрании в Лилиане город Цзы был единственной темой для обсуждений. Тогда мастер Чао выдвинул предположение, которое и насторожило правящую династию и главнокомандующего.       — Но ведь с предыдущего ноября ходили слухи, что дело в монголах.       — Это правда. Губернаторы провинций Хубей и Цзянси по сей день убеждены на сто процентов, что монгольская династия Юань не уймется, пока Чжу Юаньчжан жив. Их можно понять.       — Беспокойства в тех регионах уже ни для кого не новость.       — Если Свирепой Пятерке постоянно доводилось иметь дело с набегами кочевников, то что говорить о вас, наших последователях. Даже По в новогоднюю ночь спросил у меня, что слышно о происходящем на северных границах. Но мне бы самому не помешало знать ответ на его вопрос.       Мастер наклонился и поднял что-то с земли.       — В любом случае, нынешние монгольские племена никогда не представляли угрозы, достойной внимания половины мастеров Китая. И то, что Его Величество созвал почти весь совет с их учениками в Цзы, не может не навевать мысли о худшем.       — Да, — вздохнула Тигрица и присмотрелась.       Мастер протер находку о рукав и раскрыл пальцы, разглядывая… маленький грецкий орех. В лесах Шаньси огромное количество грибов, ягод и полезных трав. Нет ни одного купца или знахаря, что не прославлял бы природное богатство этих мест. Но грецкие орехи опадали в конце октября в сезоны дождей и быстро портились от влаги и грибка. Найти их в груде веток и листвы нелегко и долго, и потому наблюдательность мастера поразила Тигрицу. А то, что он сделал после, вовсе заставило улыбнуться.       — Кем бы ни был наш враг, нужно набраться сил и подготовиться.       Его рука протянулась к ним с Журавлем. В развернутой ладони лежало две половинки очищенного ореха. Журавль был в замешательстве не меньше, чем Тигрица, но все же принял предложение мастера самостоятельно. Орех оказался неожиданно сладким.       На какое-то время разговор о цзянши отступил на второй план. Появилось дело. А с делом всегда становилось проще.       — Тигрица?       Кошка усмирила смущение, ускорила шаг и сровнялась с учителем.       — Да, мастер.       — Мы с тобой займемся поисками еды и воды, — мастер повернулся, — Журавль?       — На мне травы.       Шифу кивнул.       — Отлично.       — В моем мешке пустые фляги, — Тигрица вынула несколько. — Если позволите отлучиться от вас на несколько ли, смогу вернуться с запасом, которого хватит на все наши текущие нужды.       Тигрица уже знала, какой взгляд сейчас увидит, и не ошиблась. Мастер молча посмотрел на нее, и в его взгляде не читалось ничего кроме неодобрения.       — Тигрица.       — Если в радиусе не найду ручья или рудника, обещаю, что дальше не продвинусь и вернусь.       Мастер отвернулся, но, поскрипев зубами, все же ответил:       — Несколько ли, Тигрица. Не более.       Тигрица кивнула и начала готовиться.       Слова о существовании цзянши навязчиво крутились у Журавля в голове. Отвлечься — не помогло. Мысли о цзянши никуда не делись. Они лишь отступили на шаг, затаившись где-то на краю сознания. Возникло желание кардинально переключиться и не нести тяжесть будущего, которому не факт, что суждено произойти, но в том и суть тревоги — что бы ты не делал, мысли живут своей жизнью.       Журавль выдохнул, убеждая себя, что чувствует, как волнение становится тише, и стал осматривать все, что попадает под ноги. В частности, растения и ветки. Задачей их короткой вылазки было собрать максимум необходимого для завершения пути в город Цзы, и Журавль, будучи неплохим знатоком целебных трав, был только рад найти себе занятие. Так троица, поглощаемая тьмой, постепенно разошлась в разные стороны.       Сперва их разделяли несколько шагов. Потом десяток. Затем между ними начали возникать стволы деревьев, кустарники и занавесы из мокрых ветвей. Они все еще слышали друг друга, но уже не видели постоянно.       — Тигрица, — окликнул Журавль и подбежал, когда девушка уже прикрепила к поясу мешок и собиралась выдвигаться. — Постой.       — Что такое?       — Травы были у тебя?       — Да, оставила Гадюке и Богомолу, а что?       — Что там с запасами? Чего не хватает?       — Закончился только астрагал и коптис.       — А ягоды годжи?       — Их пока достаточно.       — С ягодами годжи будьте очень осторожны.       Оба настолько увлеклись разговором, что не заметили его приближения. Шифу возник из полумрака почти бесшумно, словно всегда стоял рядом. В его ладонях ютилась целая горсть грецких орехов.       — Рвите спелые и только убедившись, что не ошиблись. Перепутаете ягоди годжи с дафной или ардизией, и пострадают все.       Те молча кивнули, глядя в глаза мастеру. Он исчез среди деревьев так же неожиданно, как появился. Еще несколько секунд до них доносился тихий хруст веток под ногами. Потом лес поглотил и этот звук.

***

      Обезьяна что есть силы уперся ногой в толстую ветку. Несколько секунд давления и помощи руками, и та наконец треснула.       — Признайся честно, По, — громко прыснул парень, скидывая две увесистые половины в общую кучу дров, — став Воином Дракона, ты допускал мысль, что рано или поздно окажешься здесь?       — Под словом «здесь» ты подразумеваешь глушь, в которой нет даже гнилого мухомора?!       Обезьяна рассмеялся и посмотрел в сторону, где бродил По. Вернее, на ту часть тела, что торчала из-за поваленного бревна. Попытки друга добыть им пропитание, как можно было понять, успеха не имели. Время от времени из-за бревна доносилось недовольное сопение и шелест листвы, и, судя по звукам, очередной гриб снова оказался веткой, камнем или плодом воображения.       — Ну, типо того, — Обезьяна достал из кармана нить из мешковины и направился к следующей цели — опавшей верхушке сосны. — Я имел ввиду, что мастеров совета и Воина Дракона чуть ли не в первых рядах отправляют в гущу кровопролития, если такое назревает. В очередной раз взбираясь по лестнице в тот день, когда Шифу тебя вышвырнул, ты думал об этом? Ты понимал, что его избиения и наши подколы — это меньшее из зол?       — Признаться честно, я не успевал тогда о чем-то думать.       По выпрямился из-за бревна, потер затекшую поясницу и снова присел. Ничего. Даже намека на грибы.       — Тем более о будущем.       — То есть, ты не был готов к сражениям куда опаснее чем с Тай Лунгом? В Гунмене? А к настоящей войне и подавно?       — Знаешь, четыре дня непрерывных блужданий по лесам и горным хребтам помогли мне понять, что я согласен на все кроме голодовки. Не уверен, что в те годы было бы иначе.       — И то правда. Я такой голодный, что готов отгрызть кому-то ногу, — отломанные ветки Обезьяна связал нитью и оставил рядом. — По, а это правда, что после первой тренировки ты ушел грустить под Персиковым деревом и уплетать за обе щеки?       — Не правда.       — А инцидент с кухней? Мастер Шифу так и не сказал, почему она была в ремонте.       — Слушай, чего ты пристал?       — Потому что заняться больше нечем, — честно ответил Обезьяна.       Обезьяна побродил вокруг да около, остановился, глядя на собранное количество дров, и пришел к выводу, что их должно хватить. Ничто не мешает пополнить их запас и позже во время привала. Дабы не маяться без дела, Обезьяна захотел осмотреться. Может, хоть ему удастся отыскать грибов.       — По, скажи честно. Тебе стало страшно, когда мастер сказал о цзянши?       — Бояться выдуманных бабаек не в моем стиле. Нашел труса.       На самом деле слова Шифу По тоже запомнил. Просто признаться в этом сейчас означало бы проиграть спор еще до его начала.       — А может и нашел, — улыбнулся Обезьяна, пошеркав ногой по подозрительному бугорку. Просто грязь. Грибов нет. — Мы-то с ребятами много где побывали, и в их бесстрашии я уверен. Ты же хоть и Воин Дракона, но с точки зрения опыта все еще птенец из яйца.       — Оой-ой-ой, видели они многое. Ничего страшнее Борова не помню почему-то, хотя я где-то читал, что у птенцов хорошая память.       Обезьяна посмеялся, помотав головой и продолжив ходить у кустов и деревьев.       — Не веришь мне.       По наконец выбрался из-за бревна целиком. С пустыми руками.        — Ну, твое дело. Разведем костер, напомню тебе, что спросить у Тигрицы и Шифу первым же делом.       — Да-да, я обязательно спрошу. Например, о том, как так вышло, что пятерка самых бесстрашных и опытных не смогла накидать за шиворот хотя бы Тай Лунгу.       — Хотя бы Тай Лунгу?! — резко повернулся Обезьяна. Несколько капель дождевой воды слетели с его шерсти. — Хотя бы Тай Лунгу?! Ты сам себя слышишь?       — Да, вполне. Я же с ним разобрался.       Обезьяна даже остановился. Будто искал слова, которые звучали бы не как оправдание.       — А тебя не смущает, что с ним даже Шифу не справился? Не говорю уже о тысячной тюремной армии! Половина из них калеки на всю жизнь!       По расхохотался.       — Так вот на что тебе действительно хватает мужества! Оправдать поражение через сравнение. Согласен, вы и Шифу сражались на равных условиях! Пожилой мастер с поврежденной ногой, который бился с собственным сыном, и пятерка здоровых молодых лбов, испытывающих к Тай Лунгу исключительно ненависть. Сходство ситуаций поразительное.       — С чего вдруг ты его защищаешь?!       — Кого?       — Шифу!       — У Шифу с самозащитой все в полном порядке, он не нуждается в моих услугах. Я помогаю тебе достойно сознаться в поражении. Мне вот не стыдно вспоминать, как меня на глазах у всей деревни музыкантов вырубил подручный Шеня!       — Не сравнивай эти две ситуации: пропущенный удар по роже и грандиозно проигранная битва! Для всей Пятерки битва на мосту больная тема, и мы не можем себе простить тот проигрыш. Просто Тай Лунг был…       — Что? Кем был Тай Лунг? Еще опытнее и еще бесстрашнее?       — Как минимум он был вдвое старше нас!       — А Кай был в двое десятков раз старше меня! Просто я в нужный момент не концентрировался на свитке дракона и методах избавления от панды, как некоторые, а делал все, что от меня зависит! Даже Шифу в какой-то момент это понял, и что вышло в итоге? Он исполнил свой долг, а я свой, пока вы безуспешно боролись за раненое самомнение!       Обезьяна закатил глаза, махнул рукой и пошел в предыдущем направлении на поиск грибов. Спорить дальше означало признать, что По все-таки попал в цель.       По бросил взгляд через плечо и скорчил рожицу.       — Обезьяна!       Тот остановился, но не повернулся.       — Встретишь цзянши, не кричи громко! Шифу сказал не шуметь!       Силой сжав кулаки, Обезьяна как никогда преисполнился мудрости и пошел дальше. По, повеселев, тоже вернулся к поиску грибов. Его товарищ так любит задираться, но лишь до тех пор, пока не страдает его собственное самолюбие. С самолюбием и гордостью По с детства не имел никаких проблем. Попав во дворец, он несказанно быстро научился противостоять нападкам его обитателей, оттого вдвойне непонятно, на что Обезьяна рассчитывал.       Гораздо сильнее его сейчас волновало другое. Что именно они будут есть, если грибы так и не найдутся…

***

      Богомол безрадостно признал: в самом влажном регионе Китая он мокрый не потому что сыро и срывается дождь, а потому что он вынужден бегать как умалишенный от дерева к дороге с сосновыми иголками в охапку. Не таким он представлял свое будущее, когда точно так же, но с охапкой медицинских игл, стоял у ворот в зал тренировок в день первой встречи с ребятами. И не так в его понимании должно было выглядеть «перспективное место в обществе». Годы тренировок и стараний, а результат на лицо: в ручную расчищаешь единственный найденный сухой клочок земли, чтобы друзьям и тебе лично было где примоститься и не поплыть на грязевых волнах. Но прибедняться — его хобби. Богомол с мальчишества бросил попытки с ним бороться. Только Шифу по сей день еще предпринимает попытки.       Богомол сгреб добрую часть листьев и шишек подальше к дороге, но результат проделанной работы его не устроил. Их проблема — не в костре, а в том, чтобы его удержать. А с тем, как ноги разъезжаются на грязи, это сделать будет нельзя. Богомол отправился за ошметками коры к лесу. Каждый новый забег сопровождался одинаковой мыслью: еще немного — и он официально станет самым высококвалифицированным сборщиком мусора во всем Китае.       Хотела бы Гадюка проблем Богомола. По крайней мере, листья не весят, как половина поваленного леса…       Вместо листьев, грязи, шишек и иголок ей достались бревна. Сырые, тяжелые, намертво вдавленные в землю дождями северного Шаньси.       Гадюка обвила хвостом поваленную сосну и медленно потянула ее с дороги ближе к деревьям. Мокрая кора разъезжалась под чешуей. Бревно сперва даже не шелохнулось — только грязь под ним чавкнула и пустила тонкую струйку воды. Пришлось упереться всем телом. Мышцы неприятно заныли вдоль позвоночника.       — Не мне спорить с Шифу, но как будто для этой работы нужны руки.       Богомол даже не поднял головы. Жалобы на отсутствие рук он слышал от нее регулярно с момента знакомства.       — А что случилось, дорогая? — прокряхтел Богомол, таща к месту розжига горсть камней. — Великому мастеру Гадюке для полного счастья хвоста и энтузиазма уже не хватает?       — Как видишь, на скользкие бревна умение драться «чем природа наградила» не распространяется.       — Знаешь, что Шифу бы на это сказал?       — То же, что и всегда, — процедила она, снова дернув ствол. — «А вот я в вашем возрасте…»       — «Был в плену три дня, скованный цепями…»       — «И сумел сбежать, не освобождая конечности…»       — «А заметили, что меня нет, только через сутки»       — «Так что работайте, бездари».       Они посмеялись после обоюдной имитации ворчащего голоса мастера, но сменились в лице так же быстро как и до этого. На них полетели первые тяжелые капли дождя. Сперва одна. Потом другая. Затем где-то в кронах деревьев сильно зашуршало. Они сухо посмотрели сперва на небо, потом друг на друга, и нервно улыбнулись, как двое проказников, которых постигла мгновенная карма.       — Просто прелесть.       — Мг, — Гадюка отпустила бревно и одернула хвост. Весь в занозах. — Справедливости ради, последнего он не говорил.       — Но думал, я уверен.       — Сто процентов думал.       — Сто десять.       Рывок, и бревно наконец подалось вперед.       Им нужен был не просто костер. Им нужна была площадка, которая не превратится в болото через полчаса. Не хотелось бы, чтобы через час здесь сидела семерка измученных мастеров и неумело делала вид, что им тепло.       Богомол тем временем уже возился у расчищенного клочка земли. На бегу он сгребал все, что могло размокнуть и погасить огонь: листья, иглы, мокрую кору. Грязь под ногами расползалась так, будто пыталась стащить его обратно вниз по склону. Туда, откуда они пришли.       — Отлично! Просто отлично! — ворчал он, таща очередной клок коры для будущего навеса. — Команда Воина Дракона. Легенды кунг-фу. Покорители… луж!       — Не обольщайся. Лужу ты пока не победил. Ни одну.       Он бросил кору рядом с будущим кострищем и тут же кинулся обратно к лесу, пока дождь не усилился окончательно.       Сухого почти не было.       Приходилось искать нижние мертвые ветки под густыми соснами, ломать их и всеми подручными средствами вытаскивать сухую сердцевину из мокрой древесины. Смолу соскребали всем чем было. Даже хвоя годилась — лишь бы та лежала ближе к стволу и не успела промокнуть насквозь.       Гадюка наконец дотащила первое бревно и уложила его краем вдоль площадки.       — Еще два таких, — выдохнула она слова Шифу и застыла, едва уяснив смысл сказанного. — ДВА?!       Гадюка уставилась на оставшиеся стволы так, словно надеялась, что один из них исчезнет сам.       — В идеале надо четыре, — Богомол остановился перевести дух. — Но так как мы не располагаем ни силами, ни временем, он тебя пощадил.       — Какая щедрость.       Богомол обреченно выдохнул и снова умчался в дождь.       Постепенно место начинало походить на привал. Не хороший. Не уютный. Но хотя бы не смертельно мокрый. По краям площадки легли толстые ветки, чтобы земля не расползалась. Сверху Гадюка уложила лапник — колючий, пахнущий смолой и сыростью. Между двумя соснами натянули кривой навес из ветвей, крепко связанных мешковиной. Вода все равно капала внутрь, но уже не ручьем. Для нынешних условий это безобразие считалось выдающимся инженерным достижением. Еще полчаса назад здесь были только грязь, поваленные деревья и дождь. Теперь же появился уголок, который хотя бы отдаленно претендует на что-то комфортное. Иногда победа выглядит именно так.       Богомол и Гадюка стали в стороне оценить старания. Они запыхались, устали, но успели.       — А ведь придут и все на ноль умножат.       — Неблагодарные.       Они оба тяжело дышали. Перетащить пару бревен и сгрести в кучу мусор — смехотворная нагрузка даже для подростка. Но они, мастера кунг-фу с многолетним стажем, предпочли об этом не думать. Четыре дня беготни, плавания и скалолазания пока что их оправдывало. А если кто-то решит над этим посмеяться, всегда можно напомнить, кто именно строил лагерь, пока остальные искали приключения.       Дождь капал размеренно, не усиливаясь, но после первого успешного прогноза мастера Шифу рисковать временем уже не хотелось.       — Ну что, теперь самое мерзкое? — Богомол достал из мешка огниво. — Разжечь огонь?       Гадюка осмотрела собранные ими сухие деревяшки, и по ее молчанию Богомол все понял:       — Или ждем остальных?       Оба одновременно посмотрели на небо. Небо оптимизма не внушало.       — Я не уверена. С одной стороны, чем больше будем думать, тем быстрее отсыреют дрова. А с другой, дров не так много, чтобы поддерживать огонь до возвращения ребят. Вдруг они задержаться.       — Даже если так, увидят дым и вернутся. Работаем?       Гадюка молча согласилась и подползла на помощь. Богомол передал ей огниво, взял горсть сухих щепок и дрожащими клешнями разложил их на каменное основание так осторожно, будто собирал ювелирное украшение. Ведь одно неосторожное движение, и их надежду на тепло и ужин сдует ветром прямо в грязь.       — Гадюка, — позвал Богомол, не отпуская невесомые щепки. — Глянь в мешках, что не жалко пустить в топку?       — Сейчас. У Обезьяны были бинты.       Она забегала глазами, в панике не обнаружив упомянутого мешка Обезьяны на прежнем месте под сосной, и метнулась вперед, когда увидела за притащенным ею бревном тканевую лямку. Взмахом хвоста она вытрясла из мешка все. На землю посыпалось столько бесполезных в данный момент вещей: от пустых фляг воды до хлебных крошек, что на секунду Гадюка искренне возненавидела чужие мешки. Бинтов в нем, естественно, не оказалось.       — Чего?! — Гадюка выпучила глаза и покрутила мешок.       В безумных попытках идентифицировать его владельца, Гадюка не заметила, как на нее вывалился плотный бумажный сверток. Она молниеносно поймала его почти над землей, и по одному запаху теста стало ясно, что мешок принадлежал По.       — Ну что там?       — Да сейчас, сейчас!       Гадюка замотала пирог Пинга обратно в мешок и рванула осматривать площадку по периметру. Нигде, хоть ты тресни, не было мешка Обезьяны.       — Где он?!       — Да бог с ним, давай сюда!       — Нет, Богомол, в том мешке были еще лечебные масла, они тоже пригодились бы! Оставь пока эти щепки и помоги! Похоже, мы придавили мешок бревном или засыпали одной из куч листьев.       — Ага, сейчас! Чтобы мы еще полчаса бегали в поисках чего-нибудь сухого? Только теперь под дождем? Давай быстро сюда, попробуем разжечь со смолой, а потом уже что-то придумаем.       Гадюка злобно шикнула, вернулась и взяла огниво. Богомол тем временем добавил к щепкам стружки сухих сердцевин из веток.       — Если это сейчас не загорится, — мрачно сказал он, комкая все в плотную кучку, — я лично пойду искать молнию.       Гадюка молча пододвинула ближе комок смолы и чиркнула огнивом. Первый дым появился и исчез.       — Вот скотина.       Гадюка чиркнула снова, но костер только зашипел. А после еще. И еще.       — Я сейчас расплачусь.       Прискорбно, но как шутка это больше не звучало.       — Ни в коем случае, и так плывем по всем фронтам.       Искра огнива — погасла мгновенно. Гадюка протяжно вздохнула, едва сдерживая брань, а Богомол уткнулся головой в клешни и засмеялся.       — Это какое-то издевательство.       — Слушай, — он поднял на нее озорной взгляд с долей печали, — это ж змеи потомки огнедышащих драконов?       — Ну?       — Извергни чуть-чуть вот сюда?       Взмах хвостом — и тонкая струя грязи четко рассекла Богомолу лицо. Но вместо гнева он продолжил улыбаться.       — Спасибо, то, что нужно.       — Сделала все, что смогла.       Богомол не терял оптимизма, со смехом вытираясь от ошметков земли. На него сверху капала вода, оставляла холодные борозды. Богомол тихо улыбнулся, подумав про себя, что сейчас отряхнется и они продолжат попытки добыть огонь, но следующая череда холодных капель вернула ему разум. Откуда вода, если они под навесом?       Синхронно, словно подумав об одном и том же, они подняли голову. И прозрели.       Мгновенно Богомол затараторил бессвязный бред, забыв про грязь во рту и прикрывая собой щепки, а Гадюка нервно метнулась сначала за веревкой, а потом к сосне. На ней сдвинулась одна опорная палка, и над костром и спальным местом образовалась щель, из которой прелестно подтекала дождевая вода. Под вопли Богомола Гадюка заползла наверх, затянула конструкцию туже, избежав ее краха, но спустилась с дерева на землю вся в занозах, грязи и смоле. И пока до мурашек продрогшая девушка причитала и ворчала о том, как ее все достало, Богомол, лежа плашмя на щепках и стружках, хохотал из последних сил.       — Как же жалко мы выглядим, сил моих нет.       — Помяните мое слово, я больше ни ногой в Шаньси в сезон дождей, — Гадюка была готова почти зубами выдирать из себя впившиеся занозы. — Жги давай, чего разлегся!       — Хорошо, хорошо! Когда женщина говорить жечь, надо жечь.       Череда щелчков огнива не принесла плодов. А нервные смешки Богомола вывели Гадюку из себя.       — Да это просто невозможно уже!       — Ладно тебе, сейчас…       — На мне смолы достаточно? Достаточно? О, прекрасно! Если сейчас эта гора мусора не воспламенится, я лягу туда вместо нее!       — Тише, тише ты.       — Хоть помру в тепле!       Гадюка повернулась к Богомолу, который не реагировал на ее эмоциональные всплески, и вместо смеющегося лица она столкнулась с задумчивым. Парень вглядывался куда-то в лес.       — Что там уже? — она продолжила кипеть заметно тише, вспомнив наставление Шифу. — Только не говори, что цзянши. Если они реальны, я повторю судьбу мешка Обезьяны и с удовольствием подожду своей смерти под бревном.       — Что? Цзянши? — негромко прыснул Богомол. — Что за бредни. Подмени-ка меня на секунду.       — Ты куда собрался?!       Богомол оставил щепки Гадюке, вышел из навеса и пошел в сторону леса.       — Если это то о чем я думаю, у нас есть шанс не облажаться до прихода ребят.       — Если ты не забыл, то наш настоящий шанс это мешок Обезьяны: с бинтами, снадобьями и маслами! Все еще не понимаю, почему мы так отважно игнорируем попытку его найти!       — Мы черт знаем где он, а это… — Богомол резко замер у корней сосны и сунул клешню в темную кашицу между камнями, — хоть какой-то шанс на то, что у нас будет ужин.       Когда Богомол подошел с горстью «этого» в клешнях, Гадюка скривилась от вида и запаха:       — Мать честная, что это?       Выглядело это так, словно лес кого-то уже переварил и передумал.       — Ягоды годжи, — завороженно и слегка маниакально сказал Богомол, чертовски довольный находкой. — Переспевшие настолько, что…       — Пожалуйста, скажи, что ты не это подразумевал под словом ужин.       — Конечно нет. Я не настолько отчаялся.       Он принюхался к клешне, а затем поднес ее Гадюке. От ягод тянуло кислым, резким запахом брожения.       — Ягоды годжи — полезная находка. Они о… о… — Богомола передернуло от повторного вдоха, — так это уже почти выпивка.       Он помедлил и добавил тише:       — Буду знать. Хорошие ягодки.       Богомол приблизился к кострищу, и до Гадюки наконец дошел его план.       — Ты же сейчас несерьезно?       Судя по лицу Богомола, именно сейчас он был предельно серьезен.       — За любую надежду нужно хвататься, — Богомол поднес пюреобразное ягодное месиво к стружкам, выжал темный сок на комок хвои и растер его вместе со смолой. Запах и вид стали еще хуже.       — Если Шифу спросит, как вы развели костер без бинтов, — пробормотала Гадюка, — ты ни слова не скажешь.       — Тихо. Я совершаю научный прорыв.       Секунду ничего не происходило. Потом трут вспыхнул коротким синим огоньком. Оба замерли.       — АГА! — крикнул Богомол и замер. Его голос чуть не отправил пламя обратно в небытие. — А я говорил! Говорил?! — продолжил он шепотом.       Но вспышка исчезла так же быстро, как появилась.       — …Ну или почти.       — Великолепно, — сухо заметила Гадюка. — Мы выяснили, что твоя ягодная жижа способна гореть целых полсекунды.       — Полсекунды назад у нас было ноль секунд огня.       На это возразить было нечего.       Богомол поспешно подложил еще смолы. Гадюка придвинула охапку самых тонких щепок. Несколько долгих мгновений они сидели неподвижно, словно любое лишнее движение могло спугнуть слабое пламя. Огонек дрожал. Шипел. Несколько раз почти угас. Но все же продолжал цепляться за жизнь.       — Давай же… — пробормотал Богомол, словно уговаривал не огонь, а капризного ребенка.       Тонкая щепка загорелась. Потом еще одна. Под навесом запахло дымом, смолой и мокрой древесиной.       — Получилось, — выдохнула Гадюка.       — Не говори это вслух! Ты его сглазишь!       Словно назло, сверху сорвалась особенно тяжелая капля и почти плюхнулась рядом с костром, но Богомол рассек ее клешней так быстро, что Гадюка выпучила глаза.       — Только через мой труп.       — Все никак не привыкну, что ты так умеешь.       Гадюка смягчилась. Впервые за весь вечер.       Огонь был еще слишком слабым, чтобы радоваться, но достаточно живым, чтобы надеяться. Именно в этот момент из-за деревьев донесся треск веток. Оба мгновенно обернулись.       Из серой дождевой пелены первой появилась Тигрица.       Промокшая почти насквозь, покрытая грязью по самые колени, она выглядела так, словно прошла весь лес напролом, а тот лично преграждал ей путь. Тяжелый мешок болтался на ее левом плече. Даже с такого расстояния Гадюка расслышала плеск воды в глиняных флягах.       Следующим показался Журавль. Он выглядел чище, но зеленые следы травы на крыльях весьма бросались в глаза. Если Тигрица предположительно валялась во всех лужах, то Журавль предпочел кусты. Самым последним шел Шифу. Хвост и подол кимоно выглядели почти черными от грязи, но мастер нес в руках двух маленьких полных мешка и явно не жалел, что поплатился за это внешним видом.       Богомол расправил плечи.       — О! Наконец-то! Пока вы там гуляли, мы тут буквально спасали экспедицию.       Тигрица окинула взглядом лагерь: расчищенную площадку, навес между соснами, уложенный лапник, костер. Очень маленький, очень жалкий, но все-таки настоящий костер. Она подняла бровь.       — Вы успели до дождя?       — Нет, не успели, — гордо ответил Богомол. — Но сей прекрасный огонь, который вы можете наблюдать, самозарождался в результате редкого взаимодействия перебродивших ягод и моего выдающегося интеллекта именно в момент, когда сверху полило.       Тигрица вопросительно посмотрела на Гадюку. К ее внешнему виду вопросов не было в силу идентичной ситуации у нее самой.       — Он нашел гнилую ягодную кашу и чуть не устроил пожар из отчаяния, — пояснила Гадюка.       — Пожар из отчаяния был по твоей части.       — А еще мы потеряли мешок Обезьяны.       — Не скрашивай мой подвиг столь гнусными подробностями.       Тигрица помотала головой.       — Да уж.       Журавль оставил припасы в сухом месте, устало опустился на бревно и вытянул ноги к огню.       — Если честно, не так и важно, из какого г…       — Дерьма и палок я его развел? Полностью с тобой согласен, дружище!       — Попрошу не выражаться, — Шифу остановился у костра.       Некоторое время он молча смотрел на пламя. Потом перевел взгляд на обоих учеников.       — Значит, ты смешал смолу с забродившими ягодами годжи.       От этих слов Богомол неожиданно почувствовал себя выше ростом. Совсем немного.       — Додумался же.       Шифу отошел оставить припасы и выкрутить кимоно, а Богомол, стреляя глазами в Гадюку, расплылся в улыбке. Мастер редко хвалил напрямую. Но этот короткий комментарий стоил больше целой речи.       Дождь продолжал барабанить по навесу. Ветер все так же тянул холодом с гор. Но теперь между соснами горел огонь, а рядом собирались те, кто в нем нуждался целых четыре дня.       Некоторое время никто не говорил. После нескольких часов под дождем даже маленький костер казался роскошью. Журавль грел крылья над огнем, даже не пытаясь оттереться от травы. Тигрица молча выжимала воду из подола и рукавов. Богомол наконец-то нашел возможность пожаловаться сидя, а не на бегу.       — Вот. Учитесь. Искусство. Талант. Природный дар, — Богомол водил сучком по углям, равномерно их распределяя. Костер потрескивал удивительно бодро для чего-то, что еще десять минут назад собиралось умереть от одного косого взгляда. — Теперь можете официально признать, что без меня вы бы все замерзли.       — Без тебя мы бы нашли другой способ, — спокойно ответила Гадюка.       — Паникой и нервами огонь не развести.       Журавль тихо хмыкнул. Тигрица сидела на бревне, молча наблюдая за языками пламени.       — По крайней мере, дождь немного стих.       Словно услышав это, с ветвей тут же сорвалась целая россыпь крупных капель. Одна угодила Гадюке прямо в голову.       — Лес меня ненавидит.       — Это взаимно, — заметил Богомол с улыбкой.       — Нет, серьезно. Я ничего ему не сделала.       — Ты час подряд кричала на деревья, дождь и землю.       — И ни о чем не жалею.       Шифу устроился у края навеса и прикрыл глаза. Лагерь понемногу оживал. Костер наконец перестал бороться за существование и начал просто гореть. Богомол с видом победителя подбросил в него очередную щепку.       Тепло оставалось поверхностным, не проникая вглубь тела. Журавль медленно провел взглядом по привалу, анализируя все, что им удалось достать. В целом, можно заварить чай. Они с Гадюкой продрогли настолько, что готовы были кутаться в мешки, если б в них не находилась еда и вода. Журавль еще раз подумал о чае, вспомнил о травах, которые собрал, и эта идея понравилась ему еще больше. Он потянулся за мешком, развязал тесемку и заглянул внутрь. Духмяный запах трав согрел его изнутри — так пахло в его комнате.       — От чая никто не откажется? — спросил он.       От одних взглядов, что поднялись на него, Журавль поднялся с места и пошел за посудой.       — Понял, делаю на всех.       Гадюка поблагодарила Журавля, проводив его взглядом, и вздохнула. Присутствовало желание свернуться в калачик и хоть минуту не чувствовать по телу удары капель. Но все, что она по-настоящему могла сделать, это лежать на бревне и не обращать внимания ни на ветер, ни на холод, ни на грязевую кашу, в которой постепенно тонул лапник, постеленный на землю. У всех сейчас состояние не сахар.       Она посмотрела на Тигрицу. Та стояла у сосны и снимала насквозь мокрое верхнее кимоно. В надетом виде отжать из него воду оказалось невозможным.       — Как урожай? Нашли еду?       — Да, вполне. Если честно, я ожидала худшего.       — Ого, то есть, у нас правда будет ужин?       — Да, — Тигрица провела ладонью, нашла на коре цепкий выступ и повесила на него кимоно. — Мастер нашел умопомрачительное количество орехов и ягод, Журавль нарвал видов трав больше, чем есть в нашей кладовке, а я с горем пополам набрала питьевой воды.       — С ума сойти. А грибов не видели?       — Ядовитых видели много, — Тигрица села на бревно и впервые позволила себе расслабиться. — А съедобные попробуй найти в такой темноте.       — Все равно отлично справились. Мы за час успели только перенервничать.       Мастер сидел поодаль неподвижно и молча. На мгновение все стало удивительно спокойно. Только дождь, приятный треск костра и привычная болтовня молодой команды.       И вдруг левое ухо мастера едва заметно дрогнуло. Его голова так резко повернулась в сторону леса, что Богомол встрепенулся.       — Что такое?       Шифу замер на несколько секунд. Он смотрел в непроглядную тьму леса, не произнося ни слова, и Тигрица волей не волей стала чувствовать витающее в воздухе напряжение. Она нахмурилась.       — Мастер?       Тот не ответил, лишь поднял руку, прося тишины. Где-то далеко за стеной дождя что-то глухо ударило или упало. Настолько далеко, что остальные даже не услышали. Но Шифу продолжал смотреть между деревьев, ища движение, просвет, проблеск — хоть что-нибудь.       Затем очень спокойно спросил:       — То есть, спустя час По и Обезьяна не вернулись?       Гадюка растерянно открыла рот.       — Да.       Мастер указал на небольшую стопку сухих дров.       — И это не они принесли?       Гадюка отрицательно помотала головой.       — Это мы с Богомолом собрали все сухое, что было в округе.       — Да, мастер, ребята не появлялись. Даже близко, — подтвердил Богомол настороженным голосом. Сучек в его клешнях, которым он поправлял поленья, двигался уже не так активно.       Мастер оглянулся через плечо на дорогу, с которой они сошли и разделились на три группы. Никого. Только мокрые сосны и черная пелена между стволами.       — Они ушли раньше нас, — вспоминала Тигрица. — Таким как они наломать дров стоит от силы двадцать минут.       Это заставило всех невольно задуматься. По и Обезьяна отправились за дровами еще до того, как Шифу велел подготовить место для стоянки, а остальных увел в лес. Не нужно обладать сверх навыками математики, чтобы увидеть огромный провал ребят по времени. Они должны были вернуться раньше. Или как минимум одновременно со всеми остальными.       — Вряд ли в случае чего было бы так тихо, верно? Мы бы слышали крики и бойню, — предположил Журавль, желая разрядить обстановку. — Может, они нашли поваленное дерево побольше?       — И решили притащить его целиком? — спросил Богомол.       — Зная По…       — Справедливо.       Несколько секунд никто не возражал. Потому что это действительно было похоже на По. Но затем Гадюка медленно покачала головой.       — Даже для него это долго.       Костер тихо потрескивал. Дождь стучал по ветвям. И с каждой минутой отсутствие двух фигур начинало ощущаться все отчетливее.       Шифу помрачнел. Его взгляд скользнул к темнеющему лесу.       — Сколько точно времени прошло?       — Больше часа, — ответила Тигрица после короткой паузы.       Из леса по-прежнему не доносилось ни голосов, ни треска веток, ни тяжелой поступи панды. Ничего. И именно это начинало тревожить сильнее всего.       В этот момент Тигрица тоже повернула голову к лесу. Прислушалась. Их взгляды с мастером встретились, в них — одно понимание.       Послышался еще один удар. На этот раз чуть отчетливее, но только для них двоих. Треск древесины. Будто кто-то переломил толстую ветку. Или сломал кость? Богомол, Журавль и Гадюка лишь вздрагивали от импульсивных поворотов головы и рывков Шифу и Тигрицы.       Оба резко поднялась на ноги и пулей сорвались с места.       — Что происходит?! — крикнул вслед Богомол.       — Оставайтесь здесь, — бросил Шифу, не оборачиваясь. — Сидите тихо!       Тигрица уже исчезала между соснами. Их силуэты растворились в серой пелене дождя почти мгновенно. У костра остались только Гадюка, Журавль и Богомол. Несколько секунд никто не двигался. А потом из глубины леса донесся очередной удар.       На этот раз его услышали все.

***

      Обезьяна шел по лесу, смотря под ноги, уже несколько минут. По остался позади. Исчез и его смех, и крики в спину, и треск веток под его неуклюжими ногами. Обезьяна этого и добивался.       Лес здесь был гуще, мокрее и заметно менее заинтересован в том, чтобы предоставить Обезьяне хоть что-то съедобное. Земля под ногами хлюпала, штаны по самое колено в несколько слоев покрылись грязевыми брызгами. Он уже почти перестал искать грибы как цель. Скорее как идею не вернуться в лагерь с пустыми руками.       Пальцы машинально раздвигали мокрую траву, приподнимали кору, лезли под корни. Каждый раз — одно и то же: мухоморы, перечники, грязь, мох и пустота.       — Ну конечно, — тихо пробормотал он сам себе, в очередной раз измазав пальцы попусту. — Лес решил, что съедобные грибы в сезон дождей должны стать редкостью.       Он остановился у поваленного дерева, провел по нему ладонью и задумчиво присел на корточки. Ах если б он курил, был бы такой момент. Но, увы, Обезьяна не курит. Да и нечего, если совсем честно. Шишку разве что.       Над головой тяжело шумели сосны.       Обезьяна посмотрел на землю и вдруг вспомнил. Мелкие дорожки воды напомнили ему реку — ту самую, еще на юге Шаньси, в которую он с блаженством опустил руки по локоть и умыл лицо. Тогда впервые за четыре дня пути он почувствовал себя живым и полным сил. Странно, что многие не поддержали его идею. Пара секунд в речной воде не сделала бы их одежду мокрее, чем она есть. По с ним согласился, но местные ухмыльнулись и сказали, что такими купаниями панда рискует жизнью. Последнее — неудивительно. После ливней горные ручьи Шаньси быстро превращались в бурные потоки, способные утащить за собой не только зверя, но и целую телегу. Обезьяна всегда лишь улыбался таким предупреждениям. В своем детстве он тонул регулярно в любом озере и луже, и теперь плавал безупречно против любого течения. Но для По… предупреждение имело смысл.       Воздух пах мокрой хвоей, грибницей и холодным камнем.       Если верить местным, эти леса никогда не любили чужаков.       По дороге сюда им встретилось несколько деревень. Старики в них охотно рассказывали истории про эти горы. В особенности, про заблудившихся путников, которых через неделю находили в сотнях шагов от дороги. Про огни, блуждающие между деревьями в туманную ночь. Про голоса, зовущие из оврагов знакомыми голосами друзей и родственников. Обезьяна в подобные байки не верил. Как и в любые другие. Но горы вокруг города Цзыгуань Чжень пользовались дурной славой задолго до объявления войны на севере Шаньси. А война, как известно, редко делает хорошие места лучше.       Он поднял взгляд.       Насколько же вокруг темно. В обычном лесу еще можно было бы различить синевато-серые просветы между деревьями, но здесь, под плотными сосновыми кронами и тяжелыми дождевыми облаками, ночь пришла раньше положенного. Между стволами лежала густая темнота, и уже ближайшие деревья растворялись в ней, теряя очертания.       На мгновение Обезьяне вспомнилось детство.       Совсем мелким он как-то побежал в лес возле родной деревни и полез на старую сосну. Хотел доказать старшим мальчишкам, что заберется выше всех. Забрался. А потом посмотрел вниз. До земли было не так уж далеко, но маленькому Обезьяне показалось, будто он сидит на вершине горы. Он просидел там почти до темноты, вцепившись в ствол всеми четырьмя конечностями и старательно делая вид, что просто любуется пейзажем. В итоге снимать его пришел старший брат, который потом еще неделю рассказывал всем соседям историю о «великом покорителе небес, победившем дерево и проигравшем высоте». Тогда лес тоже казался огромным. Полным тайн. И страшнее всего было не то, что могло скрываться между деревьями. А то, чего не было видно.       Обезьяна невольно усмехнулся воспоминанию, но рефлекторно сжался, когда подул холодный ветер.       В его карманах по-прежнему было пусто. В мешке — тоже. Из всех успехов за последние полчаса он мог похвастаться только тем, что окончательно испачкался и убедился: грибы в этих местах обладают удивительным талантом расти исключительно непригодными в пищу.       Мысли еще продолжали диалог с По. Уже не вслух, а где-то внутри головы. Его собственные слова звучали раздраженно, чужие — слишком уверенно. Они говорили про Тай Лунга. Про мост. Про то, как легко звучало у По это — «я же с ним справился». Обезьяна медленно выдохнул, сдерживая раздражение, которое давно перестало быть раздражением в чистом виде. Скорее, это была тихая усталость. И странная, почти безболезненная горечь. Потому что для Обезьяны по сей день это не было историей для легкого пересказа за ужином. Это был опыт, после которого он стал чуть менее уверенным в себе.       — Конечно… — уныло подумал он, — у тебя всегда все звучит проще, чем оно было.       Он задумался. Где-то между всех мыслей возникало странное ощущение — никто из них на самом деле не понимает, насколько неважен их диалог в контексте всего происходящего на текущий момент. Они отправились не пойми куда воевать с не пойми кем. Смысл есть беспокоиться об этом, но…       В голове все еще крутился разговор. Потому что для них это не было историей для шуток. Это был момент, после которого что-то в них осталось там — на том мосту. Он машинально толкнул шишку, что все это время катал под ступней. Она покатилась вперед и замерла.       — Ладно… — тихо сказал он себе. — Погрустить всегда успею.       Он уперся ладонями в колени, собираясь подняться, но резко замер. Он услышал какое-то движение. Шорох, неестественный для окружения вокруг. Его слух обострился, брови нахмурились, а в голове Обезьяны пронеслось:       — Просто дождь?       Он прислушался, и облегчение постепенно растекалось по его телу. Явление не повторилось. Звук, который он услышал, скорее был шишкой или веткой, упавшей сверху. Ветер в горах разгуливался быстро.       Он дождался, когда успокоится сердцебиение, и снова предпринял попытку встать. Одежда скользила по волнам из грязи.       Но в этот раз ему не показалось. Звук повторился с еще большей силой. Обезьяна застыл, затаив дыхание.       — Да что это такое? — фыркнул он, припав к дереву. — По успел меня обойти?       Где-то далеко сбоку раздался шлепок. Что-то упало в лужу. Но плеск получился чересчур громким для падения шишки, ветки или коры. В лужу кто-то случайно вступил.       Предположения Обезьяны оказались верны. После шлепков прозвучала целая череда из треска веток. Неаккуратные шаги, возникающие в неочевидном ритме. Обезьяна прислушался, оставаясь неподвижным. Все происходящее больше походило на слуховую галлюцинацию после нескольких часов ливня на фоне.       Шифу предупреждал, что чем ближе они к Цзы, тем больше шанс встретить в горах и лесах непрошеных гостей, бежавших из тех мест: преступников, дезертиров с фронта, ускользнувших вражеских пленных, контрабандистов, умалишенных, фанатиков. Такой контингент ни чуть не удивлял Обезьяну, и даже наоборот, он морально готовился к встрече с ними. Но чтобы так скоро? И так недалеко от их лагеря? Неужели, их перепалки с По привлекли чье-то внимание?       — Но услышать нас в этом дожде?..       Обезьяна пересилил себя и перекатился с сидячего положения на ступни. Он хотел выглянуть из-за дерева, но звук шагов приближался, и с каждой секундой решиться на это было все сложнее. Версия с галлюцинацией с концами отпала. Там, во тьме, явно кто-то шел. И это был не По.       — А если он вооружен? Или болен головой? — невольно пронеслось в голове Обезьяны. — Кто в здравом уме разве будет шататься здесь в одиночку?       Шаги ступали тяжелые, слишком медленные. Слишком нелогичные и сбитые даже для По. В них не было ритма. Идущий словно собирал себя по частям: сначала нога, потом задержка, потом дерганый рывок бедра, потом запоздалое движение плеча. Все с опозданием, последовательно, все неправильно. И все в абсолютной тишине. Без единого вздоха.       Обезьяна внимал каждому шороху, будучи сосредоточенным всеми органами чувств, но когда его захлестнуло любопытство, он и не заметил, как ладони коснулись дерева, а голова подалась вперед. Но увиденное вызвало у него еще больше вопросов.       Между деревьями, шагах в двадцати от него, плелась черная фигура. По лоскутам крестьянской одежды, что тянулись по грязи, Обезьяна подумал, что перед ним никакой не участник страшного списка, а обычный заплутавший путник. Спутанные шаги, устало шатающийся силуэт, молчание и голова, безвольно перекатывающаяся из стороны в стороны — классический набор того, кто отчаялся, но шел вперед. Несколько дней безвылазно плутать по лесам Шаньси без еды и воды — то еще давление на разум. С ним способны справиться коренные жители горных деревень, солдаты и монахи, но никак не горожане или случайные заплутавшие из других провинций. Обезьяна знал это прекрасное состояние. Не раз на их долю выпадали мучительно долгие тренировки голодом и погодными условиями, и чтобы научиться не слетать с катушек и сохранять ясность ума, понадобились годы. Этот же экземпляр выглядел как бедолага, что познал все невзгоды разом.       Обезьяна обдумал решение, внезапно возникшее у него в голове. Если это путник, ему жизненно необходима помощь. Если это враг, Обезьяна с ним справиться. А третьего варианта не дано. Обезьяна медленно поднялся на ноги, как сумел натянул дружелюбную улыбку и ступил несколько шагов, окончательно выходя из тени дерева.       Силуэт все так же бродил меж черных деревьев.       — Эй, — негромко позвал он, — приятель.       Обезьяна выставил на обозрение ладони. Он безоружен и пришел с миром, и любому напуганному путнику будет лучше узнать это с первых секунд знакомства. Но незнакомец никак не отреагировал. Он шел дальше, будто ничего вокруг не существовало.       — Может, не услышал? — подумал Обезьяна и набрал побольше воздуха: — Господин!!!       На этот раз фигура остановилась. Не замедлилась, не сбилась с шага, а остановилась мгновенно.       Сперва Обезьяна вздохнул с облегчением и радостью. Наконец состоится двухсторонний диалог. Но после того, как от незнакомца ничего не последовало в ответ, Обезьяна почувствовал, как улыбка медленно исчезает с его лица. Любой зверь, услышав голос в такой глуши, обернулся бы. Вздрогнул. Насторожился. Обрадовался бы, в конце концов. А этот просто стоял. Что-то было не так. Очень не так.       В лесу по-прежнему шел дождь. Капли падали на ветви, стекали по коре, от них шелестела трава и кроны сосен. Но незнакомец не издал ни звука. Совсем. Он стоял посреди леса, промокший насквозь, грязный, поникший, вероятно, очень голодный и уставший, но молчал. И, вероятно, даже не дышал. Обезьяна не видел, как вздымаются плечи или грудная клетка. Путник напуган?       Обезьяна нервно ухмыльнулся. Сохранять спокойствие стало тяжелее.       — Я искал грибы неподалеку. Увидел, что вы заплутали.       Тугой ком собрался в горле. Голос Обезьяны, гром и дождь — это все, что нарушало гробовую лесную тишину. Обезьяна понял, что за жизнь не испытывал ничего неприятнее этого.       — Может, вам нужна помощь? Мы с друзьями разбили лагерь неподалеку. Мы — мастера Нефритового дворца.       Грудная клетка Обезьяны уже не поднималась. Плечи не двигались. Веки и те не опускались, белки глаз терпели жжение. Инстинктивное чувство, что здесь что-то не так, сковало его тело целиком. Он боялся ненароком отвести взгляд в сторону.       — Если вы с миром, мы вам не враги. Мы вас накормим и предложим кров.       Незнакомец наконец повернулся. Во тьме Обезьяна видел лишь движение тела, но не лица и не глаз. Несколько долгих секунд они смотрели друг на друга. Обезьяна сделал шаг назад. Инстинктивно. Не потому что испугался. Потому что каждая клетка его тела кричала об опасности раньше разума.       А потом произошло нечто куда более страшное, чем сама встреча. Фигура резко рванула к нему.       Рефлексы сработали раньше сознания. Обезьяна ушел вниз и перекатился по земле, а что-то тяжелое ветром пронеслось мимо его плеча и с гулом врезалось в препятствие. Раздался оглушительный грохот. По местности разнеслось эхо. А за ним — гробовая тишина.       Сердце Обезьяны колотилось где-то в горле. Он не успел ничего осознать, а ноги уже унесли его вбок. Все произошло мгновенно. Так быстро, что даже легкие не успели набрать воздух.       Преодолев оцепенение, Обезьяна обернулся. Но от увиденного его тело, окончательно перестав подчиняться разуму, задрожало и обмякло. Беспорядочно шепча всю существующую брань, Обезьяна свалился на землю и одними руками пытался отодвинуться подальше.       В стволе сосны, за которой он ранее сидел, образовалась глубокая рваная вмятина. Она поглотила правую руку незнакомца, что неподвижно стоял, устланный иглами, шишками и кусками коры. Его голова, наплевав на анатомию, была повернута к Обезьяне. Парень весь укрылся мурашками, и впервые такими сильными, что в затылке начались спазмы. Он отполз еще немного назад, пытаясь вспомнить, как дышать.       На него смотрели глаза, застланные мутной пеленой. И это лицо… не выражало ничего живого. Крошечные круглые зрачки в больших желтых белках были стеклянные, как у рыбы, выброшенной на берег, а взгляд такой отрешенный и дикий, что от него хотелось спрятаться. Его рот был приоткрыт. Из него тянулся тонкий, влажный след — не слюны, не воды, а чего-то темного, застоявшегося. А из горла шли низкие хрипы, похожие на попытки дышать во время удушья.       Обезьяна прикрыл рот ладонью. Ему было и страшно, и нечем дышать, ведь только сейчас он почувствовал, что от зверя шел сладковато-гнилой запах. Как от мертвеца, пролежавшего слишком долго на погребальном алтаре.       Его тело было вытянутое, неестественно худое, будто плоть исчезла целиком. По силуэту и остаткам шерсти он походил на манула, но выглядел слишком уж… разложившимся для такого обозначения. Фрагменты уцелевшей кожи были серо-зелеными, с оттенком пожухлой травы, и местами они были натянуты так тонко, что казалось: под ними нет мышц, только пустота и кости, не совпадающие с анатомией.       Обезьяна попытался встать, но дрожь в ногах моментально возвращала его обратно в грязь. Случившееся не хотело укладываться в голове. На него напало то, во что он совершенно не верил всю свою жизнь.       Цзянши.       Теперь он понимал, почему шаги ему казались неправильными. Почему он не слышал дыхания. Почему этот путник не отзывался. Перед ним стоял не заблудившийся зверь. Перед ним вообще не стояло ничего живого. Цзянши реальны. И Обезьяне не хватало сил понять, что пугает его больше: годы жизни во лжи или мертвец, что едва не разорвал его на части.       В момент, когда это обернулось на голос Обезьяны, он кое-что почувствовал. Не придал значения, но почувствовал. Существо его будто узнало. Не глазами. Не разумом. Чем-то другим. Будто где-то глубоко в этой мертвой оболочке вдруг проснулся голод.       Когда Обезьяна поднимался на ноги, пристальный взгляд все еще следил за ним. Он сражался с дрожью в руках и ногах, но ни на секунду не отводил взгляд от кошмара, что выбил из него умение разговаривать.       Обезьяна заставил себя выпрямиться.       Страх никуда не исчез. Он дрожал в пальцах, стягивал мышцы спины и заставлял сердце биться болезненными толчками. Но вместе со страхом возвращалось и нечто другое — годы тренировок.       Перед ним стоял противник, какой бы мерзостью он ни был. А значит, его можно ударить. Рука сама легла в боевую стойку. Манул не пошевелился, лишь продолжая смотреть. Тогда Обезьяна сделал то, чему его учили всю жизнь — напал первым.       Он сорвался с места и ударил с чудовищным замахом. Кулак врезался существу в челюсть с силой, которой хватило бы, чтобы отправить обычного противника к ближайшему дереву, но вместо феерии из кровавых брызг и разлетающихся костей раздался лишь омерзительный хруст. Голова цзянши дернулась набок, его тело качнулось и осталось стоять. Обезьяна застыл. Он вложил в удар всю силу, что мог, и потому его недоумению не было предела. И только спустя секунды он начал понимать, что хрустнуло вовсе не лицо твари. Хрустнули костяшки его собственной руки.       Он в ужасе смотрел на манула и не видел боли. Не видел реакции. Обезьяна видел только то, как цзянши медленно, с пугающей механической точностью возвращает голову в исходное положение. Словно удар был не событием, а мелочью — как мышцы, что затекли после сна. Где-то внутри Обезьяны что-то холодно щелкнуло.       Не успев осознать, он ударил снова, на этот раз в корпус. Его нога влетела с разворотом, с весом, с вложением всего тела. Цзянши не попытался защититься. Удар вошел чисто. И в ту же секунду нога Обезьяны отозвалась тупой, раздирающей болью.       Он не сразу понял, что именно произошло. Только отшатнулся, стиснув зубы и чувствуя, как все его тело сковывает чистое непонимание. Обезьяна знает, как ломать суставы, сбивать дыхание, выводить из равновесия. Но перед ним противник, которому плевать на суставы, дыхание и равновесие.       Цзянши в это время все еще стоял у сосны — наполовину развернутый, с телом, перекошенным после последнего удара. Но тут его рука медленно начала выходить из треснувшей коры, с сухим хрустом, будто дерево не отпускало его до конца.       И только когда рука полностью вышла, его тело развернулось. Теперь голова и туловище были повернуты в одну сторону, и нацелены на Обезьяну. Обезьяна встал в стойку почти автоматически. Расстояние между ними было около десяти шагов. Он был готов, хотя от слова совсем не знал своего врага — ни его повадок, ни выносливости. Знал только одно — сокрушительную силу и поразительную скорость.       Как и ожидалось, цзянши сократил дистанцию за два движения. Он рванул вперед, а Обезьяна инстинктивно сместился в сторону и тут же ударил цзянши в открытый бок. Кулак встретил пустоту. Груда костей двигалась быстрее чем мастер Обезьяна.       Он ударил целой комбинацией. Подсечкой. Хвостом. Круговыми. Но цзянши обтекал его удары, как вода. Пересобирался как конструктор. Обезьяна отпрянул, чтобы отдышаться. В груди нарастало неприятное ощущение. Это был не бой. Это было что-то другое. Словно он пытался драться не с противником, а с поломанной марионеткой, которая не знала законов собственного тела. Цзянши перекосило под невозможным углом, плечо дернулось вперед, а позвоночник изогнулся так, как не способен изгибаться позвоночник живого существа. Обезьяна ринулся вперед, его удар ногой прошел над целью. Секунду спустя мертвец уже стоял прямо. Не выпрямился. Не поднялся. Просто оказался в другом положении.       По спине Обезьяны пробежал холод. Он привык читать противников. По движению плеч. По напряжению бедер. По взгляду. По дыханию. Любой удар начинался раньше самого удара. Тело всегда предупреждало о том, что собирается сделать. Но этот противник не предупреждал ни о чем. У него не было ритма. Не было стойки. Не было даже нормальной координации движений. Его руки дергались слишком хаотично и резко. Ноги ставились неправильно. Голова моталась из стороны в сторону.       И тем не менее он каким-то образом оказывался именно там, где нужно.       Цзянши вновь бросился вперед. Обезьяна снова ударил ногой, но безуспешно. Мертвец рухнул на одно колено, а пинок рассек лишь воздух. В следующую секунду цзянши уже поднимался, одновременно выбрасывая руку вперед.       Обезьяна ударил навстречу первым. Кулак обошел когтистую лапу и точно вошел мертвецу в центр лица. Силы удара было достаточно, чтобы отправить на тот свет любого противника. Но голова цзянши с хрустом отломалась и плюхнулась на землю, а тело продолжало идти вперед, как через незначительное препятствие. И пока Обезьяна переваривал увиденное, расстояние исчезло полностью. Удар пришелся Обезьяне в корпус. Его отбросило назад, ноги скользнули по грязи, и он едва удержал равновесие, выставив руки.       И тут из неоткуда обрушился грозный мужской голос:       — Не дерись с ним!!!       Когтистая рука манула уже рвалась вперед — слишком близко, слишком быстро, и у Обезьяны не осталось ни времени, ни пространства для второго шага. Когти полоснули по плечу.       Обезьяна отшатнулся. И в этот момент позади цзянши что-то вспыхнуло.       Чистый свет, желтый и резкий, засиял, как разрез в самой ткани ночи. Обезьяна не успел понять, что происходит. Просто мир стал на мгновение ослепительно белым, а от дизоринтации в пространстве он сам попятился назад. Обезьяна не видел, что происходит впереди, но слышал сквозь шум ливня, как цзянши издает злобное удушливое хрипение, его шаги замирают, а после… груда костей тяжело осыпается на землю.       Когда свет исчез и прекратился грохот, Обезьяна с опаской открыл глаза. Первой он увидел Тигрицу. Ее ошарашенное лицо прояснялось среди костной пыли и дождя. Она смотрела на него, едва открыв рот, и Обезьяне стало тут же легче на душе. Ни он один стал столбом при виде ожившей фантазии из детских баек…       Справа от Тигрицы стоял По с неподдельным ужасом на лице. Судя по мешку в его руках, он помчался на помощь не раздумывая. Грибы медленно выпадали из ткани на землю. По сорвался с места, увидев Шифу и Тигрицу, и даже не понял, что схватил мешок почти за его дно.       Серый прах летал в воздухе, закручиваясь в коротком вихре между дождевых капель. И только тогда время снова «собралось». На месте цзянши стоял мастер Шифу. Он тяжело дышал, его мокрая грязная шерсть стояла кольями, а собранный кулак был выведен вперед. Удар вошел точно в тело твари — коротко, жестко, прямо в область поясницы. И судя по тому, что Обезьяна видел свечение, мастер вложил в удар свою ци.       Потребовалось время, чтобы четыре застывшие фигуры вспомнили о том, как двигаться. Обезьяна сделал глубокий вдох и опустил глаза. Цзянши превратился в груду останков. Все позади.       — Обсудим случившееся в лагере, — первым подал голос мастер. — Ты не пострадал?       Обезьяна не мог оторвать взгляд. События только теперь сложились в целостную картину и во всех красках проникли в его сознание. Перед ним снова возникли мутные желтые глаза с непропорционально крошечными черными зрачками. Запах гнили. Голова, слетевшая с плеч. И тело, которое продолжало двигаться вперед.       — Обезьяна?       — Нет, — коротко ответил он. — Со мной все в порядке.       — Хорошо.       Мастер присел на колени и стал рассматривать кости. Тигрица и По в ужасе переглянулись и направились к Обезьяне. По выглядел так, словно хотел одновременно задать сотню вопросов и не задавать ни одного.       — Ты как? — голос Тигрицы выдавал с трудом сдержанное волнение. — Точно не ранен?       — Нормально, — бросил Обезьяна. Он был не в силах вести диалог. — Я цел.       Тигрица явно не поверила. Ее взгляд быстро прошелся по его одежде, рукам, плечам, будто она искала следы крови. Обезьяна заметил это и неожиданно ощутил благодарность. Простую, почти детскую благодарность за то, что рядом были свои.       Шифу внимательно осмотрел кости манула. В его глазах не было страха или паники, а пальцы спокойно перебивали кости, будто это безделушки в давно забытом ящике на полке.       — Обезьяна, — сказал он. — Он был один?       — Да, мастер.       Шифу выдержал паузу. Это спокойствие казалось почти неестественным. Особенно после того, что они только что увидели. Тут же Шифу повернулся к По и Тигрице.       — Соберите останки этого господина и возьмите их с собой. Кости нужно сжечь.       По невольно посмотрел на груду костей. Слово «господин» в отношении существа, которое минуту назад пыталось выпотрошить Обезьяну, звучало настолько странно, что в его уме исчезли все возникшие вопросы.       Он поднялся и в своей манере пошел по направлению к лагерю. А предвидев вопросительные лица за своей спиной, добавил:       — Чтобы его дух обрел покой, процесс погребения нужно завершить. Не отставайте.       Никто не стал спорить. Несмотря на дождь, холод и усталость, каждому из них вдруг очень захотелось поскорее оказаться у костра. И желательно подальше от места, где мертвые продолжают ходить после собственной смерти.

***

      Костер горел ровно, подбавляя Богомолу поводов для гордости. Не зря он почти час ползал по лесу за сосновыми иголками и сухой корой.       Огонь уверенно держался под дождем, моросящим через навес, а значит, хотя бы одна задача на сегодня была выполнена без катастроф.       — Если к утру нас не съедят мошки, не смоет ливень и не убьет голод, предлагаю официально признать этот привал успешным, — объявил он, подбрасывая в костер ветку. — И мы не зря встали костью у Шифу поперек горла.       — Однажды ты нарадуешься вдоволь своему свершению, — сухо заметила Гадюка, лежа у костра кольцами с закрытыми глазами. — А я однажды согреюсь и смогу уснуть.       — Принесут дрова, и я это устрою.       Журавль сидел на бревне, отвернувшись от костра. Он всматривался в тьму в надежде увидеть знакомые лица. Чай в его чашке уже давно остыл.       Никто, впрочем, к мысли о сне даже не приближался.       Корзины и мешки были распакованы уже по второму разу. Сухие хлебные лепешки переложены из мешка в мешок. Котелок с водой трижды поставлен ближе к огню и трижды отодвинут обратно. Снадобья и бинты проверены бесчисленное количество раз, будто за десять минут они могли как-то измениться. Не сказать, что в этом была необходимость. Но сидеть без дела становилось хуже, чем заниматься любой бессмысленной работой. Мешок Обезьяны — и тот достали из-под бревна.       Все делали вид, что это обычный привал. Просто долгий. Просто задержались. Просто скоро вернутся. И никто не произносил очевидного. Потому что если произнести — оно обязательно станет настоящим.       Перед тем, как прилечь и сомкнуть глаз, Гадюка медленно разматывала и снова сматывала походную веревку, явно не замечая, что делает это по кругу. Богомол пересчитывал припасы в десятый раз и уже начинал спорить сам с собой, были ли у них вообще лишние лепешки или он их только что придумал. Походные плащи сушились под навесом, но теперь их уже никто не трогал — вода с них стекала так же равнодушно, как и первые минуты назад, просто теперь это почему-то раздражало сильнее.       По не было. Тигрицы не было. Шифу не было. Обезьяны тоже.       Но костер продолжали подкармливать остатками сухих веток, что сгорали катастрофически быстро.       Сон не приходил, и Гадюка открыла глаза. Журавль сидел на прежнем месте. И без слов было ясно, что он пытается там разглядеть. Потому что все и так смотрели туда же.       Журавль встал на ноги.       — Они возвращаются.       Гадюка взбодрилась и подняла голову. Богомол вторил ее действию, застыв с лепешками в клешнях.       Из темноты между деревьями действительно показались силуэты. Сначала шла Тигрица. Затем Шифу. Потом По. И только после них Обезьяна. Богомол натянул улыбку и уже открыл рот для очередной колкости, но как только на группу пали слабые отблески огня, он завис, ничего не сказав. В груди зародилось беспокойство. Что-то было не так. Не с Тигрицей. Не с Шифу. Не с Обезьяной.       Обезьяна шел последним. И выглядел так, будто оставил часть себя где-то в этом лесу. Он не был ранен. Не был избит. Дела обстояли куда хуже. Он был ошарашен.       Богомол оставил лепешки и подошел ближе. Он знал его слишком давно, чтобы ошибиться. Обезьяна никогда не молчал после драки. После хорошей драки он хвастался. После плохой — ругался. После очень плохой — шутил громче обычного. Сейчас он просто шел, смотрел перед собой и молчал.       — Что с ним… — прошептал Богомол, — ты это видишь?       Но Журавль, что заметил это с самого начала, сохранил молчание. Гадюка подползла слева.       — У меня плохое предчувсвтие.       — У меня тоже.       По нес на плече большой мешок. Тяжелый, судя по тому, как ткань оттягивала ему руку. Но и он, главный весельчак, выглядел непривычно серьезным.       Когда вся четверка вошла в круг света, обеспокоенные голоса Богомола и Гадюки окончательно стихли.       Тигрица и По подошли к костру первыми. Тигрица свалила на землю несколько связок дров и небольшой мешок с грибами. По оставил свою ношу рядом с Шифу и понуро сел на бревно возле Богомола. Обезьяна же завис, глядя на языки пламени. Шифу окликнул его, и Обезьяна абсолютно без эмоций прошел вперед и сел. Его спина уперлась в сосну, на которой висело кимоно Тигрицы.       Шифу садиться не спешил. Некоторое время он просто смотрел на огонь. Он выглядел так, будто все, что он предполагал, свершилось в пугающей точности.       Потом он поднял взгляд на учеников.       — Сейчас никто не задает вопросов.       Голос его звучал спокойно. Но это был тот самый голос, после которого никто никогда не спорил.       — Выслушайте меня внимательно.       Богомол почувствовал, как внутри неприятно все сжалось. Гадюка тоже напряглась, устроившись рядом с Тигрицей. Журавль переступал с ноги на ногу, а когда столкнулся с холодным взглядом мастера, подчинился и тоже направился к своему месту.       Когда Шифу увидел, что все в сборе и внимательно слушают, он перевел взгляд на мешок.       — Сейчас я покажу то, — мастер подумал, прежде чем схватиться рукой за ткань, — о чем говорил вам много лет.       Он потянул ладонь вверх, переворачивая мешок вверх дном. И тут же с чередой глухих перестукиваний на землю высыпались кости.       — А вы очень отказывались верить.       У Журавля сперло дыхание. Гадюка вытаращила глаза.       Каждый из них присмотрелся повнимательнее. Языки пламени играли не на деревяшках. И не на камнях. А на костях. На старых, почерневших костях, перемешанных с клочьями сгнившей ткани. Они увидели фрагменты конечностей, череп, ребра, позвонки, какие-то мелкие обломки, происхождение которых уже невозможно было определить.       Некоторое время никто не произносил ни слова. Только костер потрескивал между ними.       Богомол молча перевел взгляд с костей на По. Потом на Обезьяну. Затем снова на Шифу. И впервые за долгое время ему действительно стало не по себе от нахождения здесь. Потому что все это выглядело слишком серьезно для обычных останков, слишком серьезно для обычной находки, и самое главное — будь это обычный умерший путник, Шифу не притащил бы его останки всем на обозрение.       — Догадываетесь, что это такое?       — Не может быть… — тихо произнесла Гадюка.       Она сама не заметила, что сказала это вслух. Шифу посмотрел на нее как никогда серьезно.       — Может.       Никто не переспросил. Никто не попросил объяснений. Каждый уже понял, что именно лежит возле костра. Просто никто не хотел произносить это слово первым.       Цзянши.       Утренние рассказы деревенских стариков внезапно перестали казаться сказками. И слова Шифу об услышанном на совете обрели чудовищный вес. Но было уже поздно. Темный лес за пределами круга света стал выглядеть намного ближе, чем несколько минут назад.       Несколько минут никто не двигался. Даже ветер будто ослабел. Дождь без устали тарабанил по навесу. Туман медленно полз между соснами, то появляясь на границе света огня, то вновь растворяясь во тьме. Журавль обернулся. За пределами костра лес казался совершенно черным. Не ночным — именно черным. Будто огонь не разгонял темноту, а лишь вырезал из нее небольшой клочок пространства.       Богомол первым отвел взгляд от останков. Он не испугался, ни в коем случае. Но смотреть на них было… жутко. Неправильно. Он не должен видеть то, что всегда жило лишь на страницах детских книг.       — Это… цзянши, — наконец сказал Журавль.       Утверждение прозвучало тихо. Настолько тихо, что едва не утонуло в треске поленьев. Шифу кивнул.       — Один из них.       После этих слов в лагере стало еще тише. Гадюка медленно повернула голову.       — Один из?       По сидел на теплом полене, упершись локтями в колени. Обычно в такие моменты он обязательно вставил бы какую-нибудь неуместную шутку, но сейчас лишь смотрел в огонь. В его голове не было мыслей ни о еде, ни об отдыхе. С полученными знаниями вряд ли кто-то из них теперь сомкнет глаз.       — Местные говорили о них во множественном числе, — произнес Шифу. — И не без причины.       Богомол шумно сглотнул.       — Подождите, мастер… подождите-подождите… — он поднял клешни. — Я правильно понимаю, что вот это…       Он указал на кости.       — …было живым?       Шифу сдержанно закатил глаза. Он был готов к глупым вопросам. Ведь иные страх не генерирует.       — Нет, — спокойно ответил он. — Оно не было живым.       Богомол облегченно выдохнул.       — А если и было, то очень много лет назад.       Выдох закончился на середине.       По рядом тихо хмыкнул. Не весело — просто от абсурдности происходящего.       Богомол открыл рот. Закрыл. Потом решил, что сейчас не лучшее время спорить с определениями жизни и смерти.       Обезьяна до сих пор молчал. Тигрица украдкой бросила на него взгляд.       Он сидел, опустив локти на колени и сцепив пальцы перед собой. Костер отражался в его глазах, но сам он будто находился где-то далеко. В лесу. Там. Между деревьями. В том мгновении, когда голова цзянши отлетела от тела, а тело продолжило бежать вперед.       — Оно напало на тебя? — тихо спросила Гадюка, начав складывать воедино картину произошедшего.       Обезьяна поднял взгляд впервые за все время. Несколько секунд он смотрел на нее, словно вопросу требовалось время, чтобы добраться до сознания. Затем он медленно кивнул.       — Да.       — И что было потом?       Обезьяна перевел взгляд на кости. И поежился.       — Когда я сломал ему шею, оно этого даже не заметило.       Богомол нервно рассмеялся. Слишком резко. Громко. Смех мгновенно оборвался. Никто больше не улыбнулся. Нервы начинали играть.       Тигрица отвела взгляд к лесу. Темнота стояла между деревьями плотной стеной.       — Как он здесь оказался?       — Пришел на своих двоих, — ровно сказал Обезьяна. — Со стороны города.       Тигрица задумчиво посмотрела на мастера.       — Значит, мастер Чао не ошибся. И город Цзыгуань Чжень атаковали мертвецы.       — Он редко ошибается, — произнес Шифу. — Мы не узнаем масштабов беды пока не встретимся с командующим Ваном. Но те сведения, которые я получил на последнем совете, стали весомой причиной пойти вместе с вами. С цзянши вы никогда не имели дела.       — Но что этот цзянши забыл так далеко от места событий? — спросила Гадюка. — Легенды рассказывали, что они держаться вместе, передвигаются ночью и охотятся там, где много живых. В лесу он шел на верную гибель.       — Цзянши не обладают разумом, подобному нашему. У них нет склонности к анализу, расчету и планированию. Трудно сказать, как он оказался в тылу, не зная нынешней обстановки в Цзы, — ответил Шифу. — Но если предположить, что солдаты оттеснили его от своих, а голод, истощение и страх за существование стали сильнее чувства долга, то сбежать и скрыться с виду — естественное поведение любого загнанного в угол.       Шифу опустил взгляд на кости. Их пугающе черный цвет не шел у него из головы.       — Этот цзянши давно не ел, — мастер взял фрагмент кисти и вытянул перед собой. — Видите, насколько почернели его пальцы?       Все неохотно склонились и рассмотрели кость со стороны. По ней разрослись глубокие трещины.       — Они чувствуют живую ци, — произнес Шифу. — Оказавшись в лесу, да еще в таком густом и безжизненном, как в Шаньси, цзянши долго не протянет, и у этого их состояния есть два вида поведения: смиренно дождаться конца, ни на что не реагируя, или же впасть в необузданную ярость.       — Видать, мой был уже на грани, — внедрился Обезьяна. — Сперва я подумал, что это путник, и встал прямо перед ним. Я разговаривал с ним, звал, но реакции было ноль.       — Тебе крупно повезло, — Шифу расправлял пальцы костлявой ладони, как чокнутый ученый, довольный своей находкой. — Скорее всего, мертвец доживал последние минуты и искал место, где сможет упокоиться.       — Но я оказался на его пути, как благословение самой судьбы, — хмыкнул Обезьяна. — Повезло же.       — Мастер Шифу, — подал голос Журавль. — Насколько они чувствуют ци?       — Настолько, что от них не спрячешься ни внутри, ни снаружи. Повторюсь, что Обезьяне очень повезло, — Шифу прервал созерцание и посмотрел на учеников. — Мертвец был на грани и уже умирал, как бы абсурдно это ни звучало. Будь это недавно обращенный цзянши, что вдоволь сыт жизненной энергией, — мастер бросил кость в костер. Та вспыхнула, как клочок бумаги, и превратилась в пепел. — Обезьяна умер бы раньше, чем понял, что произошло.       Богомол машинально посмотрел через плечо, туда, где заканчивался свет костра. И тут же пожалел об этом. Лес никуда не делся. Он все так же стоял вокруг них. Молчаливый. Мокрый. Безразличный. Но теперь Богомолу впервые пришла в голову мысль, что, возможно, за этой черной стеной деревьев кто-то смотрит на их костер точно так же, как они сейчас смотрят на останки мертвеца. Мысль была настолько неприятной, что он поспешил отвернуться и сосредоточить взгляд на огне.       Шифу медленно обвел учеников взглядом.       — Я просил вас не шуметь. Прошу и впредь. С этого момента никто не отходит от лагеря один. Никто. Ни за водой. Ни за хворостом, — он собрал встревоженные взгляды. — Всем все ясно?       — Да.       По поднял голову. Гадюка нахмурилась. Журавль насторожился. А Тигрица почувствовала, как по спине вновь пробежал холод. Потому что Шифу говорил так не тогда, когда предполагал опасность. А тогда, когда уже знал о ней.       Некоторое время никто не нарушал тишину. Огонь потрескивал между ними, пожирая влажную древесину. Холод, несмотря на огонь, окутывал их со всех сторон. Туман лениво полз между соснами. Дождь не прекращался, став привычным шумом на фоне.       Шифу долго смотрел в костер. Так долго, что Богомол уже начал думать, будто мастер передумал продолжать. Гадюке физически стало некомфортно от такой гнетущей тишины. И как хорошо, что По пришел ей на выручку.       — Простите, я знаю, что это не к месту, но…       Все посмотрели на панду. В его руках поблескивала металлическая посуда.       — Может, я сделаю всем чай? Мы замерзли, промокли и… — По посмотрел на Шифу, боясь увидеть неодобрение, — явно нуждаемся в чем-то хорошем.       Но неожиданно:       — Хорошая идея.       Шифу поддержал.       Ребята были только рады занять себя рутиной. Тигрица наполнила чайник принесенной водой. По перебирал и мелко рвал травы и ягоды, что собрал Журавль. Гадюка и Богомол смывали с грибов грязь и чистили орехи. Только Обезьяна сидел у сосны и молча смотрел на груду останков за пляшущими языками пламени.       Когда у всех в руках оказались дымящиеся чашечки, а рты наполнены орехами и хлебными лепешками, Шифу заговорил:       — Первый раз я встретил цзянши задолго до того, как стал наставником Тай Лунга.       Все невольно замедлились и переглянулись. Шифу редко рассказывал о своей молодости. Почти никогда.       — Я был лет на семь младше вас сейчас.       По поднял голову. Даже Обезьяна отвлекся от собственных мыслей. Парень наконец уселся ближе огню, накинул на плечи все еще сырой плащ и вместе с остальными грелся о чашку с чаем.       — Тогда запад Хэнань поглотили внутренние междоусобицы. Шли бои между военачальниками, чиновниками и торговцами. Небольшие войны по меркам истории. Но достаточно большие, чтобы наполнить трупами рисовые поля.       Голос мастера оставался спокойным. От этого становилось только хуже.       — Я тогда был один, на задании. Меня отправили доставить сообщение в город Дэнфен с предложением о перемирии. Задание я выполнил без каких-либо осложнений. Одна из враждующих сторон приняла предложение с торжеством и радостью.       Мастер повел ухом. На него капал дождь.       — С чувством выполненного долга я остался на банкете, на который меня пригласили в тот же жаркий летний вечер. Я, наместник Дэнфен и несколько сотен солдат до самой полуночи праздновали первый шаг на пути к мирной жизни. А посреди ночи я проснулся от звона шаолиньского гонга.       Шифу на мгновение замолчал. Богомол и По нервно делили между собой хлебную лепешку.       — Я вышел во двор и понял, что по всей горе Суншань разносятся дикие вопли. Но к сожалению, их не слышал никто, кроме меня. Солдаты, гости и наместник были пьяны и спали прямо за столом.       Над костром пролетела искра.       — Я отправился на гору один. Понятия не имея, что произошло, я бежал и думал лишь о том, что на мирном соглашении еще даже не застыла печать. О каком продолжении боя может идти речь?       Мастер взял свой чай, что дожидался его слева на бревне, и сделал глоток.       — Я поднялся к храму, когда было слишком поздно. Шаолинь уже горел.       Журавль медленно выпрямился. Сколько ни слушай подобных историй, неуютное чувство всегда отзовется морозом по коже.       — Я попытался открыть ворота, но понял, что они завалены изнутри. А когда перелез и попал во внутренний двор, меня чуть не стошнило.       — Все были мертвы? — спросил Богомол.       — Все.       Никто не стал задавать следующий вопрос. Шифу продолжил сам.       — От Настоятеля храма до всех его послушников. Погибли все, кого я знал.       Огонь треснул. В темноте за их спинами что-то качнуло ветви. По невольно вздрогнул.              — Я обошел территорию монастыря и нашел больше шестидесяти тел. Среди них были наставники, которые изредка приезжали в Нефритовый дворец. Монахи-воины, учившие меня владеть нагинатой. Послушники в совсем новых серых кимоно. Дети.       По прискорбно опустил глаза. Его будоражили не только подробности чудовищных смертей и разрушений. Но и то, насколько сдержанно Шифу вспоминал о тех событиях. Он перечислял погибших, как содержимое дорожной сумки, и По боялся даже представить, сколько сил стоило юному Шифу, чтобы это пережить и не сломаться.       — Я провел там несколько часов. Искал выживших. Хоронил погибших, — мастер помедлил. — Оплакивал друзей.       Он посмотрел на огонь.       — Когда стемнело, я еще не закончил. Трупов было слишком много. И я решил остаться. Остаться и переночевать в главном зале.       В огне с треском провалилось прогоревшее полено. Гадюка и Обезьяна коротко вздрогнули.       — Эта ошибка чуть не стоила мне жизни.       Небо загремело. Тигрица, принимая из рук По чайник, невольно встрепенулась.       — Ночью я проснулся от звука шагов.       Обезьяна покрылся мурашками. А когда посмотрел на По, шерсть на его затылке и руках вовсе стояла дыбом.       — Не от криков. Не от боя. А от тяжелых, медленных шагов, — не отрывая ступню, Шифу пошаркал ей туда-сюда. — Я слышал, как много подошв шаркало по земле. Словно кто-то учился ходить заново.       У Богомола неприятно сжался живот. Слишком уж напоминало рассказ Обезьяны.       — Сначала я решил, что это мародеры. Шаолинь хранил в себе ценности, способные обеспечить красивую жизнь целому городу на несколько поколений вперед, а после череды сражений — это обычное явление. Я покинул спальное место, подошел к главным воротам и… — Шифу слегка поморщился. Впервые за весь рассказ. — Я услышал этот запах.       Гадюка сильнее вжалась в свою кружку.       — То мгновение стало вторым разом, когда меня вновь чуть не стошнило. Запах был таким, будто кто-то выкопал братскую могилу и оставил ее гнить под летним солнцем.       Гадюка молча опустила взгляд на кости возле костра.       — Когда я выглянул наружу, двор был полон.       — Ч-чем, мастер? — тихо спросил По.       Шифу поднял глаза.       — Теми, кого я похоронил несколько часов назад.       Никто не ответил. Никто и звука не издал.       — Тела монахов встали такими, какими я их видел в последний раз. Некоторые были без рук. Некоторые без нижней челюсти. Один продолжал двигаться с копьем, торчащим сквозь грудную клетку. Их тела были искалечены настолько, что в уме не укладывалось, как они держаться в единой форме.       Мастер сделал паузу.       — Но они двигались.       Огонь внезапно показался всем гораздо слабее. Мастер Шифу тяжело выдохнул, осушил чашку и поставил ее на землю.       — Я не знал, что мне делать. Я был один. Один посреди горы, наполненной ожившими мертвецами. Я все еще был пьян. Не пришел в себя ото сна. И именно тогда, когда я не издал ни звука, толпа обернулась и посмотрела на меня. Десятки глаз устремились в дверную щель и пронзили меня холодом.       Подул ветер. Огонь зашипел от попадания дождевых капель.       — Они хлынули толпой. Я понял, что нет иного выхода, и полностью открыл ворота. Первый десяток я встретил на первой же лестнице.       Тигрица слегка нахмурилась.       — Десяток?       — Примерно.       — И что же в итоге?       — И я победил. Как мне тогда показалось.       Ответ прозвучал настолько спокойно, что Богомол даже расслабился. Ровно до последней фразы.       — А затем поднялся второй десяток.       Расслабление исчезло.       — И третий.       Тишина стала тяжелее.       — Свежие могилы разрывались изнутри. Те, кого я не успел похоронить, шли со всех сторон. Из келий. Из хозяйственных построек. Из сада. Некоторые выбирались из завалов и обломков — тех, что получились в ходе битвы, когда монахи были живы.       Журавль перестал смотреть на костер. Теперь он смотрел только на Шифу.       — Я ломал им руки — они продолжали идти. Ломал ноги — они ползли. Сворачивал шеи — они терялись в пространстве, но поднимались и шли. Я извинялся после каждого удара. Я разбивал черепа, сносил головы, делил тела пополам, разбирал их буквально на части, прося прощения у почивших друзей и наставников. Они все равно двигались. Собирались воедино и двигались.       Шифу говорил без эмоций. Именно поэтому картина получалась такой яркой. Каждый невольно представлял ее сам. Темный двор монастыря. Дождь. Кровь. Зловонный трупный запах. И молодой мастер среди толпы оживших мертвецов.       — Через некоторое время я перестал извиняться. Ведь те, кого я бил, больше не были моими друзьями.       В голосе Шифу впервые появилась усталость. Очень старая усталость.       — А еще через время я перестал считать число мной поверженных, потому что начал понимать одну вещь, — он поднял взгляд. — Я проиграл.       Богомол моргнул. Ему показалось, что он ослышался. Шифу? Проигрывал?       — Они не становились слабее. А я становился. Ушибы болели. Ноги подводили. Сил становилось все меньше. Каждый удар отнимал дыхание. Каждый рывок давался тяжелее предыдущего.       Мастер провел ладонью по бедру. На этом месте много лет назад из его артерии фонтанировала кровь.       — Один из цзянши добрался до меня со стороны. Тогда я впервые понял, насколько они быстры, когда захотят.       По вспомнил рывок цзянши к Обезьяне и невольно напрягся.       — Он распорол мне ногу и бок.       Гадюка резко подняла голову.       — Что?       — Почти до ребер.       Ответ прозвучал так спокойно, будто речь шла о порванной одежде.       — Я потерял много крови. Я не владел ни внутренним покоем, ни искусством ци, ни достойным уровнем кунг-фу. Поэтому каждое ранение оставалось ранением. А каждая ошибка — ошибкой.       Шифу посмотрел в костер.       — Тогда впервые в жизни я понял, что могу умереть.       Огонь тихо треснул.       — По-настоящему.       Даже ветер будто затих.       — Не в тренировке. Не в поединке. Не в красивой легенде, которую потом перескажут ученикам. А один. В темноте. Среди существ, которым даже нет дела до того, кто я такой.       Эти слова почему-то прозвучали страшнее всего остального. Не цзянши. Не кровь. Не битва. А именно это. Безразличие.       — К рассвету я уже не сражался. Каждый удар был попыткой выиграть еще несколько шагов к выходу из храма. Каждый разбитый череп или сломанная нога — еще несколько секунд.       Шифу замолчал. Над лагерем нависла тишина.       — А потом? — спросил Журавль. — Вы нашли способ?       Шифу ухмыльнулся.       — А потом я сбежал.       По поднял голову.       — Сбежали?!       Мастер кивнул, даже не пытаясь оправдываться.       — Да. Я перебрался через ворота и побежал. Так быстро, как только мог.       Богомол выглядел так, будто услышал что-то невозможное.       — Но…       — Иногда бегство — единственный разумный выбор.       Шифу посмотрел прямо на учеников. По очереди. На каждого.       — А выбор есть всегда. Запомните это.       Некоторое время они молчали, проглатывая еду и запивая ее чаем.       — Порой очень многие хорошие воины погибают только потому, что считают отступление позором. Я остался жив исключительно потому, что в ту ночь оказался достаточно труслив и напуган, чтобы признать свое поражение и принять смерть как подобает мастеру. А в этой истории, как вы уже поняли, есть одно огромное «но».       Сверкнула молния. Первая за весь их путь.       — Никаким мастером я не был.       Тигрица опустила взгляд. Сказать подобное о себе способен только очень сильный воин.       — Они преследовали меня до наступления утра. Через гору Суншань. Через лес. Через ручьи. Я уже не чувствовал ног и почти не видел. Кровь заливала мне глаза. А спасло меня солнце, что вышло из-за гор. Цзянши опешили и поспешили назад. Прятаться в тени и могилы, где их тела не будут гнить так быстро.       Шифу взял свою пустую чашку. Тигрица налила в нее чай.       — Цзянши не чувствуют боли. Не знают усталости. Им не нужен отдых. Их нельзя напугать. Нельзя убедить отступить. Нельзя остановить кровотечением, переломом или раной.       Шифу посмотрел на Обезьяну.       — И, как ты уже убедился, потеря головы для них тоже не является серьезной проблемой.       По нервно сглотнул.       — Тогда как их вообще убивать?       — Так же, как и нас с вами, — Шифу указал пальцем на точку внизу живота. — Уничтожать источник энергии, который удерживает душу в мертвом теле.       Ответ прозвучал быстро. Слишком быстро. Будто Шифу, после случая многолетней давности, запомнил это лучше собственного имени.       — Страшен не сам цзянши.       В голосе мастера впервые появилась тяжесть. Настоящая. Неуловимая, но достаточная, чтобы все ее почувствовали.       — Начинается страх, когда их много.       Тигрица медленно подняла взгляд. Она знала, что в этой истории не будет ничего хорошего. И не ошиблась.       — Один цзянши опасен.       Шифу посмотрел в темноту за пределами лагеря.       — Десять способны перебить отряд солдат.       Костер треснул. Прогремел гром.       — Сотня способна уничтожить деревню.       Богомол почувствовал, как пересохло во рту.       — А несколько сотен…       Шифу замолчал. Будто вновь видел перед собой что-то из той ночи. Что-то, что не исчезло даже спустя десятилетия.       — …способны превратить целый город в кладбище за одну ночь.       И впервые за весь рассказ никто не усомнился ни в едином его слове. Потому что где-то там, за пределами света костра, лежал Цзыгуань Чжень. Город, рядом с которым звери начали исчезать. Город, из которого бежали крестьяне. Город, о котором старики на юге Шаньси рассказывали шепотом.       Некоторое время Шифу молчал. Словно вновь видел ту ночь. Не рассказывал о ней, вспоминал. Проживал заново день, когда смелый юноша впервые испугался за собственную жизнь.       Огонь отразился в его глазах.       — Обезьяна повторил мою ошибку, — Шифу посмотрел на парня. — Мне трудно винить его в этом. Ведь тогда я тоже считал себя сильным.       Богомол снова поднял брови. Невозможно привыкнуть к моментам, в которых Шифу говорил о себе подобные вещи.       — Мне казалось, что нескольких лет обучения достаточно, чтобы справиться почти с любой угрозой. Я был быстр. Вынослив. Умел побеждать при любых обстоятельствах.       На лице мастера появилась едва заметная усмешка. До боли грустная, чтобы ее не заметить.       — Молодость вообще плохо умеет оценивать собственные пределы.       Никто не спорил. Особенно Обезьяна.       — Повторю в последний раз. Я говорю вам держаться вместе и не шуметь не из вредности. И даже не из осторожности. Я прошу это потому, что очень хорошо помню, как выглядит ночь, в которой цзянши начинают охоту.              Мастер перевел взгляд на понимающие лица. Однако, как бы хорошо они не уяснили его рассказ, усталость брала свое. Богомол и тот пошатывался и начинал клевать носом.       — Я не устал, поэтому буду дежурить первым. Ешьте и ложитесь спать.       Мастер взял огниво, встал и куда-то неспешно пошел. Тигрица засуетилась и поднялась на ноги.       — Куда вы, мастер?       Он обернулся.       — Сожгу останки цзянши, — он прочел беспокойство в ее взгляде. — Разбирайте спальники и постарайтесь ни о чем не думать. Я неподалеку и за вами присматриваю.       — А как же…       — Я? — изумился мастер. — Мне ничего не угрожает. Здесь никого нет, — он отправился в темноту. — Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, — тихо сказала Гадюка, — мастер Шифу.       Мастер ушел. Тигрица проследила за его тенью и повернулась к огню. Подчиняться приказам после историй о цзянши и их способностях — высший уровень контроля над эмоциями.       — Я раскладываю спальники, — сухо сказала она. — Все ведь ложаться?       Головы закивали одна за другой.       — Да, наконец-то, — зевнула Гадюка. — Я ждала этого как никогда.       — Меня тоже что-то развезло, — подхватил зевок Богомол. — С появлением дров хоть тепло начало чувствоваться.       Обезьяна воздержался от комментариев, хотя тоже лениво подпирал кулаком голову. Только По поднял лапу:       — Мой спальник пока не трогай. Я еще посижу.       — Ладно.        Тигрица ушла копошиться в мешках. Журавль принялся за уборку посуды. Его клюв почти не закрывался. От свежего воздуха клонило в сон. Богомол собирал остатки еды и прятал в мешки, завернув их в сухие листья лапника. Тем временем Обезьяна уже первый провалился в сон.

***

      Прошло несколько часов. Огонь поглотил все поленья, и в нем ярко тлели только крупные угли. Дождь значительно утих. Круги расходились по лужам с меньшей периодичностью, а очертания леса наконец прояснились после многочасовой стены из воды.       Обезьяна лежал на боку, так и не покинув свое бревно. По накрыл его походным плащом, а под голову подложил скомканный мешок. Тигрица и Гадюка, согнувшись, лежали в спальниках. Богомол и Журавль замертво попадали куда пришлось: кто на настил из листьев, кто на спальник и мокрую землю. По не стал вмешиваться. Боялся потревожить.       Уснуть он даже не пытался. В голове было пусто, в желудке тоже, но чувство голода так и не наступило. После того, что случилось с Обезьяной и с Шифу в молодости, внутри него что-то изменилось. И это «что-то» отпугивало сон.       Он повернул голову. Недалеко от их лагеря, по ту сторону дороги, догорало кострище. В тусклом свете огня По увидел темную фигуру сидящего Шифу. Он тихо встал и направился к нему.       Мастер сжег все кости до последней и сидел, наблюдая за дымом сандаловой палочки. Перед ним, в углях и остатках целых дров, тлел прах. По остановился и, недолго подумав, сел рядом с мастером. Объединение запахов сандала и мертвого тела защипало ему нос.       Мастер услышал его шаги с самого начала.       — Так и не уснул?       Больше утверждение нежели вопрос.       — Нет, — коротко ответил По, — не смог.       — А остальные?       — Спят.       Шифу ничего не ответил. Он молча взял огниво и снова поджег палочку. Совсем отсырела под дождем.       Какое-то время они сидели молча. По засмотрелся на кучку черного порошка, и не решался озвучить собственные мысли. Благо, в этом не было необходимости.       — Волнуешься?       Очевиднее некуда. По знал, что от мастера не ускользнет его отстраненность.       — Еще как.       — Отдавать отчет своим эмоциям и называть их своими именами — лучшее, что можно сделать в борьбе с цзянши, — Шифу смахнул ухом капли дождя. — Храбриться, когда трясутся поджилки, первая ошибка, ведущая к смерти.       — Я — Воин Дракона и мастер ци, — начал По. Впервые за всю жизнь он говорил об этом безрадостно. — Поэтому я здесь, да?       — Как и большая часть мастеров Китая. Солдатам армии нужна наша помощь. Все, что в их силах, это обездвижить цзянши и задержать их наступление. На наших руках — куда более грязная работа.       — Добивать их?       — Да.       Они говорили, не смягчая углы. Это была не тренировка. И не уютный зал собраний.       — Мастер Шифу.       — Что?       По вдруг почувствовал себя ребенком. Ребенком, которому срочно нужен кто-то взрослый.       — Вы ведь поможете мне?       Мастер медленно повернул голову. Он посмотрел на По, будто вопрос выбил его из колеи. Мастер ожидал услышать что угодно, но не это.       — Разумеется я помогу тебе. — Он настороженно нахмурился. — А ты что, в этом сомневался?       — Не-е-ет, мастер, я… — По замотал головой, — я ни чуть не сомневался.       Но правда вылезла сама собой.       — Я просто боюсь, что сам не справлюсь.       Для Шифу признание не стало новостью или чем-то неестественным. Однако, его тронуло то, с какой искренностью По в этом сознался.       — Я боюсь, что со всеми, кто мне дорог, случится то же, что и в Шаолине.       На этот раз молчание затянулось.       Таить было нечего. По испугала история мастера. Испугала мысль, что даже Шифу когда-то оказался бессилен. Что даже он не смог спасти тех, кто был ему дорог.       Несколько мгновений Шифу молчал. Потом неожиданно спросил:       — Как ты думаешь, По. Я боюсь цзянши?       По растерялся.       — Нет…       — Правильно.       Шифу слегка покачал головой.       — Их я перестал бояться много лет назад.       Он посмотрел на черный порошок среди углей.       — Но я до сих пор помню другое.       По ничего не сказал.       — Я помню лица тех, кого не смог защитить.       Эти слова прозвучали настолько спокойно, что от них стало тяжелее, чем от всей предыдущей истории.       — Иногда мне кажется, что я забыл половину событий той ночи. Не помню погоду. Не помню многих имен. Не помню, сколько именно длился бой и сколько раз я думал, что умру.       Он провел взглядом по тлеющим углям.       — Зато я помню каждого, кого оставил позади.       По почувствовал, как внутри неприятно сжалось. Теперь он наконец понял, почему Шифу так внимательно слушал его. Они говорили об одном и том же страхе. Только с разных сторон.       — Я не хочу пережить это, мастер.       Шифу медленно повернул голову.       — Не хочешь пережить что?       — Потерять всех.       Ответ прозвучал почти шепотом. Несколько секунд мастер смотрел на него. Потом тихо вздохнул.       — По.       Впервые за весь разговор его голос стал мягче.       — Никто не хочет.       По отвел взгляд.       — Но ведь это может случиться.       — Может.       Шифу даже не попытался спорить.       — И именно поэтому мы идем туда.       По нахмурился.       — Потому что боимся?       — Потому что есть вещи страшнее страха.       Шифу посмотрел в сторону лагеря. На спящих учеников. На силуэт Тигрицы. На свернувшуюся у костра Гадюку. На укрытого плащом Обезьяну.       — Когда-то я потерял дорогих мне друзей потому, что оказался слишком слаб.       Он выдержал паузу.       — Сегодня у меня есть шанс не допустить этого снова.       По долго молчал. А затем едва заметно кивнул. Потому что впервые за этот вечер услышал не историю великого мастера. А историю того, кто однажды уже проиграл и теперь не собирался позволить этому повториться.       Где-то вдалеке шумела вода. После дождя один из горных ручьев разлился сильнее обычного, и теперь его глухое ворчание доносилось сквозь лес. Сандаловая палочка продолжала медленно тлеть. Тонкая струйка дыма поднималась вверх и растворялась среди мокрых ветвей.       Шифу смотрел на прах.       — Радостно слышать, что дело не в цзянши, — наконец произнес он.       По опустил глаза. Конечно не в них. Вернее, не только в них. До сегодняшнего дня цзянши были страшной сказкой. Теперь они стали реальностью. Но испугало По вовсе не это. Его испугала мысль, которую он старательно избегал весь сегодняшний вечер. Теперь он может не успеть. Теперь, когда враг не из крови и плоти, он окажется недостаточно сильным. Что теперь не окажется решения. Как не оказалось его в Шаолине.       Шифу словно прочитал эти мысли.       — Когда я был моложе, мне казалось, что задача мастера — защищать всех.       По поднял голову. Шифу по-прежнему смотрел на угли.       — Со временем я понял, насколько это самонадеянно.       — Но вы же пытались.       — Пытался.       — И продолжаете.       — Разумеется.       По нахмурился.       — Тогда я не понимаю.       Шифу впервые посмотрел прямо на него.       — Потому что защищать всех и отвечать за всех — разные вещи.       По молчал. Мастер вздохнул.       — В Шаолине я сделал все, что было в моих силах. И все равно потерял тех, кого любил.       По ожидал продолжения. Оправдания. Объяснения. Но его не последовало. Только правда. Простая и неприятная.       — Иногда этого недостаточно.       Ветер качнул верхушки сосен. По опустил взгляд на собственные ладони. Большие. Сильные. Ладони Воина Дракона. Ладони мастера ци. Ладони того, кого многие считали непобедимым. И впервые за долгое время они показались ему удивительно бесполезными.       — Тогда какой смысл во всей этой силе?       Вопрос вырвался раньше, чем он успел его остановить. Шифу задумался. По-настоящему.       — Чтобы у тебя был шанс.       — Шанс?       — Именно. Не гарантия. Не обещание. Не победа, — мастер указал на то, что несколько часов назад ходило на своих двоих. — Шанс.       Мастер взял небольшую веточку и пошевелил ею угли. Красное свечение вспыхнуло ярче.       — Мы становимся сильнее не для того, чтобы никогда не терпеть поражений. Мы становимся сильнее, чтобы в тот день, когда беда все-таки придет, суметь сделать хоть что-то.       По долго смотрел на огонь. Потом негромко усмехнулся. Но совсем без веселья.       — Вы умеете превращать ободряющие речи в нечто очень мрачное.       На этот раз уголок рта Шифу едва заметно дрогнул.       — Я мастер старой школы, помнишь это? Мы специализируемся на мрачных речах.       По впервые за вечер улыбнулся. Совсем чуть-чуть.       По долго молчал.       Разговор закончился сам собой. Не потому что больше нечего было сказать. Просто некоторые мысли требовали времени, а не слов.       По сидел, глядя на угли. Шифу наблюдал за медленно тающей палочкой сандала. Лес вокруг наконец затих. После дождя горы словно выдохнули. Из темноты доносился лишь плеск воды да редкий скрип деревьев на ветру. Даже туман начал понемногу расползаться по низинам, открывая дорогу и ближайшие склоны.       Именно поэтому Шифу услышал их первым.       Мастер поднял голову, услышав едва различимый гул. Через несколько секунд звук повторился. На этот раз отчетливее. По тоже прислушался. Из глубины горного тракта доносился знакомый шум множества шагов. Скрип колес. Лязг железа. Негромкие голоса. Кто-то смеялся. Кто-то ругался. Кто-то, судя по всему, спорил.       Шифу медленно поднялся на ноги. По последовал примеру и невольно улыбнулся.       — Наконец-то.       Мастер кивнул.       — Буди остальных.       По сорвался с места прежде, чем Шифу договорил.       — Народ, подъем! Вставайте! Они пришли!       Богомол недовольно застонал и перевернулся на другой бок.       — Если это опять цзянши, я увольняюсь из Нефритового дворца…       — Да какие цзянши, это солдаты! — перебил его По. — Подъем, трехграммовая туша, командующий прибыл!       Богомол открыл глаза мгновенно. Гадюка подняла голову. Журавль уже был на ногах. Даже Обезьяна приподнялся на локте и сонно посмотрел в сторону дороги.       Звук становился все громче. Теперь его слышали все. Колонна приближалась. Из темноты один за другим начали появляться огни факелов. Десятки. Потом сотни. Они растянулись вдоль дороги длинной светящейся лентой, уходящей далеко за поворот между скал.       Первым из леса показался авангард. Следом — основные силы. Солдаты шли плотным строем, усталые после многодневного перехода. Их доспехи были покрыты дорожной грязью, плащи промокли насквозь, но колонна двигалась уверенно и без остановок.       Мечи. Копья. Стрелы. Луки. Нагинаты. Щиты. Телеги с припасами. Пушки.       Тысяча солдат выглядела совсем иначе, чем на плацу или на параде. В ночных горах Шаньси это больше походило на целую реку из железа и огня.       Во главе колонны шагал высокий волк в красных доспехах. Его силуэт невозможно было перепутать.       — Хиген, — тихо произнес Шифу, не скрывая облегчения. — В кои-то веки.       Командующий тоже заметил лагерь. И, судя по тому, как расправились его плечи, испытал не меньшее облегчение.       Наконец-то они встретились. После недель пути. После дождей. После историй о цзянши. После всего, что осталось позади.