Les noyés

             Если бы у Чимина спросили: «С чем ты ассоциируешь отношения с Чонгуком?», он бы ответил, что это что-то гнилое. Увядшее, то, что давно вызывает отторжение, но ты без этого не можешь. Как сигареты, наркотики и всё то дерьмо, разрушающее тебя. Зависимость.       Люди, не сталкивающиеся с ломкой, тебя не поймут. Как бы ты ни пытался выразить это словами или действиями, они никогда не смогут в полной мере понять и осознать это чувство страха и поедающей тебя пустоты без того, от чего или от кого ты зависим.       Чимин ощущает себя натянутой до предела струной давно заброшенной гитары, которая вот-вот порвётся, режа слух противным скрипом.       Чонгук для Чимина — нож под рёбрами: с ним больно, а без него смерти подобно. Оглядываясь назад, года так на два, Пак бы самому себе сказал пару ласковых и хорошенько бы въебал так, чтобы хоть чуть-чуть мозги заработали, но, к несчастью, время вспять не повернуть, и приходится хавать дерьмо, которое Чимин привык уплетать с удовольствием.       Когда они только познакомились, Чон для Пака был подобен чему-то запретному и казался до дрожи притягательным. Новенький в их группе. Переехал по семейным обстоятельствам из Пусана, бросив колледж. Закрытый, но до скрипа зубов красивый. О нём не знали ничего, кроме того, что он приезжий и довольно способный к гуманитарным предметам. Чонгук ни к кому не тянулся, не пытался с кем-то завести дружбу. Он выглядел так, будто люди — это последнее, что его интересует, но Чимин был бы не собой, если бы не хотел прикоснуться к этой тайне и заглянуть за завесу, внимательно рассмотрев, из чего состоит этот загадочный новенький.       Сблизились они быстро, по мнению Чимина. По мнению Чонгука, он просто позволил Паку быть ближе остальных, не более. Об этом, конечно, знает только Чонгук, который сейчас стоит на балконе, выкуривая вторую сигарету подряд, и смотрит вниз, на утопающий в тумане город. Маленькие двухэтажные домики, переплетённые проводами, как шнурки на кроссовках. Со спины прижимается тёплое тело, обнимая поперёк живота и согревая дыханием шею. — Замёрзнешь, — почти шёпотом, еле слышно, так интимно, от чего мурашки бегут по позвоночнику Чонгука, который делает последнюю глубокую затяжку и выбрасывает окурок с балкона. — Je suis plus froid, ne t’inquiète pas. (франц. Я холоднее, не волнуйся.)       Чонгук разворачивается в обруче объятий и почти невесомо целует чужой горячий лоб, зарываясь пальцами в отросшие волосы на затылке. Чимину хочется остановить время хотя бы на минуту. Он приподнимается на носочки, сминая в кулаках футболку на спине парня, и тычется кончиком носа в шею, трётся о кадык и шумно вдыхает. Чонгук обнимает в ответ, прикрыв глаза.       Его душа — увядшие цветы. Гербарий. Такая же хрупкая и красивая: можно долго любоваться ею, пожирая глазами, а вот трогать нежелательно. Может начать сыпаться изнутри, оседая на дне собственных лёгких кучкой мусора.       Недосягаемость притягательна, магнетически завораживает. Всё его гнилое нутро тянет Пака за собой, манит, не прилагая никаких усилий, но сам Чон продолжает держать дистанцию, несмотря на два года рука об руку и плечом к плечу. Несмотря на все ночные «я люблю тебя», сказанные в порыве возбуждения, несмотря на тысячу «будь рядом», сказанных в темноте, будучи переполненным пустотой и тошнотворной уязвимостью. Смотришь на картинку, а сути не понимаешь. Чимину хочется биться головой о стены в конвульсиях, но вывернуть Чонгука наизнанку, разорвать плоть зубами, выгрызая себе место в его сердце, и внутри свернуться клубком. Но всё, на что натыкается Пак, — это бескрайние, бьющие его о скалы ледяные волны безразличия, что в редкие моменты, такие как сейчас, сменяются тихим штилем нежности. — Ты ужинал? — хрипло спрашивает, опаляя дыханием висок Чимина, который прижимается ещё крепче и мотает головой в отрицании. — Не хочу без тебя, — и снова оставляет невесомый поцелуй под челюстью.       Чонгук усмехается, перемещая ладонь с затылка на скулу, поглаживает большим пальцем кожу и наклоняется вплотную, скалясь, клацает зубами рядом с носом. — Капри-и-изный, — тянет тихо, цокая языком, и мажет по чужим пухлым губам своими обветренными. Больше кусает, лижет, чем целует, но у Пака ноги подкашиваются. Он чувствует, как одна ладонь Чонгука опускается на талию, сминая футболку в кулаке, и тянет назад, к выходу. Они чуть не путаются в ногах, но Чонгук держит уверенно, а Чимин тонет в поцелуе, царапая затылок ногтями, мычит, прижимаясь ещё плотнее, хотя больше некуда. Чонгук прерывает поцелуй и приподнимает Пака за талию над полом, направляясь к дивану. Чимин крепче хватается за шею и ногами обвивает талию Чонгука, неудобно, но плевал он на любое неудобство, пока находится в его объятиях и слышит его смех.       Диван скрипит под весом Чонгука, на котором сидит вдобавок ещё и Чимин. Чон откидывается на спинку, перехватывая Пака под бёдрами, и тянет резко к себе вплотную, сжимая талию. Чимин, словно кот, выгибается, сгребая голову Чонгука в объятия, тычет носом в макушку тёмных волос, пропахших дымом и чем-то холодным. Умел бы мурчать — замурчал бы. Чон же снова смеётся, чуть трясёт головой, сбрасывая руки Пака, и хватает его за запястья, сжимая цепко, откидывает голову, ловя взгляд Чимина. Зрачки расширены и блестят в полумраке комнаты. Пак бегает глазами, облизывая губы, не понимая, чего Чонгук хочет. Всё ещё не умеет понимать, если тот прямо не скажет, а Чонгук и не умеет прямо: он изворотливый, как змея, блядская спираль. Недоговаривает, уклоняется, говорит так, как понятно только ему одному, а ты сиди и разгадывай этот кроссворд без вопроса и единой буквы в клетке. И Чимин ведь старается.       Чонгук склоняет голову набок, прикусывая пирсинг на губе, глазами пожирает Чимина и молчит. Молчание тоже в каком-то смысле его выражение мнения и мыслей, один из любимых способов Чона. Чимин это ненавидит, но смиряется, ведь это Чонгук.       Пак вновь шустро тянется за новым поцелуем, снова льнёт первым, как всегда, вновь инициирует хоть какую-то кроху тепла между ними в этот момент. Потому что настрой Чонгука — это минное поле: один неверный шаг, и всё полетит к хуям собачьим, а вместо объятий и поцелуев Пак получит очередную порцию холода и одиночества, несмотря на то, что тот будет на расстоянии вытянутой руки. Чонгук смеётся на попытку себя поцеловать и резко отворачивает голову в сторону, отстраняясь. — Что-то не так? — тут же интересуется, заглядывая в глаза, и поднимает ладонь, укладывая её на щёку парня.       Чонгук словно его на нервы испытывает, вальяжно возвращая голову на место, продолжая беззвучно смеяться. Ловит каждую эмоцию на лице сидящего на нём Чимина, который сначала лишь вздёрнул брови, не понимая, а сейчас уже кусает щёку изнутри и хмурится. Думает, пытаясь разгадать. Чонгук любит наблюдать за людьми. Это можно было бы назвать его основным хобби. Видеть повадки людей, манеры, их привычки, эмоции, следить за тем, как меняется их настроение или голос в зависимости от той или иной ситуации. За два года он выучил Чимина от макушки до пят, потому что Пак до безобразия предсказуем и прост. Прозрачный, как стёклышко, натёртое до блеска. И сейчас Чонгук видит, как в Чимине накапливается тревога. Он сосуд, наполняемый по капле сомнениями. — Что случилось? — не унимается.       Чонгук прекращает смеяться, щурится и ладонью цепляет подол футболки Пака, сжимает в кулак с силой и тянет на себя, накручивая ткань на кулак, как Чимин сейчас собственные нервы. Пак смотрит вниз на это действие, а после вновь непонимающе на Чонгука. В глазах один сплошной большой знак вопроса. Чонгук приподнимается, наклоняясь к лицу парня вплотную, ведёт носом по щеке к уху. — Ты можешь успокоиться? — тихо шепчет, в голосе скользит усталость. Чимин моргает, укладывая ладонь на затылок, поглаживая по волосам. — Не понимаю тебя… — Успокойся, Чимин, выдохни, твою мать, — прикусывает мочку уха, тянет ощутимо, отчего Чимин жмурится. — Я спокоен, я просто не понимаю, что ты делаешь. — Вот именно, что нечего понимать, я ничего не делаю, а у тебя в голове уже каша варится, — разжимает ткань в кулаке, поправляя мятый подол. — Тогда просто поцелуй меня, — просит Пак, поворачивая голову к Чонгуку, сталкиваясь носами.       Чимин ненавидит эту мольбу в себе, как попрошайка или псина, скулящая, просит ласки у хозяина, которому давно на неё плевать. Но не умеет иначе, не может. Он без Чонгука никак. Каким бы тот ни был: холодным, непредсказуемым и грубым. Чонгук был штормом.       Он ощущался в лёгких, скручивающим изнутри и до обморока болезненным, заставляя захлёбываться, барахтаться, поглощая собой с головой, без возможности выбраться на поверхность, вдохнув каплю кислорода. Но Чимин словно находил в этой боли всё самое прекрасное и давно желанное. Он хотел тонуть. Ему не нужен был этот кислород на поверхности и где-то там, за пределами. Потому что Чимин тонул не в Чонгуке, а без него. И если другие считали иначе, ему было плевать. Это был его осознанный выбор той реальности, в которой он сейчас. Кто-то однажды сказал ему: «Чонгук не создан для людей, а ты не особенный».       Чимин тогда усмехнулся, закатив глаза, и ответил, что это всё бред. Любому человеку нужен другой человек. Но сейчас он ярко осознаёт, что тот человек был прав. Некоторые созданы только для самих себя. Чонгук создан для самого себя. Ему не нужен кто-либо ещё, чтобы прекрасно существовать в этом мире. Такие люди, как он, всегда выберут себя, не боясь пожертвовать твоей жизнью в угоду чему-либо. А ты, наоборот, будешь жертвовать собой ради них, несмотря на то, что тебя об этом не просили. Жертвенность. Созависимость. Болезнь.       Чтобы выбраться из этого, человеку необходима железная сила воли и хотя бы капля любви и уважения к себе. Чимин этим обделён. Он отдал всего себя Чонгуку и делать с этим ничего не собирается.       Чонгук целует его грубо, отвечая на просьбу. Чимин цепляется за плечи, мычит, открывая рот шире и пропуская чужой наглый язык. Под веками мириады звёзд. Сосуд внутри лопается, вонзаясь во внутренности, кромсая изнутри. Настолько Чимин зависим от Чонгука и любит его, что больно дышать. Чонгук перекрывает кислород везде, а Чимин — очередной задушенный утопленник. Суицидник. — Расслабся-я-я, — прерывая поцелуй, тянет, шепча Чонгук.       Чимин же мычит, мотая головой, и цепляется, как озверевший в бешенстве шакал, в плечи, хнычет, вновь целуя. Кусает больно, отчего Чонгук шипит, кусая кончик языка Чимина в ответ. Чонгук хватает волосы Чимина на затылке, сжимая, вдавливает в себя.       Если бы Чонгука попросили описать их отношения с Чимином, он бы сказал, что это что-то, что напоминает голод. Грех чревоугодия. Потребление ради насыщения. Он пожирает Чимина, истощая его, и насыщается сам. Плохо ли это? Отвратительно, но Чонгук привык, смирился и наслаждается Паком в полной мере, который сам на его стол ложится, протягивая столовые приборы. Грёбаное ниотамори. Только Чонгук иногда забывается и начинает поедать не то, что даёт Чимин, а и его самого, всего и без остатка. Каннибализм в чистом виде.       Пак наконец разрывает поцелуй, часто дыша в губы, подрагивая от возбуждения. Голова кругом идёт. Он поднимает блестящий влажный взгляд на Чонгука и видит в чужих зрачках размером с радужку свою маленькую копию. Чон смотрит в ответ, не отрывается, облизывая свои окровавленные губы. Чонгук заразил Чимина, и они оба больные на голову. — Я люблю тебя, ты знаешь? — сбивчиво и хрипло бормочет Чимин. — Je t’aime aussi, malheureusement. (франц. Я тебя тоже, к сожалению.)