Монастырь имени …

Предупреждение

В главе содержаться жестокие сцены насилия.

Дотторе иногда раз в неделю не бывало в монастыре по некоторым причинам, но в последние недели он был всё время тут. Мужчина наблюдал за Куникудзуши издалека, видел его улыбку и блеск в глазах рядом с этим художником. Хотелось бы раздавить их, чтобы эти букашки и не пискнули или утопить, как котят. Да, могут брыкаться, но если крепко держать, то их мучения будут не долгими. Все люди вокруг грешники, а он, как праведник и сын бога, будет очищать мир от недостойных, ведь один он знает истину этого мира, а его действия так и можно назвать благословением. Все эти дни он был нежен с Куникудзуши, мягок. Ни разу не ударил и не изнасиловал, а после сказал, что желает показать одну вещь. Куникудзуши был, если не удивлен, то как минимум озадачен. Дотторе, обычно столь отстраненный, расчетливый и жестокий в своей любознательности, вдруг проявил... что-то иное. Не было ударов, не было принуждения. Лишь легкое касание к его щеке, неожиданно мягкое, почти ласковое. Пальцы доктора скользнули по его волосам, слегка запутавшись в прядях, а взгляд, обычно холодный и пронзительный, на мгновение показался совсем другим. В нем не читалось привычной жажды через боль, а скорее, сложная, глубокая, почти любопытная нежность. Это длилось всего мгновение – слишком короткий миг для Куникудзуши, чтобы осознать, что это было. Его холодный, логичный разум судорожно искал подвох, механизм обмана, но ничего не находил. Было лишь это касание, эта странная тишина в их обычно напряженной динамике, и ощущение, словно кто-то приоткрыл дверцу в совершенно чужой мир. Но потом маска Дотторе вернулась на место. Взгляд снова стал стальным, губы изогнулись в привычной, ехидной усмешке. Он затолкал юношу в свою машину и выехал на дорогу. Кажется, ехали они уже час и вокруг был один лес. Дерево менялось за деревом, таким же однотипным. В какой-то момент Дотторе съехал с дороги и встал в укромном месте. Дверь со стороны Куникудзуши была заблокирована, поэтому он не беспокоился. – Раздевайся и только посмей что-то вытворить. Посмотри, где мы. Думаешь, мне будет сложно прикопать тебя глубоко в лесу и разбросить твои части тела, перед этим насладившись твоим мёртвым тельцем? – Улыбнулся. Видя его безумный взгляд, мальчик повиновался, он боялся его до чертиков и снял с себя ткань, оставаясь голым. Священник наблюдал за тем, как Куникудзуши раздевается. Он видел, как его руки дрожат и глаза смотрят в сторону.  – Вот так, молодец, – Погладил по голове. Дотторе с заднего сиденья кинул ему полупрозрачное одеяние.  – Одень-ка вот это. – Что это? – произнес он видя, что-то странное и непонятное, одежда.. Разве это одежда? Больше похоже на тюль для занавески.  Но Куникудзуши ничего не мог сделать, он надел ее, пальцы дрожали, сердце бешено билось. Мужчина усмехнулся, видя, что эта ткань еле что-то прикрывает, а после он достал из бардачка верёвку и приказал протянуть руки ему, крепко обвязывая их.  – Ты выглядишь так, довольно благовидно... – Достал красную помаду и провёл ею по нижней, а затем по верхней губе Зуши, окрашивая их в алый. – Так-то лучше. Наш падший ангел. У Дотторе был безумный блеск в глаз, но он нежно целует Куникудзуши в лоб и надевает ему на голову накидку.  – Знаешь, у тебя такой вид, что есть желание прямо тут выбить из тебя дурь, не давать дышать... – Приблизился к уху. – Просто представь, как бы твоё лицо исказилось в удовольствии, если бы я прям сейчас начал трахать твою задницу? – Положил руку на бедро и стиснул. – У тебя бы не отходил зуд ещё несколько дней. Хах... Тебе ведь приятно, не так ли? Ведёшь себя, как шлюха и в этом твой порок. Слыша все мерзкие слова из уст Дотторе стало так не по себе, хотелось просто блевануть лишь от одного слова, юноша понятия и не имел куда его везут, но уже предполагал довольно ясно, что с ним будет происходить и дрожал, ему было так страшно, что даже дыхание было едва слышным. А когда священник упомянул художника, его любимого Альбедо и лучик света - мыкнул. Он никак не отвечал, просто весь дрожал от животного страха.  Он рассмеялся и вернулся за руль, выехав вновь на дорогу.  – Жаль только, что для этого рано. Ты такой сопляк, но столь грешен... Я вижу тебя насквозь, вижу твои желания. Вижу, что тебе мало меня. Ах, как жаль. Я не люблю делиться, но после этого ты начнёшь боготворить меня, ведь я так нежен с тобой! Я забочусь, но ты же скотина неблагодарная! Кажется, сегодня Дотторе был ещё безумнее, чем когда-либо. Его веселье менялось агрессией и обратно. Он снова холодно усмехнулся.   – Ха-ха... Ну да, я же забыл, тебе нравится, когда тебя благословляет кто-то другой, но ты забыл одну вещь. Он обычный смертный, который не знает ничего о праведности! Хах... Ты сучье отродье, вот и всё. Думаю, раз ты такая шлюха, то и твоя мать была недалеко. Она просто видела в тебе себя, вот и засунула туда, где должны тебя исправить. Я должен исправить! Если быть справедливым, то Райдэн Эи, мать Куникудзуши, и правда не знала, что происходит в этом монастыре. Вероятно, если бы она была в курсе, то нашла бы место получше. Что же говорить о её методах воспитания... То это были, оказывается, цветочки.  Они ехали ещё долго, но свернули и остановились перед домом, где горел свет. – Послушай меня, – Взял за косу и намотал себе на кулак, резко притягивая. – Будь послушным. Послушание – это единственное, что, возможно, тебя спасёт, – Криво и нежно улыбнулся. Священник привёл Куникудзуши в дом и там уже ждало четверо мужчин, а вместе с Дотторе - пятеро. Высокие, крепкие, но с таким же безумным блеском в глаза. – Я всех приветствую на нашем собрании! Наконец, я нашёл нового падшего ангела, давайте же помолимся, чтобы наше общее дело помогло искупить ему свои грехи! – Провёл Куникудзуши в центр.   Всё четверо начали громко молиться и главными словами там было «грешная душа» и «падший ангел», а по окончанию все они приблизились... Один, который возрастом как Дотторе, но крепче, взял Куникудзуши за подбородок и провёл пальцем по губам, растирая красную помаду вбок на щеку. – О, малыш, не волнуйся... – Мягко улыбнулся. –Ты можешь плакать, но мы тебе поможем. Он взялся руками за воротник на шее и разорвал его. Белые бусины попадали на пол со стуком, а белую ткань кинули на пол. Несколько мужчин уже ходили вокруг Куникудзуши, щипали его и трогали, пальцами пробуя плоть и заметив реакцию, прикладывали свои руки о ягодицы или о половой орган. Оказавшись среди пятерых мужчин... Кажется даже ноги подкосились, он даже не мог представить, что с ним будет происходить и насколько все это ужасно. Его лапали, щипали, а мальчик вздрагивал, издавая мычание или писк. Сердце билось так быстро, громко, а руки дрожали, как и худые колени, но подобная реакция священников лишь забавляла и умиляла. Внутри Куникудзуши всё оборвалось в тот момент, когда первый из них вошел. От боли, от осознания того, что ему придется несколько часов терпеть такие отвратительные унижения и действия этих старых извращенцев, которые он вряд ли сможет предугадать, даже если сильно захочет, а честно хотелось бы провалиться сквозь паркет и лучше сгнить в этом лесу. Мир сузился до мутного потолка и чужих тяжелых ладоней. Где-то сбоку, очень далеко, будто другой человек, издавал надрывный мычащий звук –Куникудзуши не сразу понял, что это он сам. Горло сжалось, мешая кричать, и из него вырывались только скудные, сдавленные всхлипы, похожие на хрип. Но мужчин это вполне устраивало, им было в радость смотреть как юное тело надрывается и страдает, теряя последнее достоинство и уважение в этом мире. Тело зажило своей жизнью, отдельной от малька, оно вздрагивало мелкой судорожной дрожью, которую невозможно было контролировать. Его щипали, шлепали по ягодицам, которые уже покраснели и гудели лишь от слабого сжатия ладоней. Эти касания тонули в общем море омерзения, разливавшегося по животу и груди тяжелой, тошнотворной волной. Главное, что чувствовал Куникудзуши прямо в этот момент – это разрыв. Не только физический и плотский, а тот, что раскалывал его сознание надвое. Одна половина кричала и плакала навзрыд, захлебываясь слюной и пытаясь вырваться. Другая – странно отстраненная, почти мертвая – просто считала. Раз. Два. Три. Сколько еще? Сколько раз ему придется провалиться в этот липкий ужас, прежде чем они насытятся, отстанут или вовсе убьют в этом доме? А как же жить дальше и смотреть в глаза Альбедо? А он поймет, примет, поможет? Или скажет, что он просто шлюха? Зуши чувствовал, что от него художник, его лучик солнца и счастья, не отвернется, но тревога и дурные мысли кричали о другом. Когда в него вошли сразу двое, дыхание перехватило окончательно. Куникудзуши не мог вдохнуть, потому что само желание дышать исчезло, задавленное чудовищной неправильностью происходящего. Рот наполнился влагой – слюной, слезами, или чем-то еще, он не различал. Он боялся захлебнуться, но еще больше боялся начать кашлять, потому что каждое сокращение мышц внутри отдавало новой волной тошнотворной, режущей боли. Правда мир на секунду перевернулся и казалось, мальчик подавился, ведь один мужчина вогнал свой член прямо в рот, не оставляя и шанса полноценно вдохнуть воздух. Тело выгнулось само, в попытке сбежать, от перегрузки нервной системы. Куникудзуши вдруг понял, что не может даже закричать по-настоящему, только сипеть и пускать пузыри, получая грубые толчки по самое горло. Чувство собственного унижения было таким острым, таким физическим, что оно перекрывало остальную боль. Он ненавидел себя за то, что его тело откликается, что он все еще жив и все еще чувствует каждое мерзкое прикосновение. Зуши просто ждал, сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, и просил в душе, когда это кончится. А когда чувствовал очередной толчок, его пробивала новая судорога отвращения. Чистого, слепого, животного отвращения к себе, к ним, к тому, что его тело продолжает принимать это внутрь снова и снова. Длилось это всё до раннего утра. Друзья Дотторе, да и сам он, ходил со стороны и наблюдал, как всеми возможными способами унижали и издевались над юношей. Были самые обидные слова и оскорбления, были самые разные позы унизительные и сложные. Его заставляли выполнять все прихоти этого собрания, как какое-то дрессированное животное, а за непослушание били, но не только руками, ведь были ещё и ремни. Даже кроме наказаний его ягодицы были алыми и на спине присутствовали красные полосы. Никто не был нежен, каждый выбивал с его рта стоны, если тот не был занят, а иногда их было и по двое, трое, или сразу все. К тому же, делалось это на сухую без подготовки, потому и было много крови. Когда остались только Дотторе и Куникудзуши, то первый возжелал ещё и с самыми ярыми оскорблением изнасиловал второго вновь, изливаясь на живот и лицо, которые были мокрыми и липкими от действий этих ублюдков.   – Теперь ты понимаешь с кем нужно быть?.. Мягко улыбнулся и хотел погладить Куникудзуши, но воздержался.  – Ты такой грязный и воняешь. Пф... – Мужчина оделся, но всё же заботливо вытер его платком, затем одев в обычную одежду.  – И всё равно волосы у тебя мокрые. – Недовольно промычал. – Надеюсь, в машине не будет ужасного запаха после тебя. Куникудзуши больше не чувствовал своего тела –оно словно превратилось в чужую, избитую вещь. Где-то глубоко внутри, за ватным онемением, пульсировала равномерная, тупая боль. Его била крупная дрожь, которую он не мог остановить. Зубы выстукивали стучали, хотя в комнате было тепло.  Глотка саднила так, будто он наглотался осколков. Каждое сглатывание было маленькой пыткой, но слюна все равно скапливалась, и он давился ею, когда пытался дышать ртом. Запах был липкий, чужой, солоновато-кислый он забился в ноздри и, казалось, проник в легкие, и теперь каждый вдох отдавал тошнотой. Желудок сжимался спазмами, но рвать было нечем. Мужчины даже культурно выпили чай, пока тельце валялось на мокрой кровати, обсуждали обыденные и бытовые темы, будто не развлекались с мальчишкой целую ночь.   Они приехали в монастырь и Дотторе кинул его на кровать, давясь собственной усмешкой. Как они доехали до монастыря Зуши уже не помнил, очнулся уже на кровати и вздрогнул. Дотторе нависал над ним.  – Мало тебе было, я думаю... Мой падший ангел, – на лице возникла улыбка и крепкие руки резко сжали лодыжку. – теперь точно не сбежишь. Послышался хруст и громкий крик юноши, а после священник просто ушел.  Он кричал. Хриплый, разорванный крик, который царапал горло и разрывал легкие. Снова и снова. Он бил кулаками по кровати, пока костяшки не начали ныть. Слезы хлынули. Жгучие, обжигающие, они текли по его щекам, оставляя мокрые дорожки, смешиваясь со слюной и соплями, когда он задыхался от рыданий. Это не были те аккуратные, художественные слезы, что изображают в балладах. Это была грязная, неприкрытая истерика. Его тело дрожало, скручивалось, пыталось вырваться из невидимых, но столь реальных оков, которые держали его в этом отчаянии. Он не мог понять. Это было пыткой. Самое страшное, наверное, было то, что его настолько порвали, что кровь до сих пор иногда шла, пачкая простыни, нижнее белье.  Истерика накатывала волнами, стихала, оставляя его изможденным, но затем снова взрывалась, когда перед глазами всплывало лицо Дотторе, остальных мучеников его безумный взгляд, прикосновение. Это было отвратительно. Он обхватил себя руками, словно пытаясь удержать разваливающееся тело, и продолжил рыдать, уже беззвучно, лишь сотрясаясь в безмолвных спазмах. Мир сузился до соленого вкуса слез на языке, до жжения в глазах и невыносимой, давящей пустоты в груди. И лишь один человек всплыл сейчас в его памяти, добрый и нежный, ласковый и такой хороший... Альбедо, как же сейчас его не хватало. Он дрожащими руками взял старый телефон, который он ему привез и написал: «Ьедо заьерм подалууйста». Сообщения было очень непонятным, перепутанные буквы, он попросту не видел их, когда писал.   Боль во всем теле разрывала его, болело буквально все, кажется, и температура поднялась.  Губы обсохли и потрескались, на запястьях синяки от веревок, на спине багровые полосы, ягодицы полностью окрасились в темно-фиолетовый цвет, а лодыжка опухла. Ужасная картина.