Рождественское пари.

Рождественские каникулы пахнут корицей, мандаринами и тем особенным, почти эфемерным спокойствием, которое бывает только в конце декабря, когда мир замирает в ожидании чуда. За окнами особняка Картера кружился первый снег — крупные, пушистые хлопья лениво падали с низкого свинцового неба, укутывая аккуратно подстриженные газоны и вековые ели в белоснежные шубы. Внутри было тепло, пахло хвоей и тем самым молочно-шоколадным ароматом, который пропитал этот дом насквозь — наследие отцовского бизнеса, империи, кормившей миллионы сладкоежек по всему миру. Карен стоял у окна своей спальни, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрел, как снег залепляет асфальт парковой дорожки. Его карие глаза с золотистыми прожилками, которые на свету вспыхивали, как искры в янтаре, были прикованы к саду. Он ждал. Ждал с того самого момента, как услышал знакомый звук двигателя отцовского «Мерседеса», удаляющегося в сторону завода. Ждал, когда мать, высокая, статная женщина с идеальной укладкой и неизменной чашкой кофе в руке, поцеловала его в щеку, пожелала хорошего вечера и скрылась за дверью своего «Лексуса», направляясь в офис, откуда, по ее словам, она вернется не раньше десяти. Сейчас на часах было только шесть. Четыре часа абсолютной, блаженной свободы. Карен провел ладонью по своим коротким, тугим кудрям — нервный жест, который выдавал его волнение лучше любых слов. Сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как ладони становятся влажными от предвкушения. Они с Алексом не виделись целых две недели — сессия, подготовка к выпускным проектам, бесконечные семейные ужины с обязательными отчетами об успеваемости — все это мешало им оставаться наедине. А сегодня... сегодня у них будет целых четыре часа. Карен отошел от окна, прошелся по комнате, проверяя, все ли на месте. Спальня была огромной — целых шестьдесят квадратных метров, разделенных на зоны тяжелыми портьерами из бархата цвета индиго. Кровать с балдахином из темного шелка занимала центральное место, и белье на ней было свежим, пахнущим лавандой — Карен сменил его сегодня утром собственноручно, прогнав горничную под предлогом того, что хочет побыть один. На прикроватных тумбах из темного дерева горели свечи — высокие, восковые, с ароматом молочного шоколада и вишни, тот самый запах, который напоминал ему об отце, но сейчас приобретал совершенно иное, интимное значение. Он включил музыку — спокойную, тягучую, с низкими басами и женским вокалом, который пел о чем-то забытом и далеком. Звук был громким, даже слишком — Карен специально настроил колонки так, чтобы музыка заглушала любые другие звуки. На всякий случай. Хотя дом был огромным, и родительская спальня находилась этажом выше, осторожность никогда не бывает лишней. Карен посмотрел на себя в зеркало — высокое, в пол, в резной раме, доставшейся матери от прабабушки. Он был красив — не той холодной, скульптурной красотой, которая принадлежит статуям, а живой, теплой, почти осязаемой. Короткие вьющиеся волосы обрамляли лицо с четкими, но мягкими чертами, скулы, унаследованные от матери, губы, которые сейчас были чуть приоткрыты от волнения. На нем была свободная белая рубашка, расстегнутая на две верхние пуговицы, открывающая ложбинку на груди, и простые черные брюки, сидящие низко на бедрах. Он знал, что выглядит хорошо. Знал, что Алекс оценит. Проколотый пупок — маленькое золотое колечко, которое он сделал втайне от родителей еще на третьем курсе университета — сейчас скрывался под тканью рубашки, но Карен знал, что Алекс найдет его. Всегда находил. И два прокола на каждом ухе — маленькие черные гвоздики, которые он носил не снимая — поблескивали в свете свечей, когда он поворачивал голову. Телефон завибрировал на тумбочке. «Я у двери. Открывай.» Карен почувствовал, как сердце пропускает удар, а затем начинает биться с удвоенной силой, отдаваясь пульсацией в висках, в горле, в кончиках пальцев. Он выбежал из спальни, пронесся по коридору, по лестнице, через гостиную, где в камине догорали поленья, и распахнул тяжелую дубовую дверь. Холод ударил в лицо, но Карен не заметил его. Он видел только Алекса. Алекс стоял на пороге, засыпанный снегом, как античная статуя, которую забыли накрыть на зиму. На нем было черное пальто до колен, распахнутое на груди, под которым виднелась белая рубашка — тонкая, хлопковая, идеально отутюженная, застегнутая на все пуговицы, даже на самую верхнюю, закрывающую кадык. Карен всегда замечал эту деталь — его враг, а затем и любимый человек, появлялся на лекциях в безупречных рубашках, которые подчеркивали ширину его плеч и рельеф груди. Даже сейчас, после дороги в метель, рубашка оставалась почти нетронутой — только несколько снежинок растаяли на воротнике, оставив влажные разводы. Русые волосы, слегка влажные от растаявшего снега, падали на лоб, и одна непослушная прядь закрывала левый глаз — тот самый, зеленый, который смотрел на Карена с такой теплотой, что у того перехватило дыхание. Его кожа, светлая, почти фарфоровая, слегка порозовела на морозе, и это делало его похожим на ожившую картину эпохи Возрождения. Карен смотрел на него и думал о том, как все изменилось. Четыре года назад, на первом курсе MIT, они были заклятыми врагами — Алекс методично отравлял ему жизнь колкостями и подставами, а Карен отвечал той же монетой, не желая сдаваться. Их вражда была легендарной — о ней шептались в коридорах, спорили в общежитиях, делали ставки на то, кто выйдет победителем из очередной стычки. Никто не знал, когда это началось, и никто не верил, что это когда-нибудь закончится. А потом случилась та ночь. Вечеринка у Алекса дома. Карен пришел с планом мести, напился и заснул в кровати своего врага. А проснулся от того, что Алекс осторожно стягивал с него обувь и смотрел так, как никто никогда на него не смотрел. Теперь они были вместе. Уже чуть больше года. И хотя в университете все считают их просто друзьями — слишком много шрамов осталось от прошлого, слишком много людей помнили их войну, чтобы поверить в нечто иное — они знали правду. И эта правда была дороже любых чужих мнений. — Заходи быстрее, — выдохнул Карен, хватая Алекса за воротник пальто и втягивая внутрь. — Ты замерзнешь. — Я не замерз, — голос Алекса был низким, спокойным, но в нем уже звучала та самая хрипотца, от которой у Карена подкашивались колени. — Я просто ждал. Пока ты откроешь. Карен захлопнул дверь, и в прихожей стало тихо — только музыка, доносившаяся сверху, и тяжелое, сбивчивое дыхание двоих людей, которые слишком долго были в разлуке. Алекс скинул ботинки — тяжелые, зимние, на толстой подошве — на коврик у двери, не глядя, даже не наклоняясь. Его глаза не отрывались от Карена, и в них горело то самое, чему Карен не мог дать названия, но чувствовал всем своим существом — желание, голод, что-то первобытное и неконтролируемое. Карен не выдержал первым. Он накинулся на Алекса с поцелуем — жадным, отчаянным, как человек, который долго шел по пустыне и наконец нашел воду. Его пальцы вцепились в воротник пальто Алекса, притягивая его ближе, еще ближе, так близко, как только возможно. Губы Алекса были холодными от мороза, но они быстро нагрелись под напором Карена, и поцелуй стал глубже, жарче, откровеннее. Алекс ответил мгновенно — его руки обхватили Карена за талию, прижимая к себе, и Карен почувствовал, как твердое, мускулистое тело прижимается к его собственному, как сердце Алекса бьется где-то под его грудной клеткой, как дыхание становится прерывистым, горячим, обжигающим. — Я скучал, — выдохнул Карен в губы Алекса, и голос его был хриплым, срывающимся. — Целую неделю. Это было невыносимо. — Я знаю, — Алекс отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза Карену, и его зеленые радужки в полумраке прихожей казались почти черными, с горящими в глубине золотыми искрами. — Я тоже. Каждую ночь. Каждый день. Он подхватил Карена под бедра — легко, как пушинку, и Карен, не успев испугаться, обвил ногами поясницу Алекса, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как каждый дюйм их соприкасающихся тел отзывается где-то глубоко внутри электрическим разрядом. Алекс прижал его к стене — к той самой, у которой висело старинное зеркало в тяжелой раме — и Карен почувствовал, как холодная поверхность касается его спины даже сквозь ткань рубашки, контрастируя с жаром, исходящим от тела Алекса. Они целовались снова и снова — губы встречались, языки сплетались, дыхание смешивалось, и Карен чувствовал, как реальность начинает расплываться, терять очертания, уступая место чему-то большему, чем просто поцелуй. Пальцы Алекса скользнули под его рубашку, коснулись кожи на пояснице, и Карен выгнулся дугой, чувствуя, как эти прикосновения прожигают его насквозь. — Наверх, — прошептал Карен, и голос его был мольбой и приказом одновременно. — Пожалуйста. Пошли ко мне. Я все подготовил. Алекс кивнул — одно резкое, отрывистое движение — и, не отпуская Карена, не размыкая объятий, понес его вверх по лестнице. Это было неудобно, почти невозможно — ступеньки были широкими, но тяжесть двоих тел требовала усилий, которые Алекс, казалось, не замечал. Его мышцы перекатывались под кожей, напрягаясь и расслабляясь с каждым шагом, и Карен чувствовал это всем телом, прижатый к нему, зависимый, счастливый. Они влетели в спальню, и Алекс закрыл дверь ногой, даже не обернувшись. Свечи горели — их было больше десятка, расставленных по всем поверхностям, и их мягкий, мерцающий свет наполнял комнату чем-то нереальным, почти мистическим. Тени танцевали на стенах, на шелковых портьерах, на высоком потолке с лепниной, и воздух был густым от аромата молочного шоколада и вишни — терпкого, сладкого, пьянящего. Музыка играла — та самая, спокойная, с женским вокалом, который пел о чем-то забытом и далеком. Звук был громким, заполнял пространство, создавая иллюзию полной изоляции от внешнего мира. Им казалось, что они одни во всей вселенной. Алекс опустил Карена на кровать — медленно, бережно, как самое дорогое сокровище. Матрас прогнулся под тяжестью двоих тел, и Карен почувствовал, как знакомый запах лаванды смешивается с ароматом свечей и запахом самого Алекса — древесным, горьковатым, тем, который преследовал его во сне каждую ночь. — Ты такой красивый, — выдохнул Алекс, нависая над Кареном, опираясь на руки, и его голос был низким, хриплым, почти неузнаваемым. — Ты даже не представляешь, как я хотел тебя. Все эти дни. Каждую секунду. Карен смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как кровь приливает к щекам, к груди, к животу, разжигая огонь, который уже невозможно потушить. Он провел пальцами по щеке Алекса, по скуле, по губам, и эти прикосновения были легкими, почти невесомыми, но Алекс вздрогнул, как от удара. — Покажи мне, — прошептал Карен. — Покажи, как ты скучал. Алекс наклонился и поцеловал его — на этот раз медленнее, глубже, исследуя каждый уголок рта, каждый зуб, каждый сантиметр, как будто хотел запомнить вкус Карена навсегда. И Карен отвечал, отдаваясь этому поцелую полностью, без остатка, чувствуя, как тает в этих губах, в этом языке, в этом дыхании, которое стало его дыханием. Пальцы Карена скользнули по плечам Алекса, спустились к воротнику его белой рубашки. Он вцепился в ткань. Пуговицы поддались не сразу — Алекс всегда застегивал их до самого верха, даже верхнюю, даже ту, которая закрывала кадык. Это было что-то маниакальное, почти ритуальное, и Карен раз за разом будет срывать эту рубашку, чтобы увидеть, что скрывается под ней. С его длинных смуглых пальцев слетели пуговицы — одна, вторая, третья, четвертая, пятая. Они покатились по ковру, звеня, как мелкие монетки, Алекс даже не взглянул в их сторону. Его глаза были прикованы к Карену, и в них горело то, чему Карен не мог дать названия, но чувствовал всем своим существом. Рубашка распахнулась, открывая то, что Карен так хотел увидеть. Ткань скользнула по плечам Алекса, замерла на локтях, а затем упала на пол белым облаком, оставляя его торс полностью обнаженным. Тело Алекса было идеальным — не той стерильной, выверенной идеальностью, которая бывает у фитнес-моделей с обложек журналов, а живой, настоящей, с отметинами, которые делали его реальным. Широкие плечи, мощная грудь, покрытая легкой светлой растительностью, рельефные мышцы живота, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Светлая, почти фарфоровая кожа, которая так контрастировала со смуглыми пальцами Карена, сейчас была чуть влажной от тающего снега и той внутренней лихорадки, которая разгоралась в них обоих. Но главное было на спине — Карен знал это, хотя сейчас не видел, но он знал, что под тканью скрывается татуировка, которую Алекс сделал, сразу после прокола Карена, в знак того, что он больше не будет прятаться. Крылья ангела — огромные, сложенные, занимающие всю спину от плеч до поясницы — черные, с тончайшей прорисовкой каждого пера, каждая линия была выверена до миллиметра, и когда Алекс двигался, крылья, казалось, оживали, трепетали, готовые раскрыться и поднять его в воздух. Карен провел ладонями по груди Алекса, чувствуя под пальцами твердые мышцы, гладкую, горячую кожу, бешеный ритм сердца, которое билось в унисон с его собственным. Он гладил, сжимал, царапал — и каждое движение отзывалось на лице Алекса мукой наслаждения, которую тот не пытался скрыть. — Твои руки, — прошептал Алекс, закрывая глаза. — Твои руки сведут меня с ума. Ты даже не представляешь, как я ждал этого. Как я смотрел на твои пальцы на лекциях и думал: что бы я отдал, чтобы они касались меня, а не писали эти грёбанные конспекты. Карен улыбнулся — той самой улыбкой, которую Алекс называл своей погибелью — и провел пальцами ниже, по животу, по дорожке из светлых волос, спускающейся к ремню брюк. — Помнишь, как ты рвал мои конспекты? — спросил Карен, и в голосе его прозвучала та самая, знакомая дерзость, которая когда-то была оружием в их войне, а теперь стала языком любви. — Как ты говорил, что мои пальцы созданы только для того, чтобы выводить глупые формулы? — Я был идиотом, — Алекс открыл глаза, и в них горел такой огонь, что Карену показалось, будто он смотрит в самое сердце пламени. — Я хотел твоего внимания. Любой ценой. Даже ценой твоей ненависти. Потому что ненависть — это лучше, чем равнодушие. Ты смотрел на меня. Ты всегда смотрел на меня. — И сейчас смотрю, — прошептал Карен. — Только теперь иначе. — Это только начало, — сказал Карен, когда они оторвались друг от друга. — Терпи, Алекс. Ты же всегда был терпеливым, даже когда хотел меня завоевать. — Я никогда не хотел тебя завоевывать, — ответил Алекс, и в его голосе прозвучала хриплая, низкая нота, от которой у Карена задрожали колени. — Я хотел, чтобы ты сам пришел ко мне. И ты пришел. Он резко, одним движением стянул с Карена рубашку — пуговицы разлетелись по ковру, и Карен даже не пожалел о них. Ткань скользнула по плечам, по груди, и Карен остался лежать перед Алексом полуобнаженный, в одних брюках, которые уже не могли скрыть того, как сильно он возбужден. Алекс замер, глядя на него. В свете свечей кожа Карена казалась золотистой, с легким отливом загара, который не сходил даже зимой. Грудь была гладкой, без единого волоска, с четкими, но не резкими контурами мышц — он не был таким массивным, как Алекс, но в нем была своя, особая грация, текучая, львиная, которая завораживала. И в центре живота, чуть выше пупка, поблескивало маленькое золотое колечко — прокол, о котором Карен так долго мечтал и так боялся сделать, пока Алекс не сказал ему: «Если ты этого хочешь, сделай. И не важно, что скажут другие». Рядом с кольцом, на белой ткани простыни, лежала расстегнутая рубашка Алекса — белая, тонкая, с оторванными пуговицами. Карен бросил на нее взгляд и почувствовал, как внутри разливается тепло. Еще одна рубашка, которую он испортил. Еще одна вещь, которая теперь будет напоминать ему об этой ночи. — Ты опять оторвал пуговицы, — заметил Алекс, проследив за его взглядом, и в голосе его прозвучала усмешка — та самая, знакомая, но теперь теплая, почти ласковая. — Это уже третья за месяц. — Ты слишком часто носишь рубашки, — ответил Карен, чувствуя, как краска заливает щеки. — И застегиваешь их слишком высоко. Я просто помогаю тебе расслабиться. — Помогаешь, — Алекс наклонился и поцеловал его в шею, и Карен почувшствовал, как его тело выгибается навстречу. — Очень помогаешь. Алекс провел пальцем по кольцу в пупке Карена, и Карен вздрогнул от этого прикосновения, чувствуя, как вибрация разбегается по всему телу. — Ты все еще носишь его, — выдохнул Алекс. — Я думал, ты снимешь. На время праздников. Вдруг родители увидят. — Я не хочу его снимать, — ответил Карен, и голос его был хриплым, срывающимся. — Это напоминает мне о тебе. О том, что ты сказал. О том, что я не должен бояться быть собой. Даже перед родителями. Даже перед всем миром. Алекс наклонился и поцеловал проколотый пупок — легко, почти невесомо, но Карен почувствовал, как что-то внутри него переворачивается, как тело выгибается навстречу, как руки вцепляются в простыни, чтобы не застонать. — Я люблю тебя, — прошептал Алекс в его живот, и эти слова обожгли кожу, проникли в кровь, в кости, в самую душу. — Я люблю тебя, Карен. И я никогда не позволю тебе сомневаться в себе. Никогда. Даже после всей той грязи, что была между нами. Даже после того, как я делал тебе больно. Я люблю тебя за то, что ты простил. За то, что остался. Он потянулся к ремню Карена, расстегнул его — металлическая пряжка звякнула, и этот звук прозвучал в тишине комнаты, заполненной музыкой, как выстрел. Алекс расстегнул пуговицу, молнию, и брюки скользнули вниз, обнажая длинные, стройные ноги Карена, его бедра, его... Карен почувствовал, как краска заливает щеки, грудь, все тело. Даже после стольких месяцев отношений он все еще стеснялся. Все еще чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как дыхание перехватывает, когда Алекс смотрит на него так — с восхищением, с желанием, с чем-то, что было больше, чем просто страсть. — Не смотри так, — прошептал Карен, отворачиваясь. — Как? — голос Алекса был низким, в нем прозвучало удивление. — Как будто я... как будто я что-то особенное. Алекс взял его лицо в ладони, повернул к себе, заставляя смотреть в глаза. В зеленых радужках горел такой свет, что Карену показалось, будто он смотрит в самое сердце звезды. — Ты особенный, — сказал Алекс, и каждое слово его было взвешенным, точным, как хирургический разрез. — Ты самое особенное, что есть в моей жизни. И я устал делать вид, что это не так. Я устал прятаться. Я устал говорить всем, что мы просто друзья. Я хочу тебя. Прямо Сейчас. И мне плевать, кто что скажет. Он поцеловал Карена — грубо, собственнически, и в этом поцелуе было столько всего — четыре года знакомства, из которых только третий год — перемирие и поток страсти, что не заканчивается до сих пор. И страх, и надежда, и любовь, такая огромная, что она не помещалась в груди. — Я хочу тебя, — повторил Алекс, отрываясь от его губ. — Скажи, что ты тоже хочешь. — Хочу, — выдохнул Карен, и это слово было самым легким, которое он когда-либо произносил. — Я хочу тебя. Хочу внутри, — Карен показал своим пальчиком прямо на собственный живот, — Даже когда ненавидел, даже когда проклинал. Я хотел тебя. Только тебя. Алекс улыбнулся — той самой улыбкой, которую Карен видел всего несколько раз, настоящей, открытой, без тени той маски, которую Алекс носил в университете, дома, перед всеми, кто не знал настоящего его. Он потянулся к прикроватной тумбочке, открыл правый ящик — Карен специально положил туда все необходимое заранее, зная, что сегодняшний вечер может пойти именно по этому сценарию. — Ты подготовился, — заметил Алекс, доставая маленький тюбик и упаковку. — Я надеялся, — ответил Карен, чувствуя, как краска снова заливает щеки. — Я надеялся, что сегодня... что мы... — Тссс, — Алекс приложил палец к его губам, чувствуя, как горячее дыхание обжигает кожу. — Не надо объяснений. Я понял. Я тоже надеялся и хотел. Каждый раз, когда ты зовешь меня в гости, я надеюсь. И каждый раз благодарен, даже если мы просто пьем чай и смотрим фильмы. Потому что ты рядом. Это главное. Алекс снял с Карена последнее, что оставалось — тонкие черные боксеры, и Карен почувствовал, как воздух комнаты касается его обнаженной кожи, вызывая мурашки, которые бежали по всему телу, от шеи до пяток. Он лежал перед Алексом полностью открытый, уязвимый, и это чувство — быть полностью видимым, полностью принятым — было самым страшным и самым прекрасным в его жизни. Алекс смотрел на него долгим, тяжелым взглядом, и в этом взгляде было столько всего — желание, восхищение, благоговение, что-то первобытное и одновременно нежное, как прикосновение крыла бабочки. — Ты прекрасен, — сказал он, и голос его был низким, почти благоговейным. — Ты прекрасен, Карен. И я хочу запомнить этот момент навсегда. Он наклонился и поцеловал Карена в бедро — легко, почти невесомо, и Карен выгнулся дугой, чувствуя, как это прикосновение отзывается где-то глубоко внутри, разжигая огонь, который требовал выхода. — Пожалуйста, — прошептал Карен, и голос его сорвался на хрип. — Пожалуйста, Алекс. Я больше не могу. Я хочу тебя. Сейчас. Алекс кивнул — одно резкое, отрывистое движение. Он открыл тюбик, выдавил немного геля на пальцы, и Карен смотрел, как его руки — эти сильные, уверенные руки, которые когда-то сжимали его конспекты, чтобы порвать их, а теперь двигались так нежно, так осторожно — готовили его к тому, что должно вот-вот было произойти. — Расслабься, — тихо сказал Алекс, наклоняясь, чтобы поцеловать Карена в кончик носа. — Я буду медленным. Если будет больно, скажи. Обещай мне. — Обещаю, — выдохнул Карен, чувствуя, как его тело дрожит в предвкушении. Алекс начал двигать пальцами внутри Карена — медленно, тщательно, давая телу Карена время привыкнуть, приспособиться, открыться. Каждое движение было точным, выверенным, и Карен чувствовал, как напряжение, которое сковывало его с самого начала, постепенно отпускает, уступая место чему-то другому — доверию, желанию, почти болезненной потребности в том, чтобы Алекс был внутри него. — Сейчас, — выдохнул Карен, когда пальцы Алекса нашли то самое место, от которого у него перехватило дыхание. — Сейчас Алекс. Пожалуйста. Алекс вынул пальцы, и Карен почувствовал пустоту, которую хотел заполнить немедленно, сейчас, сию секунду. Он смотрел, как Алекс смазывает себя, как его ладони — такие большие и сильные — дрожат от напряжения, от сдерживаемого желания, и понимал, что Алекс ждет не меньше, чем он. Может быть, даже больше. — Смотри на меня, — сказал Алекс, нависая над ним. Его лицо было серьезным, сосредоточенным, и в зеленых глазах горел такой огонь, что Карен чувствовал его жар только глядя в них. — Смотри на меня, Карен. Я хочу видеть твои глаза прямо там. Карен смотрел, как Алекс медленно входит в него, и это было как взрыв — медленный, тягучий, разрывающий реальность на части. Он чувствовал, как тело принимает его, как мышцы сжимаются вокруг, как каждый миллиметр этого движения отдается где-то глубоко внутри, заставляя сердце биться быстрее, а дыхание — сбиваться. Алекс замер, когда вошел полностью, и Карен видел, как он сжимает зубы, как напрягаются мышцы шеи, как капли пота выступают на лбу — он сдерживался из последних сил, давая Карену время привыкнуть, приспособиться, сказать, что все в порядке. — Ты как? — спросил Алекс, и голос его был низким, хриплым, срывающимся. — Я... — Карен попытался найти слова, но не смог. Внутри него было слишком много ощущений — боль, смешанная с наслаждением, страх, смешанный с доверием, желание, которое затмевало все остальное. — Двигайся. Пожалуйста. Двигайся. Алекс начал двигаться — сначала медленно, плавно, как волна, накатывающая на берег. Каждое движение было точным, выверенным, и Карен чувствовал, как внутри него разгорается что-то, что растет, пульсирует, требует выхода. Он вцепился в плечи Алекса, чувствуя под пальцами напряженные мышцы, мокрую от пота кожу, бешеный ритм сердца, которое билось в такт их движениям. Алекс наращивал темп, и Карен чувствовал, как реальность начинает расплываться, терять очертания. Он стонал — громко, не сдерживаясь, потому что музыка заглушала эти звуки, потому что они были одни в этом доме, потому что он мог позволить себе быть настоящим, не прятаться и не притворяться. — Тише, — прошептал Алекс, но в голосе его не было просьбы — только игра, только желание услышать эти стоны снова и снова. — Тише, Карен. А то «соседи» услышат. — Нет никаких соседей, — выдохнул Карен, и в голосе его прозвучала та самая, знакомая дерзость, которая сводила Алекса с ума еще со времен их вражды. — И даже если бы были... мне плевать. Пусть знают. Пусть все знают, что я твой. Что я всегда был твоим. Даже когда ненавидел. Алекс зарычал — низко, гортанно, и этот звук прокатился по телу Карена, заставляя мышцы сжаться, а дыхание перехватить. Он двигался быстрее, глубже, и Карен чувствовал, как внутри него нарастает что-то, что вот-вот должно разорваться, как волна, которая достигла пика и теперь обрушивается вниз, сметая все на своем пути. — Сейчас, — выдохнул Алекс, и голос его был мольбой и приказом одновременно. — Сейчас, Карен. Со мной. Пожалуйста, со мной. Карен закрыл глаза, и мир взорвался. Тысячами огней, миллионами искр, целой вселенной, которая родилась и умерла за одну секунду, чтобы возродиться снова. Он чувствовал, как тело выгибается, как крик вырывается из груди, как Алекс сжимает его в объятиях так сильно, что, кажется, кости трещат, но это было не больно — это было правильно. Это было то, что нужно. Это было то, чего он ждал всю жизнь.

***

Они лежали в тишине, прерываемой только тяжелым дыханием и музыкой, которая все еще играла где-то на фоне, теперь уже тише, спокойнее. Алекс не вышел из него, и Карен чувствовал, как внутри пульсирует, как их тела все еще соединены, и это было самым правильным ощущением в мире. — Ты как? — спросил Алекс, приподнимаясь на локтях, чтобы заглянуть в лицо Карену. В его глазах было столько тревоги, столько нежности, столько благодарности, что Карен снова почувствовал, как слезы подступают к глазам. — Я... я не знаю, — прошептал Карен, и голос его был севшим, чужим. — Я никогда... я не думал, что так бывает. — Что? — Чтобы было так... — Карен запнулся, подбирая слово. — Так полно. Так правильно. После всего, что было между нами... я не думал, что мы когда-нибудь окажемся здесь. Алекс улыбнулся — той самой улыбкой, которую Карен видел всего несколько раз, настоящей, открытой, без тени той холодной насмешки, которая когда-то была их единственным языком общения. — Мы здесь, — сказал он тихо. — Мы здесь, Карен. И я никуда не уйду. Никогда. Он наклонился и поцеловал Карена в лоб, в закрытые глаза, в кончик носа, в губы — легко, невесомо, как крыльями бабочки. И в этой нежности было столько силы, что Карен почувствовал, как его сердце, которое только что билось в бешеном ритме, начинает успокаиваться, подстраиваясь под ритм сердца Алекса. Они лежали так несколько минут — или часов, Карен не знал, время потеряло смысл, растворилось в тепле их сплетенных тел, в запахе шоколада и спелой вишни, в свете свечей, которые догорали одна за другой. — Нам нужно в душ, — наконец сказал Алекс, и в его голосе прозвучала ленивая, сонная нотка. — Я весь в твоём семени. И ты изнутри так же наполнен моим. Это конечно хорошо, но... — Но мама может вернуться раньше, — закончил Карен, чувствуя, как реальность начинает возвращаться. — Да. Ты прав. Он нехотя отстранился, и Алекс вышел из него — медленно, осторожно, и Карен почувствовал пустоту, которая всегда наступала после того, как они переставали быть одним целым. Но это была не страшная пустота. Это была обещание того, что скоро они снова будут вместе. Они пошли в душ вдвоем — в огромную ванную комнату из белого мрамора, с джакузи, с панорамными окнами, выходящими на заснеженный сад. Карен включил воду, и горячие струи обрушились на них, смывая пот, смывая следы их любви, смывая все, что было между ними, кроме самого главного. Алекс мыл его тело медленно и тщательно — проводил ладонями по плечам, по груди, по животу, по бедрам, и каждое прикосновение было нежным, почти благоговейным. Карен стоял, закрыв глаза, чувствуя, как вода стекает по лицу, как пальцы Алекса массируют его кожу, как он целует его затылок, шею, плечи. — Я хочу, чтобы ты знал, — сказал Алекс, когда они уже вытирались огромными махровыми полотенцами, пахнущими лавандой. — Я хочу, чтобы мы перестали прятаться. Не сегодня. Не завтра. Но скоро. Я хочу, чтобы все знали, что ты мой. Чтобы никто больше не смотрел на тебя с вопросом «а не свободен ли он?». Чтобы никто не подходил к тебе в баре, пока я хожу за напитками. Карен замер, прижимая полотенце к груди. В зеркале он видел их отражения — себя, смуглого, с мокрыми кудрями, прилипшими ко лбу, с золотыми кольцами в ушах, и Алекса — высокого, мускулистого, со светлой кожей, с мокрыми русыми волосами, стоящего спиной так, что татуировка крыльев, которая сейчас, на влажной коже, казалась живой, дышащей. — Я боюсь, — признался Карен, и голос его дрогнул. — Я боюсь, что они не поймут. Что они не будут смотреть на нас так же, как смотрели раньше, когда мы враждовали. Только теперь по-другому. — Нам плевать, как они смотрят, — Алекс подошел сзади, обнял его, положил подбородок на плечо. — Нам важно только то, как мы смотрим друг на друга. И я смотрю на тебя и вижу человека, которого люблю. Человека, ради которого я готов на все. Даже на то, чтобы признаться всему миру, что я был идиотом почти три года подряд. Карен рассмеялся — тихо, сквозь слезы, которые все-таки потекли по щекам. — Ты был идиотом, — сказал он. — Но я был не лучше. Мы оба были идиотами. — Да, — Алекс поцеловал его в висок. — Но теперь мы — идиоты, которые любят друг друга. Это делает нас чуть умнее.

***

Они спустились вниз через полчаса — одетые, причесанные, пахнущие гелем для душа и друг другом. Карен выбрал чистую белую рубашку и черные брюки, Алекс — свою запасную рубашку (Карен держал в шкафу несколько на случай, когда Алекс оставался на ночь), темно-синюю, которая подчеркивала цвет его глаз. В гостиной уже горел свет, и из кухни доносились запахи — мать Карена, вернувшись с работы раньше обычного, решила приготовить ужин. Карен замер на пороге кухни, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Мам, ты рано, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Мать Карена — женщина лет тридцати пяти, высокая, стройная, с такими же карими глазами с золотистыми прожилками, как у сына, с такими же вьющимися темными волосами, собранными в небрежный пучок — обернулась от плиты. На ней был домашний костюм из мягкого кашемира, и она выглядела так, будто только что вернулась из спа-салона, а не из офиса, где провела весь день. — Работа закончилась раньше, — сказала она, и в ее голосе прозвучала странная, едва уловимая нотка, которую Карен не мог расшифровать. — Я решила, что хочу провести вечер с семьей. Тем более, у нас гость. Она посмотрела на Алекса — долгим, изучающим взглядом, от которого у Карена похолодело внутри. Но мать только улыбнулась — той самой улыбкой, которую Карен знал с детства, но сейчас в ней было что-то новое, почти... лукавое? — Алекс, верно? — спросила она. — Карен много о тебе рассказывал. — Только хорошее, надеюсь, — Алекс улыбнулся в ответ — вежливо, спокойно, без той холодной отстраненности, которую он обычно демонстрировал незнакомым людям. — Приятно познакомиться, миссис Картер. — О, пожалуйста, зови меня Элеонора, — мать Карена махнула рукой. — Миссис Картер — это моя свекровь, а она, поверь, не заслуживает такого уважения. Отец Карена вошел в кухню через несколько минут — высокий, седеющий мужчина с уставшим лицом и запахом шоколада, который, казалось, пропитал его насквозь. Он работал на заводе дольше обычного — какие-то срочные проблемы с поставками какао-бобов — и выглядел так, будто мечтал только об одном: ужине, бокале вина и тишине. — А, Алекс, — сказал он, пожимая руку Алексу. — Рад тебя видеть. Карен много о тебе рассказывал. Говорит, вы вместе учитесь в MIT. Инженерный факультет? — Да, сэр, — ответил Алекс. — Мы на одном курсе. Четвертый год. — И какие планы после выпуска? — отец Карена сел за стол, и мать начала подавать ужин — запеченную индейку с клюквенным соусом, картофельное пюре, овощное рагу. — Я планирую поступать в магистратуру MIT, — сказал Алекс. — По специализации «аэрокосмическая инженерия». А Карен... — он посмотрел на Карена с такой теплотой, что Карен почувствовал, как краснеет, — Карен, я знаю, рассматривает Гарвардскую медицинскую школу. Но мы оба хотим остаться в Бостоне. Чтобы... чтобы быть ближе. — Чтобы быть ближе, — повторила мать Карена, и в ее голосе снова прозвучала та странная нотка. Она поставила тарелку перед Алексом и посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. — Это очень мило. Дружба — это важно. Особенно в вашем возрасте. Карен почувствовал, как под столом Алекс сжал его руку — быстро, незаметно, и этот жест был одновременно успокаивающим и пугающим. Они ели в тишине, нарушаемой только звоном вилок и редкими комментариями отца о работе, о погоде, о том, что снег обещают сильный, и завтра, возможно, не придется ехать на работу . Карен почти не чувствовал вкуса еды — все его внимание было приковано к матери, которая то и дело бросала на них с Алексом странные, многозначительные взгляды. А потом случилось то, чего Карен боялся больше всего. — Алекс, — сказала мать, когда ужин подходил к концу, и она разливала чай в тонкие фарфоровые чашки. — Вы с Кареном... давно встречаетесь? Тишина в комнате стала абсолютной. Карен почувствовал, как кровь отливает от лица, как сердце останавливается, а затем начинает биться с такой силой, что, кажется, его стук слышат все. — Мам, — начал он, но мать подняла руку, жестом останавливая его. — Я не слепая, Карен, — сказала она спокойно, даже ласково. — И я не вчера родилась. Я видела, как вы смотрели друг на друга за ужином. Я видела, как Алекс держал тебя за руку под столом. Я видела рубашку в твоей спальне, далеко не твоего размера. Карен почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он посмотрел на Алекса — тот был спокоен, абсолютно спокоен, и в его зеленых глазах не было страха, только усталая решимость человека, который готов принять любой ответ. — Мы встречаемся, — сказал Алекс, и голос его был ровным, твердым. — Уже больше года. И я люблю вашего сына. Я люблю его с первого курса, хотя тогда я был слишком глуп, чтобы понять это, и вместо любви выбрал войну. Отец Карена отставил чашку. Его лицо было непроницаемым — Карен не мог понять, злится он, удивлен или ему все равно. — Ты хочешь сказать, — медленно произнес отец, — что эти ваши стычки, эти подставы, эти... эти войны... все это было... — Попыткой привлечь внимание, — закончил Алекс. — Идиотской, детской, жестокой. Я знаю. Я не прошу прощения за это, потому что слова ничего не значат. Но я прошу шанса доказать, что я изменился. Что я люблю Карена. Что я сделаю все, чтобы он был счастлив. Повисла долгая, мучительная тишина. Карен смотрел то на отца, то на мать, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как ладони становятся влажными, как дыхание перехватывает. А затем мать Карена рассмеялась. Это был не истеричный смех и не насмешливый — это был радостный, облегченный, почти счастливый смех, который, казалось, разрядил напряжение в комнате, как громоотвод. — Я выиграла, — сказала она, поворачиваясь к мужу. — Ты слышишь? Я выиграла! Готовь деньги! Карен уставился на нее, не веря своим ушам, а отец обреченно вздохнул. — Что? — выдохнул парень. Мать Карена встала из-за стола, подошла к нему и обняла — крепко, по-матерински, и Карен почувствовал, как ее руки дрожат. — Мы с отцом заключили пари, — сказала она, отстраняясь. — Год назад. Я сказала, что у тебя есть парень, и что это Алекс. Отец сказал, что ты просто слишком скрытный и что вы просто друзья. Я сказала: «Спорим». И выиграла. Карен смотрел на нее, чувствуя, как внутри него смешиваются облегчение, гнев, непонимание и еще что-то, похожее на... радость? — Вы знали? — спросил он, и голос его сорвался. — Вы все это время знали? — Догадывались, — отец Карена наконец подал голос. Его лицо все еще было серьезным, но в уголках глаз Карен заметил едва заметную усмешку. — Твоя мать — женщина наблюдательная. А я... я просто надеялся, что ошибаюсь. Не потому, что я против, — добавил он быстро, видя, как лицо Карена вытягивается. — А потому, что ваша вражда была странной, Карен. Я видел, как ты возвращался домой после стычек с ним. И я не хотел, чтобы ты страдал снова. — Я больше не страдаю, — тихо сказал Карен, и его рука под столом нашла руку Алекса, сжала ее. — С ним я... я счастлив. Мать Карена посмотрела на Алекса долгим, серьезным взглядом. — Если ты сделаешь моему сыну больно, — сказала она, и в ее голосе не было угрозы — только холодная, ледяная уверенность, женщина ткнула в сторону Алекса пальчиком с аккуратным новым маникюром — я уничтожу тебя. Я знаю людей в MIT. Я знаю людей в налоговой. Я знаю твоих родителей. Я знаю людей, которые знают людей. Ты меня понял? — Понял, — Алекс кивнул, и в его глазах не было страха — только уважение. — Но я не сделаю ему больно. Я скорее умру. — Это мы еще посмотрим, — мать Карена снова улыбнулась, и напряжение в комнате окончательно рассеялось. — А теперь — контрацептивы. Вы пользуетесь? Карен почувствовал, как краска заливает его лицо, шею, грудь. — Мама! — воскликнул он, но мать только махнула рукой. — Что? Я хочу, чтобы мой сын был здоров. И чтобы никаких сюрпризов. У тебя еще учеба, Карен. Отец Карена покачал головой, но в его глазах тоже была усмешка. — Твоя мать права, — сказал он. — Безопасность прежде всего. И еще: если вы будете шуметь, когда мы в доме, я вышвырну вас обоих. У меня чуткий сон. Карен закрыл лицо руками, чувствуя, как его щеки горят огнем. Рядом Алекс тихо смеялся, и его смех был таким теплым, таким живым, что Карен не мог злиться по-настоящему. — предатель! — вскрикнул Карен шутливо в сторону своего возлюбленного — Я ненавижу вас всех, — пробормотал он, но это была ложь, и все знали, что это ложь. Мать Карена подошла к нему ближе, обняла за плечи и поцеловала в макушку. — Мы тебя любим, — сказала она. — И мы рады, что ты нашел того, кто делает тебя счастливым. Даже если этот кто то три года отравлял тебе жизнь. Любовь — странная штука. Я знаю. Она посмотрела на мужа, и в ее взгляде было что-то, чего Карен раньше не замечал — нежность, да, но не та, которая бывает между влюбленными. Другая. Теплая, но... отстраненная. — Кстати, — сказала она, садясь на свое место, — раз уж мы говорим о странных вещах. Я должна тебе кое-что рассказать, Карен. Карен поднял голову, чувствуя, как внутри снова закрадывается тревога. — Что? — спросил он. Мать Карена вздохнула — глубоко, как перед прыжком в воду — и посмотрела на мужа. Тот кивнул, едва заметно, и она продолжила: — у меня есть девушка. Тишина в комнате стала вакуумной. Карен смотрел на мать, не веря своим ушам. Алекс замер рядом, его рука все еще сжимала ладонь Карена. — Что? — выдохнул Карен. — Я лесбиянка, — повторила мать, и в ее голосе не было стыда, только облегчение — такое огромное, что оно, казалось, заполнило всю комнату. — Я поняла это еще в колледже. Но тогда... тогда такие вещи не афишировались. Мои родители — взрослые, консервативные — они бы не поняли. А потом я встретила твоего отца. Мы заключили сделку. — Сделку? — голос Карена был чужим, севшим. — Мой брак с твоим отцом — формальный, — сказала мать. — Для общественности. Для бизнеса. Для семьи. Твой отец — замечательный человек, но он не моя любовь. И я — не его. Ему нужен был наследник, продолжение бизнеса, идеальная жена для светских мероприятий. А мне нужна была свобода. Свобода жить так, как я хочу, не теряя при этом всего, что у меня есть. Она замолчала, давая Карену время переварить услышанное. — У меня есть девушка, — продолжила она. — Уже семь лет. Ее зовут Марго. Она — архитектор. И она — любовь всей моей жизни. Все эти командировки, о которых я тебе говорила... они не всегда были командировками. Карен сидел, не в силах пошевелиться. Внутри него смешивались тысяча чувств — шок, гнев, облегчение, непонимание, радость. Он смотрел на мать — на ее карие глаза, такие же, как у него, на ее вьющиеся волосы, на ее лицо, которое было его лицом, только женской версией — и видел в ней себя. Свое отражение. Свою душу. — Ты... — начал он, запнулся, сглотнул. — Ты знала? Про меня? — Догадывалась, — мать улыбнулась — мягко, тепло, с той самой улыбкой, которую Карен помнил с детства. — Когда тебе было тринадцать, ты пришел домой и сказал, что ненавидишь мальчика из школы. Я тогда подумала: «Слишком громкое заявление для детской ненависти». Потом были другие мальчики. И девочки, да, но с ними ты был... другим. С ними ты был вежлив, но равнодушен. А с теми, кого ненавидел... ты горел. Она посмотрела на Алекса. — Особенно с этим. Алекс сжал руку Карена — сильнее, чем нужно, и Карен почувствовал, как эта боль, смешанная с нежностью, возвращает его в реальность. — Я не знаю, что сказать, — прошептал Карен. — Ничего не говори, — мать обняла его снова. — Просто знай: я тебя люблю. И я принимаю тебя любым. Ты мой сын. Это никогда не изменится. Отец Карена кашлянул, привлекая внимание. — Я, в свою очередь, — сказал он, и в голосе его прозвучала непривычная мягкость, — хочу, чтобы ты знал: бизнес — это моя жизнь. Твоя мать права. Наш брак — это сделка. И она устраивает нас обоих. Но ты... ты не сделка, Карен. Ты мой сын. Как и твоя старшая сестра. И я горжусь вами. Тем, кем вы стали. Тем, кого вы выбрали. Даже если этот выбор — парень, который три года портил тебе конспекты. Алекс усмехнулся — тихо, но в этой усмешке не было обиды. — Я тоже горжусь тобой, — сказал он. — Что ты перестал быть идиотом. — Мы оба все еще идиоты, — возразил Карен, и в голосе его прозвучала та самая, знакомая дерзость. — Но теперь ты мой идиот. Они допили чай, и разговор перешел на более спокойные темы — учебу, планы на будущее, путешествия. Мать рассказывала о Марго — с таким светом в глазах, которого Карен никогда раньше не видел, и он понял, что она счастлива. По-настоящему. Не так, как бывает счастлива женщина, которая играет роль, а так, как бывает счастлив человек, который наконец-то может быть собой. Отец говорил о шоколаде — о новом сорте, который они запускали в производство, о проблемах с поставками, о том, что мировой рынок растет, и нужно расширяться. И в его голосе тоже была страсть — не к семье, нет, но к делу, которому он посвятил жизнь. И Карен понял, что это тоже форма любви. Просто другая. Когда часы пробили одиннадцать, мать Карена встала и потянулась. — Мне завтра рано вставать, — сказала она. — Алекс, ты остаешься на ночь? Карен почувствовал, как краснеет, но Алекс ответил спокойно: — Если вы не против. — Не против, — отец Карена пожал плечами. — Только тихо. Я сказал уже. Они поднялись наверх — Карен и Алекс, рука в руке, — и когда дверь спальни закрылась за ними, Карен прислонился к стене и выдохнул — долго, прерывисто, как человек, который только что избежал смерти. — Это был самый странный ужин в моей жизни, — сказал он. — Согласен, — Алекс подошел к нему, обнял, прижал к себе. — Но твоя мать... она удивительная. Я думал, она убьет меня. — Я тоже, — Карен уткнулся носом в его грудь, чувствуя, как знакомый запах — древесный, горьковатый — успокаивает его, возвращает в реальность. — Но она просто... приняла. И отец. Они оба. — Потому что они любят тебя, — Алекс поцеловал его в макушку. — И потому что Карен — их сын. А ты — лучший человек, которого я знаю. Карен поднял голову, посмотрел в зеленые глаза, которые смотрели на него с такой нежностью, что у него перехватило дыхание. — Даже когда я ненавидел тебя? — спросил он. — Особенно когда ты ненавидел меня, — ответил Алекс. — Твоя ненависть была такой же яркой, как твоя любовь. Я просто не знал, как превратить одно в другое. — А теперь знаешь? — Теперь знаю, — Алекс наклонился и поцеловал его — медленно, сладко, обещая, что завтра будет новый день, и в этом дне они будут вместе. — Теперь знаю.

***

Разговор с родителями Алекса был менее драматичным, но более напряженным. Отец Алекса — высокий, седой мужчина с такими же зелеными глазами, как у сына — весь вечер бурчал о «неправильности таких отношений». Он говорил о традициях, о том, что «раньше такого не было», о том, что «что скажут люди». Но в его глазах Карен видел не злость, а страх — страх за сына, за его будущее, за то, как мир примет его выбор. Мать Алекса — тихая, мягкая женщина с добрыми глазами — молчала весь ужин, только иногда бросала на Карена теплые, ободряющие взгляды. А когда отец ушел в кабинет, якобы за сигарами, она подошла к Карену и сказала тихо: — Он придет к этому. Дай ему время. Он любит Алекса. И он увидит, что ты делаешь его счастливым. А это главное. Алекс стоял рядом, сжимая руку Карена, и в его глазах была благодарность — матери за понимание, отцу за попытку, Карену за то, что он был рядом. Когда они уходили, отец Алекса остановил их в дверях. — Алекс, — сказал он, и голос его был сухим, официальным. — Я... я не одобряю. Но я принимаю. Это твоя жизнь. Твой выбор. И я хочу, чтобы ты знал: если тебе понадобится помощь — финансовая, юридическая, любая — я здесь. Он посмотрел на Карена — долгим, тяжелым взглядом — и добавил: — Береги его. — Обязательно, — ответил Карен, и в голосе его не было вызова, только обещание. — Обязательно.

***

Они шли по заснеженной улице, держась за руки, и снег падал на их лица, таял на губах, на ресницах. Город горел огнями — рождественскими гирляндами, фонарями, светом из окон, — и Карену казалось, что весь мир празднует вместе с ними. — Ты счастлив? — спросил Алекс, останавливаясь под фонарем. Карен посмотрел на него — на русые волосы, запорошенные снегом, на зеленые глаза, в которых горели золотые искры, на губы, которые улыбались той самой улыбкой, ради которой он был готов на все. — Счастлив, — ответил он. — Я счастлив, Алекс. И я люблю тебя. Алекс наклонился и поцеловал его — под снегом, под фонарем, под взглядами редких прохожих, которым не было до них никакого дела, потому что они видели просто двоих влюбленных, а не двух парней, которые когда-то были врагами, а теперь стали друг для друга всем. — Я тоже люблю тебя, — прошептал Алекс. — И я ни за что на свете не променяю это ни на что. Они пошли дальше, в снег, в ночь, в будущее, которое больше не пугало их, потому что они были вместе. И это было главное.