единственный мой друг тех юных лет

По пятницам Сяо обычно возвращался домой затемно — достаточно поздно, чтобы к тому моменту, как он пересечет порог собственной квартиры, наступило раннее субботнее утро. Не то чтобы его это действительно волновало, ведь дню он всегда больше предпочитал ночь, а вечерние пятничные смены в продуктовом магазине держал только он — что означало, что ему не приходилось выдавливать из себя темы для разговоров с коллегами. А ещё это означало, что к моменту, когда он доберётся после работы до дома, переоденется в домашнее и разогреет заранее отложенный ужин, как раз начнётся ночная радиопрограмма «Небесная поэзия». До звания популярной радиопрограммы ей, конечно, далеко, да и сам Сяо наткнулся на неё благодаря совершенно случайному стечению обстоятельств, но стабильно транслируется она уже почти восемь лет. Когда Сяо её впервые услышал, ей было не больше месяца, поэтому слушатели едва ли звонили во время интерактивов. Однако ведущий — Барбатос — всё равно умудрялся почти без каких-либо усилий заполнять паузы между песнями. Он утверждал, что «Небесная поэзия» — его первый опыт в качестве радиоведущего, но Сяо в этом, если честно, сомневался. Если это и была первая попытка Барбатоса вести радиопередачу, тому почти до нелепого подходила эта работа. За все эти годы Сяо, ни разу не пропустивший ни единого пятничного эфира, стал верным и постоянным слушателем. Он слушал все трансляции и тщательно собранные подборки песен. Барбатос — скорее всего, будучи студентом музыкального отделения вне радиостудии — даже несколько раз исполнял собственные песни; и каждая из них Сяо нравилась одинаково сильно. Правда, за все эти восемь лет он ни разу не звонил. Для большинства тем этих дозвонов Сяо не то чтобы мог чем-то поделиться — как прошло худшее на его памяти свидание, есть ли у него самая дикая история с работы, какие тупейшие вещи когда-либо делали его друзья, — да и ему всегда больше нравилось наблюдать на расстоянии. Одна только мысль о звонке вызывала в нём неясную тревогу; ему постоянно казалось, что он случайно выкинет что-то глупое, и в ответ Барбатос звонко рассмеётся и скажет: «Лаадненько!» — как говорит всегда, когда в студию звонит очередной чудаковатый пьяница. Сяо повесит трубку, сменит номер и навсегда перестанет слушать радио — скорее всего. Так что каждую пятницу Сяо возвращается с работы, садится за обеденный стол с разогретым ужином и вслушивается в успокаивающие мелодии, которые льются из радио и растекаются по всей квартире. (На самом деле, он купил радио только для того, чтобы слушать передачу Барбатоса. Ху Тао засмеяла его за это ещё несколько лет назад, хотя он в любом случае не воспринимает ни одно её слово всерьёз.) Эта ночь ничем не отличалась от предыдущих. Он ввалился домой где-то к половине первого ночи, снял в прихожей обувь, аккуратно поставил её на полку — и только тогда нажал на выключатель. Лампочка мигнула и пролила на маленькую квартирку пыльно-желтоватый свет; Сяо прищурился от резкой яркости и отправился в душ, вымыться и переодеться. Спустя двадцать минут он наблюдал, как его ужин лениво крутился вокруг своей оси в микроволновке, прежде чем та, наконец, издала звонкий писк. Он вывалил жареный рис на тарелку и уселся на единственный стул за кухонным столом, ковыряясь в еде, пока включается с глухим треском радио. Его передача начнётся не раньше часа ночи, так что Сяо тихо ел, пока на фоне крутили какую-то попсу. Как только стукнул час ночи, последняя песня растворилась в знакомом интро — том, который, по словам Барбатоса, тот написал сам ещё в старшей школе, когда передачи не существовало. Сяо чуть выпрямился на стуле, отодвигая в сторону пустую тарелку. Как только интро подошло к концу, застыла ненадолго тишина, прежде чем из радио полился голос — звонкий, яркий голос, который совершенно точно не принадлежал Барбатосу. — Всем привет! — бодро заговорила девушка из радио. — Добро пожаловать на «Небесную поэзию». Надеюсь, у всех вас хорошо проходит сегодняшняя ночь. Меня зовут Барбара, сегодня я буду вашей ведущей. Вообще, это первый раз, когда я веду радио, так что надеюсь, вам понравится! Так, давайте посмотрим, какая у нас сегодня тема передачи… Сяо уверен, что Барбара сама по себе очень хорошая — по крайней мере, звучит как таковая. Однако в тот же момент, когда из динамиков радио раздался её голос, в груди Сяо что-то упало, а голову накрыло нечто похожее на отчаяние. Наверное, то была странная и иррациональная реакция на новую ведущую, но… Единственная причина, по которой Сяо был настолько верным слушателем, заключалась не в том, что программа начиналась в удобное для него после работы время. И не то чтобы в музыке. Всему виной всегда был ведущий — и хотя он не встречал его прежде, Барбатос годами занимал огромную часть его жизни. И он никогда прежде не пропускал собственную передачу. Ни одного эфира. На прошлой неделе он ни словом не обмолвился об этом, да и Барбара никак не объяснила свою замену. Так что у Сяо оставался только один вывод: Барбатоса уволили. Он замер на стуле, слушая, как Барбара какое-то время говорит о сегодняшней теме эфира, прежде чем переключиться на музыкальную паузу. Он узнал много песен — подборка очень похожа на то, что обычно ставил Барбатос, но почему-то по груди у Сяо расплывалась странная печаль. Через какое-то время музыка подошла к концу, и Барбара объявила начало сегмента для звонков от слушателей. В туманной дымке Сяо слушал несколько минут, прежде чем его выплюнуло в реальность. Он не должен… не должен просто так предполагать, что Барбатоса уволили. Наверняка есть какой-то способ это проверить. Может, в социальных сетях?.. Сяо пролистал аккаунт радиостанции на Фейсбуке, в Инстаграме, а ещё в Твиттере — и не нашёл абсолютно никакой информации о внезапном исчезновении Барбатоса. Он не знал, хороший то был знак или нет — если бы они от него избавились, наверняка бы что-то сказали по этому поводу, так? Но вдруг, подумалось в тот же момент Сяо, они его уволили по какой-то несправедливой причине и поэтому не распространялись? Где-то внутри Сяо укрепилось чувство, словно так оно и было. Сяо несколько секунд беспокойно постукивал пяткой по полу, не сводя взгляда с радио — затем перевёл его на телефон. Он мог бы… позвонить, наверное. Тогда радиостанция не сумеет промолчать. Он сузил глаза, на миг взглянув на радио. Барбара продолжала болтать со слушателями, позвонившими на станцию, большинство из которых, как обычно, были пьяными. Сяо вздохнул, подобрал телефон и ввёл номер станции. (За восемь лет он успел выучить его наизусть, даже если никогда по нему не звонил.) За несколько секунд донеслась пара гудков, прежде чем взяли трубку. — Вы дозвонились до «Небесной поэзии». Причина звонка? Женщина по ту сторону звучала скучающе, и Сяо невольно растерялся. — Эм, я хотел… — Он запнулся на полуслове. — Ответить на сегодняшний вопрос? Звенящая, невыносимая тишина. Наконец, женщина вздохнула. — Конечно. Звонков сегодня немного, и вы не звучите так, словно доставите проблем, — на том конце раздалось краткое шипение. — Перевожу на вторую линию. Ожидайте. Сяо едва ли успел выдавить слова благодарности, прежде чем услышал музыку. Он задержал дыхание, в ушах застучала кровь в такт биению сердца, и, наконец, голос Барбары поприветствовал его одновременно и в телефоне, и из радио. — Привет! Хочешь что-то сказать на сегодняшнюю тему? — Эм, — выдавил Сяо и услышал собственный голос на радио. Он выкрутил звук на минимум. — Вообще, я хотел спросить… — Да? Она такая бодрая, подумалось Сяо перед тем, как он бросился в полымя. — Обычный ведущий, Барбатос. Что с ним случилось?.. Раздалась краткая пауза, прежде чем на той стороне звонка ахнули. — О, нет! — воскликнула Барбара. — Простите, я совсем забыла рассказать об этом в начале… Боже, мне правда это плохо даётся. Да, нет, то есть, он в порядке! Просто приболел немного, но должен вернуться на следующей неделе. Простите! Сяо издал тихий понимающий звук, чувствуя себе немного глупо. — Нет, я… рад это слышать. Что он в порядке. Не то, что он заболел. Барбара хихикнула. — Спасибо за звонок! Уверена, он будет очень, очень рад услышать, что у него такие милые и преданные фанаты. Сяо мигнул и опустил взгляд, стискивая в пальцах телефон чуть крепче. — Ладно… Эм, надеюсь, он скоро поправится. — Я ему передам, — пообещала Барбара. — Доброй ночи, — сказал Сяо и быстро бросил трубку. Он не двигался какой-то момент, не в силах совладать с внезапным чувством унижения, пока оставшееся время эфира «Небесной поэзии» играло на фоне. Он не особо обращал на него внимание и просидел всё время больше из привычки, чем чего бы то ни было, пока программа не завершилась ровно в три часа ночи. По квартире разнеслась полная тишина, и Сяо решил отправиться спать и притвориться, что он не звонил на эфир вовсе.

***

Спустя неделю Сяо сел за обеденный стол, чувствуя в животе разрастающуюся нервозность, какую ранее никогда не испытывал. Насколько он знает, на прошлой неделе Барбара солгала. Или сказала правду, но между тем на станции решили, что как ведущий она нравится им больше, поэтому Барбатос уже не вернётся. Сяо едва ли прикоснулся к своему ужину, пока стрелки на часах неумолимо клонились к часу ночи, пока музыка из радио доносилась, едва ли задерживаясь в его сознании. Когда подошло время, а интро эфира затихло, Сяо обнаружил, что подобрался на стуле в предвкушении. — Всем доброй ночи! — прозвенел чистый жизнерадостный голос, и Сяо выдохнул в облегчении. — Добро пожаловать на «Небесную поэзию». С вами ваш ведущий Барбатос, и я очень рад вернуться! Кто-то из вас мог заметить, что на прошлой неделе я взял больничный — вообще-то, мне сказали, что один очаровательный слушатель даже позвонил нам, чтобы справиться обо мне! Так что специально для тебя, мой дорогой слушатель, хотел бы выразить благодарность. В лёгком приступе дискомфорта Сяо поёрзал на стуле. Он бросил все свои силы, чтобы стереть из памяти тот звонок, но, по всей видимости, слухи о нём прочесали всю станцию. — На самом деле, — продолжил весело Барбатос, — я был настолько тронут, что решил посвятить сегодняшний дозвон тебе! Сегодняшняя тема — любимые песни, и если ты и есть тот особенный слушатель, на следующей неделе я добавлю в расписание твои любимые треки! Сяо моргнул, ущипнул себя за руку, поморщился и мигнул ещё раз. — Для начала давайте-ка я вам расскажу о своих любимых песнях, конечно. Если вы какое-то время нас слушаете, то уже знаете, что поговорить я никогда не откажусь! Так что потерпите меня ещё пару минут, и мы с вами перейдём уже к музыке. Барбатос какое-то время говорил о своих любимых песнях и почему они ему нравятся, то и дело сопровождая свой рассказ теорией музыки, которая начисто прошла мимо Сяо. Обычно тот со всем существующим у него вниманием слушал Барбатоса, но сейчас все мысли были забиты предыдущими словами. Песня, посвящённая Сяо? Да ни в жизни. — Ладненько, — солнечно отозвался вдруг Барбатос, — давайте с моим бредом пока закончим. Вот-вот мы с вами откроем дозвон, но сначала! Первая песня. Друзья, сегодня я пощекочу своё самолюбие, так что слушать мы будем мои любимые песни. Никаких нормальных подборок, плавному переходу между треками не бывать! Так что не пугайтесь, если от Кеши мы сразу перескочим к Оазису, ладно? Можете звонить нам, пока играет первый трек сегодняшней ночи. Барбатос оттарабанил номер телефона их станции. — А что касается того слушателя с прошлой недели! Не забудь рассказать нам, какая твоя любимая песня. Ладненько, услышимся через пару минут! Песня, какую Сяо раньше не слышал, полилась из динамиков. Какая-то бодрая электронщина. Он сидел какой-то момент молча, пока взгляд метался от радио к телефону и обратно. Стоит ли звонить? Наверное, нет; прошлая неделя и без того была позорной, да и слишком самоуверенно будет позвонить и назваться Слушателем С Прошлой Недели, как будто то был какой-то особый титул. Куча народу звонит каждую неделю. Сяо не особенный. Какая-то малая часть внутри него, однако, противится этой идее, утверждает, что он, вообще-то, и правда особенный, потому что вероятность того, что есть ещё такой же преданный слушатель, довольно мала. Но Сяо строго осаждает эту часть внутри себя, ведь сидение за столом после работы не означает, что Барбатос обязан ему хоть каким-то вниманием. Но опять-таки, а вдруг Барбатос расстроится? Поверив, что где-то там есть кто-то, кто подрубает радио исключительно ради его эфиров, а потом разочароваться, когда никто не позвонит? Если Сяо не позвонит, продолжит ли Барбатос свою жизнь с уверенностью, что всё это было случайностью, что кто-то по стечению обстоятельств включил радио и поинтересовался, куда пропал старый ведущий? Неправильная, противная мысль — позволить кому-то, кто столько лет делал Сяо тем, кем он является, поверить, что его эфиры никому не нужны. Серьёзно, ты не можешь на самом деле думать, что твой звонок для него реально что-то значит, вдалбливал себе в голову Сяо, но без особых успехов. Встав перед выбором между тем, чтобы опозориться ещё одним звонком в эфире или удавиться от чувства вины перед Барбатосом, позволив ему поверить, что у него, на самом-то деле, нет верных слушателей, Сяо отпустил всё на самотёк и взял в руки телефон. Из него донеслась пара гудков, прежде чем что-то кликнуло и… — Вы дозвонились до «Небесной поэзии». Причина звонка? Это та же женщина, что и на прошлой неделе. — Здравствуйте, — натянуто проговорил Сяо, — это… эм. Я звонил на прошлой неделе. — А, да, — отозвалась женщина. — Мы записали ваш номер. Сейчас проверю… Да, тот же. Хорошо, ожидайте. Пока из телефона доносились звуки лёгкой музыки, Сяо всё никак не мог отбросить мысль, что эта женщина в этот раз звучала ещё более скучающей, чем на прошлой неделе. Следующие несколько минут проходили невыносимо медленно. Мелодия удержания смешивалась с песней из радио странно, почти даже неприятно. Сяо подумал, что для этой станции даже обладать мелодией удержания — тупо. В какой-то момент музыкальная пауза завершается, первый дозвонившийся заводит разговор с Барбатосом, а Сяо нервно сжимает телефон. Уже поздно повесить трубку? Как-то спастись от позора? У Барбатоса, наверное, прорва фанатов; наверняка ему не обязательно болтать именно что с Сяо. А может, они не звонят — потому что Сяо совершенно точно никого не слышал во время дозвонов, — но строчат письма? И может, у Барбатоса есть секретный кружок настоящих фанатов, с которыми он постоянно общается. Один-единственный звонок от Сяо — даже не Барбатосу, а всего лишь девушке на замене — ничего не значит в общей сложности. Ему бы бросить трубку. Он сейчас бросит трубку. — Привет! Сяо подскочил на место и выкрутил звук радио до минимума. Хватка на телефоне стала ещё крепче. — Здравствуй. — Спасибо за звонок, — произнёс Барбатос через динамик, — и мне только что сказали, что ты и есть тот самый слушатель, который так мило спросил на прошлой неделе, куда я пропал! — Да, — ответил Сяо, понятия не имея, что на такое обычно отвечают. — Приятно знать, что всё это время где-то там был хотя бы один фанат, — бесстыдно продолжил Барбатос. — Если только… Он ахнул. — Ты не надеялся, что я в самом деле уволился! — Нет-нет, — выпалил в ту же секунду Сяо, чувствуя подступающую волну паники. Он подобрал одним пальцем рис со стола и принялся вертеть его в руке, тщательно подбирая слова. — Я, м-м, слушаю какое-то время и никогда не пропускал ни одного эфира, так что… Барбатос рассмеялся. — Я просто пошутил! Боже, ты такой серьёзный. — Сяо покраснел. — Не беспокойся, мой дорогой слушатель! Я правда просто приболел. Даже такой стойкий парень, как я, порой может пасть от обычной простуды. — Ну да… — пробормотал Сяо, мигнув. Он не то чтобы когда-либо представлял Барбатоса как «стойкого парня». — Но да ладно. — Барбатоса, кажется, не особенно трогало смущение Сяо, ведь продолжил он без толики сомнения. — Тема ночи! Какая твоя любимая песня и почему? Сяо охнул. Он покрутил в руке вилку, пока в сознании пульсировала мысль лишь об одной песне. — Эм, «Великая ода ветру»? Повисла краткая пауза, после которой Барбатос захихикал. — Ну и ретро! Когда ты сказал, что давно нас слушаешь, я даже не предполагал, что настолько давно! Сяо съехал по спинке стула, словно тот его вот-вот поглотит целиком и избавит от стыда. — Для тех, кто не в курсе, — продолжил, как ни в чём не бывало, Барбатос, — «Великая ода ветру» — одна моя очень старая песня. В последний раз я её ставил… лет семь назад где-то? Сяо кивнул, а затем, когда понял, что никто его не видит, прочистил горло и сказал: — Угу. Да. Почти восемь. Он пожевал изнутри щёку. — Обалдеть, — протянул восторженно Барбатос. — То есть, даже я едва ли помню эту песню. По итогу даже не релизнул её нигде. Не знал, что у меня есть настолько преданный поклонник! Сяо прикрыл лицо ладонью. — Хорошая песня… — Рад, что тебе нравится! — Сяо напряг стопы и понадеялся, что некая высшая сила прямо сейчас испепелит его на месте; это так унизительно — он надеялся, Ху Тао ни за что об этом не узнает. — Что же, как обещал, я постараюсь найти флешку, куда я эту песню закинул, и поставлю её для тебя на следующей неделе. Так что подключайся к нам снова. Барбатос сдавленно рассмеялся. — Полагаю, раз ты столько лет был преданным фанатом наших эфиров, дважды просить тебя не нужно! — Ну, — выдавил Сяо, искренне считая, что он вот-вот умрёт, — да? Барбатос снова рассмеялся — кажется, он и правда никогда не прекращал смеяться, в его голосе всегда искрило веселье, — прежде чем как будто бы нехотя попрощаться. Сяо положил трубку. Оставшееся время эфира он провёл, не отнимая от лица ладоней; щёки его полыхали белым огнём, пока Барбатос весело общался с другими звонившими. Под конец сегмента Барбатос пожелал им всем спокойной ночи и вновь пообещал «самому большому фанату» — Сяо поперхнулся водой, — поставить на следующей неделе «Великую оду ветру». Наконец, эфир подошёл к концу, и Сяо выключил радио, мысленно пообещав себе больше никогда и ни за что туда не звонить.

***

На самом деле, если бы Сяо услышал «Великую оду ветру» в любой другой вечер, а не той ночью, он бы вряд ли когда-либо вспомнил об этой радиопрограмме. К счастью, луна и звёзды встали именно таким образом, что Барбатос этой песней умудрился спасти Сяо жизнь. Восемь лет назад у Сяо были друзья. Ну, если совсем откровенно, то была больше банда, но Сяо всё равно считал их своей семьёй. Они называли себя Яксами, и у каждого на теле была татуировка с изображением масок Нуо. Сяо, самому младшему в их компании, на тот момент было пятнадцать. Тогда его звали Алатус. Они были своего рода подотделением в одной из самых быстрорастущих группировок города — Адептов, предводителем которых был Моракс. Несколько лет всё было нормально. Адепты в основном присматривали за Яксами, а Моракс был тем, на кого Сяо часто оглядывался. Яксы в основном редко принимали участие в деятельности группировки — больше вместе зависали и болтали. Здорово было знать тех, на кого он всегда мог положиться. Было приятно знать, что, даже если каждую ночь он возвращался в пустой дом, на следующий день его неизменно встречали усмехающиеся лица. Затем, когда Сяо исполнилось шестнадцать, Моракс внезапно решил, что хочет нормальную жизнь, и распустил Адептов, оставив Сяо и Якс не у дел. Всё хорошее, что у него было, в один миг рассыпалось — и внезапно всё, чем они занимались, были ссоры друг с другом. Меногиас хотел последовать примеру Моракса и отойти от дел, но Босациус настаивал, что им стоило держаться вместе и стать новыми Адептами. Индариас и Бонанас постоянно спорили по пустякам, и с исчезновением Адептов между Яксами и другими бандами не осталось никаких преград. Поэтому медленно, но верно, по одному, от них избавлялись. Меногиас одной ночью вышел за едой и не вернулся. Индариас и Бонанас пырнули ножом посреди стычки банд, и они обе истекли кровью. Потом Сяо с Босациусом остались вдвоём, и в один день последний просто перестал выходить на связь. Сяо мог разве что предположить худшее. Было очевидно, что в один день за Сяо тоже придут. И спустя неделю после исчезновения Босациуса, одной ночью Сяо лежал, истекая кровью, в переулке недалеко от дома. Если совсем откровенно, не то чтобы Сяо это беспокоило. Якс больше не было, Моракс стёр себя с лица земли, и всё, что у него оставалось, была лишь холодная, тёмная, пустая квартира. Пока он сидел на бордюре, прильнув руками к боку, пока там разрасталось тёмное пятно крови, всё, о чём он мог думать, было: «хотя бы не стали тянуть». Потому что в таком случае ему пришлось бы долго быть одному. Он не смог бы встретиться с покойными Яксами так скоро. Быть может, где-то там и правда был какой-нибудь загробный мир, где они все смогли бы быть обычными подростками, которые рубятся в игры за компом, едят слишком много вредной еды и левой пяткой доделывают домашнее задание перед началом урока вместо того, чтобы шататься по улицам. Без Якс у Сяо не было ни единой души, на которую он мог бы положиться, так что в какой-то степени он был благодарен, что какие-то ребята, одетые в чёрное, устроили здесь на него засаду и бросили умирать. Он закрыл глаза, едва ли способный дышать, и понадеялся, что темнота по ту сторону век вскоре укутает его и даст встретить собственный финал. Было тихо. Всё, что Сяо мог слышать, был лишь отдалённый гул пробки машин. Никто по ночам не блуждал по этой улице, поэтому Сяо знал, что останется один. И в этом одиночестве он расслабился. Откуда-то рядом играло радио. Какой-то идиот оставил открытыми окна машины — самый простой способ сделать так, чтобы тебя обокрали, подумалось вдруг Сяо, — и весёлая мелодия какой-то попсы лилась из окон, нарушая его спокойствие. Он выдохнул в облегчении, как только музыка подошла к концу, ещё хоть ненамного оставляя его в тишине. Правда, всего-то через мгновение попса сменилась на другую песню. Сяо приоткрыл глаз, недовольный даже в шаге от смерти, и разомкнул веки полностью, когда расслышал музыку лучше. Она не была похожа ни на одну другую, которую Сяо когда-либо слышал на радио — гармоничные переливы флейты и струн, которые сопровождал высокий и чистый голос, смешивающийся со спокойным воздухом. Машина стояла достаточно далеко, чтобы Сяо приходилось напрягать слух, лишь бы услышать хоть что-то, но отчего-то ноты пронзали воздух и проникали в его самые лёгкие, и всего внезапно стало слишком много. Сяо, распахнув глаза и тяжело дыша, слушал, как певец плавно, но уверенно перешёл к припеву. Его пальцы подрагивали, царапали пыльный асфальт. Песня не была длинной, всего-то три или четыре минуты максимум, но Сяо казалось, что он провёл в этом переулке больше часа, на повторе, со всем имеющимся у него вниманием слушая мелодию. Когда она растворилась в воздухе и завершилась, всего его объяло невероятное чувство потери, как если бы он прикоснулся к божественному, и за это его выплюнуло обратно на землю — лишая возможности когда-либо вновь ощутить хоть толику чего-то подобного. — Это была «Великая ода ветру», — объявил кто-то на радио: светлый, яркий голос юноши примерно одного с Сяо возраста. — Я написал её в музыкальном классе пару недель назад, но пока никому её не исполнял, так что… вам, друзья, повезло! Юноша продолжал говорить, но слова его едва ли обретали в сознании Сяо хоть немного понимания. Всё, что он слышал, была та самая мелодия, повторяющаяся снова и снова. Красивая, подумалось Сяо, низкая и приземлённая, плавно перетекающая в воодушевляющие, мелодичные звуки. С удивлением он понял, что хотел бы услышать её снова. Он ненавидел даже малейшую мысль, что ему придётся умереть до того, как он услышит её снова. Когда он был куда моложе, Сяо занимался танцами. Ему нравилось, он любил своё дело всем сердцем, но в какой-то момент изменились обстоятельства, и ему пришлось бросить. С тех пор он ни разу не хотел танцевать. Внезапно захотелось вновь. Он захотел танцевать под эту песню в целом море цветов, позволить ветру, музыке и цветам обернуть его и вести его. Быть может, Сяо и был сейчас в этом мире один, но он мог чувствовать, как музыка проникает в самые его кости, выжигает себя на внутренностях — и он знал, что эта музыка будет преследовать его и дарить успокоение всё то время, что ему осталось провести на этой земле. Сяо приподнял дрожащую руку и, смяв в пальцах ткань футболки, прижал её к ране. Он прошипел от боли и лежал так несколько секунд, судорожно хватая губами воздух, пока перед глазами рассыпались звёзды. Затем медленно, чувствуя колотящую дрожь в слабых ногах, он поднялся с бордюра и врезался плечом в стену жилого дома. Шаг за шагом он волочил за собой ноги, не в силах сдержать сдавленных стонов каждый раз, когда рану на боку прожигало болью. Он дошёл так до дома, почти слепо продираясь через густую сеть улиц, и лишь мышечная память и воспоминания о песне из радио позволяли ему двигаться дальше. Когда он, наконец, добрался до дома, он кое-как прошёл в ванную, прежде чем обессиленно рухнуть рядом с аптечкой. Руками, охваченными колотящей дрожью, он промыл рану, затянул неуклюжие стежки, которые заставили его какое-то время беспомощно хватать губами воздух, и только тогда наложил повязку. После он закрыл глаза и отключился прямо на окровавленном полу в ванной. На следующий день он собрал все свои пожитки, переехал на другой конец города и сменил имя. Он нашёл работу продавцом в продуктовом неподалёку от съёмной квартиры, ведь без диплома об окончании школы у него не то чтобы был широкий выбор, и по сей день он работал в этом магазине. Он мониторил все радиоканалы в поисках станции, которая в ту ночь поставила «Великую оду ветру», пока, наконец, не нашёл её. У неё был ночной эфир под названием «Небесная поэзия», и его ведущий иногда ставил собственную музыку. Спустя несколько лет с момента переезда он случайным образом столкнулся на улице с Мораксом, которого на тот момент уже звали Чжун Ли. Они решили вместе пообедать. Некоторые коллеги и постоянники продуктового (Ху Тао в особенности) пытались с ним познакомиться, но все свои дни он проводил либо дома, либо на работе. Иногда виделся с Чжун Ли за чашкой чая. А после каждой пятничной смены возвращался домой и слушал «Небесную поэзию».

***

Несмотря на то, что он поклялся себе больше никогда не набирать номер этой станции, Сяо всё равно позвонил им снова на следующей неделе. На самом деле, он и правда намеревался не выходить с ними на связь и вернуться к привычной рутине — разве что с небольшим бонусом вновь услышать «Великую оду ветру», — но у вселенной явно были свои планы на этот счёт. Это произошло следующим образом: Сяо, как обычно, вернулся домой после работы, развязал шнурки и выскользнул из обуви, принял душ, переоделся и разогрел ужин. Усевшись за стол со стаканом воды и радио, он включил его, решительно отложил в сторону телефон и терпеливо принялся ждать начала «Небесной поэзии». Когда заиграла знакомая музыка, Сяо всего захватило невыносимое предвкушение. Из-за него даже голова пошла кругом, однако он столько лет не слышал «Великую оду ветру», что в голову закралась мысль, что он может позволить себе реагировать излишне ярко. Разве что совсем немного. Ничего радикального. Интро подошло к концу, и Сяо выпрямился на стуле. Он приложил все усилия, чтобы не начать нервно ёрзать по сидению. — Всем добрейшей ночи! — донёсся голос Барбатоса, такой же жизнерадостный, как и всегда. — Добро пожаловать на «Небесную поэзию», я ваш любимый ведущий Барбатос, и если вы наш постоянный слушатель… Сяр поморщился, не в силах сдержать смущение. Хотя не было ни единого намёка, что Барбатос обращался именно к нему. — Тогда вы наверняка знаете, что сегодня — особенная неделя! Ну, не то чтобы реально особенная, но в прошлый раз я впервые принял заказ на музыку. В общем, — голос Барбатоса вдруг стал низким, почти конспирационным, — у меня есть диплом о музыкальном образовании, вы в курсе, и вообще, это мой эфир, так что мне остаётся только предположить, что мой вкус вас всех устраивает. А если нет, можете поискать другую волну. Он хихикнул. — Однако! Особенным слушателям достаются особенные привилегии, да, как компенсация за то, что были вынуждены слушать мой трёп все эти годы. Сяо оторвал взгляд от радио, пока по щекам расплывалась краска, как если бы Барбатос прямо сейчас смотрел на него через динамик. — Короче, первый сегодняшний трек на самом деле одна моя очень старая песня! Я написал её в старшей школе, поэтому, вообще-то, прямо сейчас я готов помереть от стыда, — из динамика раздался драматичный выдох. — Но обещание есть обещание, так что если тот самый слушатель, который заказал этот трек, по какой-то причине сейчас не с нами, я очень сильно обижусь. Лучше бы тебе сейчас это слышать! Сяо отчего-то вдруг представилось, как Барбатос от этих слов расплывается в укоризненной улыбке и тычет перед собой пальцем. От этой мысли уголки губ чуть растягивались тоже. — Ладненько, давайте с этим уже покончим. «Великая ода ветру». На пару секунд повисла пауза, хотя для Сяо она казалась бесконечной. Всё его тело натянулось железной струной, он напряжённо ждал, ждал, ждал. И, наконец… «Великая ода ветру» была настолько же восхитительной, какой он её запомнил. Пускай и прошло много лет с того момента, как он её слушал в последний раз, единственный раз, настолько знакомая мелодия, что с первой же ноты скрутила узлом его внутренности и вывернула наизнанку, обернула его теплом со всех сторон. Пока играла эта песня, Сяо подумалось вдруг, что в целом мире не найдётся ни одной песни, которая застрянет в его сознании и выжжется на стенках сердца хотя бы на малую часть, как эта. Он подумал, что не сдержал слёз после первого же аккорда, накрывшего его с головой, хотя и не мог сказать это наверняка — разве что в тот миг, когда песня подошла к концу, на щеках его засыхала влага, а в глаза будто насыпали песка. Он не мог вспомнить, что действительно расплакался, но отчего-то ему казалось, что так оно и было. В этот раз, когда в воздухе растворился последний перелив флейты, Сяо отчего-то почувствовал себя до странного пустым. Как будто ему всё же стоило истечь кровью в том переулке восемь лет назад. Как будто ему было лучше не переживать во второй раз окончание этой песни. — Ух, — заговорил Барбатос поверх затухающей мелодии, отчего Сяо словно выплюнуло из подвешенного состояния. — Знаете, как говорится, нет ничего более заземляющего, чем попытки переслушать то, что ты сделал в школьные годы. Очень отрезвляет! Сяо мигнул в неверии. Отрезвляет? Заземляет? «Великая ода ветру»? Серьёзно? Он был абсолютно, совершенно точно уверен, что это самый настоящий магнум-опус всего человечества; шедевр, до которого никому и никогда не дорасти, который никому и ни за что не повторить. Что и за тысячу лет не найдётся другого умельца, который хотя бы на полшага приблизится к этому гению. Внезапно ему стало просто жизненно необходимо связаться с Барбатосом и объяснить ему, насколько «Великая ода ветру» на самом деле потрясающая. Его охватило будоражущее отчаяние, смертельная нужда дать тому понять, насколько эта песня откликается с чем-то внутри Сяо, как она изменила течение его прошлой жизни и протащила его к самому близкому к восторгу чувству — протащила так, как не удавалось ничему другому. И прежде чем он окончательно понял, что именно собирается сделать, Сяо схватил телефон и быстро набрал по памяти номер станции. — Вы дозвонились до «Небесной поэзии», мы пока не открыли линию для слушателей, — произнесла всё та же женщина. Сяо издал неловкое мычание. — Просто… — выдавил он. — Песня. Каким-то чудесным образом эта женщина умудрилась вытащить нужную ей информацию из бессмысленного запинания Сяо и тихо, понятливо ахнула. — Звучите знакомо. Вы тот… а, ну да. Тот звонивший с прошлой недели, да? Сяо, кивнул, а потом мысленно ударил себя по голове и проговорил: — Да. Простите. Женщина хмыкнула. — Но всё же. Линию для звонков от слушателей мы ещё не открыли. — А, ну да, — пробормотал Сяо, по довольно очевидным причинам чувствуя себя дураком. — Тогда я… — Не-не, я вас соединю, — перебила его женщина, наконец, став звучать по крайней мере так же скучающе, как обычно. — Он сказал, что вам можно. — Только что? — спросил Сяо, не в силах скрыть удивление. Он слышал, как Барбатос тараторил что-то на заднем плане — что-то по теме сегодняшней программы. Да ни за что в жизни он не мог слышать звонок Сяо. — Да нет. Перед эфиром. — Женщина зевнула. — Ладно, минуту. Скажу ему о вас. Повисите. Сяо услышал краткий треск, который быстро сменился мелодией ожидания, и мигнул. Он повернул голову к радио в центре стола как раз вовремя, чтобы услышать, как Барбатос запнулся посреди предложения и воскликнул: — Ого! Подождите секундочку. Мелодия ожидания Сяо резко оборвалась, и голос Барбатоса полился одновременно и из радио, и из телефона: — Ну привет! Ещё раз. Рад, что ты всё-таки слушал, иначе произошло бы довольно извращённое публичное унижение. Сяо охнул и подтянулся на стуле. — Я слушал. — Очевидно, — хихикнул Барбатос. — Я так и сказал Розарии, что ты точно позвонишь, и она сказала, что я слишком много о себе думаю и что меня нужно пожёстче спустить с небес на землю, так что она надеялась, что ты больше никогда не позвонишь. — Понятно, — медленно произнёс Сяо. Розария — не та ли женщина, которая отвечала на звонки? В следующий раз спросит. Не то чтобы следующий раз вообще будет. — Кстати, — проговорил Барбатос, растягивая гласные, как будто ему в голову только что пришла какая-то мысль. — Ты, что ли, м-м, знаешь номер станции наизусть? Потому что я совершенно точно его не называл ещё сегодня. — Ну… — Сяо помедлил с ответом. — Ну. Когда часто слышишь номер, то… он запоминается. — Я-ясно, — отозвался Барбатос, по какой-то причине звуча при этом слишком довольным. — Ну да ладно, я рад, что ты позвонил, в первую очередь потому, что случайно позволил тебе на прошлой неделе уйти безнаказанным! — В смысле? — протянул непонимающе Сяо, и Барбатос хмыкнул. — Вопрос звучал, какая твоя любимая песня и почему. Ты только назвал любимую песню. И, знаешь, я никогда не откажусь от того, чтобы мне лишний раз почесали самолюбие, поэтому давай, рассказывай. Почему она тебе нравится? Сяо вспомнил настоящую причину, почему он вообще сегодня позвонил на станцию, и выпрямился. — А, да. — Он чуть прочистил горло. — Ну, когда ты её ставил в прошлый раз, я… У меня была одна ситуация. И тогда по радио шёл твой эфир, потом ты включил «Великую оду ветру», и… Сяо свёл к переносице брови. До него только что дошла мысль, что никакие слова в мире не опишут всю вереницу эмоций, которую он испытал тогда. — Было здорово. Хотелось танцевать. Она… спасла меня. Барбатос несколько секунд молчал, прежде чем, наконец, заговорить. Голос его отчего-то стал ощутимо мягче обычного. — Правда? Сяо пощёлкал пальцами, чувствуя внезапный приступ то ли смущения, то ли стыда, и угукнул. На какой-то момент между ними повисла тишина, и затем Барбатос вновь заговорил: — Значит, ты танцуешь? — Нет, — тут же ответил Сяо. — Раньше да. Думаю… Он глубоко вздохнул. — Хотелось бы однажды начать снова. Барбатос рассмеялся, шаг за шагом приближаясь к обычной задорной версии себя. — Что ж! Мне правда очень нравится слушать о других исполнителях — неважно, музыки, танцев или других видов искусства, — так что давай, дерзай. Нас, людей творческих, сейчас и так мало. К вам, остальные наши слушатели, это тоже относится! — Сяо вздрогнул, совершенно позабыв, что их сейчас могли слушать другие люди. — Мы все можем позволить себе уделять чуть больше внимания искусству. Сяо перевёл взгляд на пол, на стену, на стол, и только тогда решил позволить себе немного поверить в себя, так что заговорил снова: — Можно спросить? — Валяй! — весело отозвался Барбатос. — Ты раньше часто ставил свои песни, — мягко протянул Сяо, кончиками пальцев отслеживая торчащие костяшки на другой руке. — Почему ты больше так не делаешь? Барбатос помялся мгновение, прежде чем ответить: — Наверное, я не был уверен, что кто-то вообще хочет их слушать. — Я хотел, — выпалил Сяо, удивившись, насколько быстро ему удалось ответить. — Они мне все нравились. Барбатос удивлённо, по-странному высоко охнул. — Что ж! Может, я поставлю ещё одну мою песню на следующей неделе. Если мой самый особенный слушатель их очень любит. Сяо почувствовал, как по щекам расплылся жар. — Было бы здорово. — Тогда у меня нет права тебя разочаровывать, — хихикнул Барбатос чуть более воодушевлённо, чем обычно. — Знаешь, я всегда рад с тобой поболтать, и мне нравится с тобой разговаривать, но у нас и правда очень чёткая сетка эфиров, поэтому мне придётся на сегодня подвести нашу беседу к концу. Сяо охнул. — Да. Да, конечно. — Рад, что тебе понравилась сегодняшняя песня… Слушай, как тебя зовут? — Эм, — с глуповатым видом выдал Сяо. — Э-э… Сяо. — Сяо. — То, как его имя произнёс Барбатос, можно было описать лишь как нежно. — Красивое имя. На следующей неделе поставлю тебе мой новый оригинальный трек, Сяо! — Уже очень жду, — выдохнул Сяо. Барбатос вновь рассмеялся, высоко и чисто; его голос был похож на трель колокольчика. — Ладненько! Пока-пока! Барбатос первым положил трубку, и Сяо тут же обратно выкрутил звук радио. — Итак, — заговорил Барбатос так, словно ему отчего-то не хватало воздуха. — Кажется, мы с вами уехали совсе-ем в другую сторону. Музыкальная пауза! Жги, Далия! Голос Барбатоса заглушил барабанный бой, и Сяо подумалось, что это был самый бесталанный переход к музыкальному сегменту за всю карьеру Барбатоса, поэтому мысленно извинился за то, что своим внезапным звонком сбил программу с привычного курса. В то же время совсем не хотелось сожалеть об этом — новый трек Барбатоса на следующей неделе! Кажется, настолько хороших новостей у него не было несколько лет. Он растёрся по стулу, вслушиваясь в дальнейшую программу, пока по венам растекалась музыка, а по лицу — тонкая улыбка.

***

Должно быть, какая-то крошечная часть былого восторга так и осталась на его лице, обычно нейтрально-безэмоциональном (по словам Ху Тао), потому что некоторые постоянные покупатели это замечали. В частности, Ху Тао это заметила. — Ну и ну, что-то ты сегодня непривычно улыбчивый! — воскликнула она за долю мгновение до того, как бухнуть на ленту гору пачек чипсов. — Тебе кажется, — пробормотал он, начиная сканировать каждую упаковку одну за другой. — Не-а! — настойчиво отозвалась Ху Тао. Она перевалилась через прилавок, чтобы ткнуть ему в щёку пальцем. Сяо плавно прогнулся в спине, отклоняясь назад, и поморщился. — Вот, теперь ты очень ворчливый. Как обычно. Сяо метнул в её сторону испепеляющий взгляд и отсканировал острые Читос. — Но до этого у тебя взгляд был вот такой вот. — Она с довольным видом зажмурилась и подпрыгнула на носочках. — Тебе кажется, — настойчиво повторил он. — Нет у меня ничего во взгляде. С тебя двадцать три-пятьдесят. Ху Тао надула губы и достала из кармана кошелёк, выудила кредитку. — А вот и было! У тебя зеркала нет, как ты мог понять, что не улыбался? — Я говорю с тобой, — отозвался Сяо, — что значит, причин улыбаться нет. Ху Тао хихикнула и провела картой по терминалу. — Ой, ты несерьёзно! — с непонятным умилением протянула она, и Сяо поджал губы. — Серьёзно. Он вручил Ху Тао чек, однако, к его большому сожалению, это действие моментально не стёрло её из мироздания. Напротив, она прямо там, у прилавка, открыла одну из пачек чипсов и оперлась локтем на ленту. — Ну так, чего веселимся? — Я не веселюсь, — твёрдо отозвался Сяо. Он оглядел магазин в надежде, что кто-то из других посетителей вот-вот появился из ниоткуда и срочно потребует его помощь. Потому что только это сейчас могло отвадить от него Ху Тао. Однако магазин, к несчастью, пустовал. Сяо глубоко вздохнул и передал всё в руки судьбы. — Просто сегодня ведущий радио, которое я слушаю, поставит новый трек. — А. — Ху Тао нахмурилась. — И всё? — В смысле «и всё»? — прищурился Сяо. — Сама ко мне пристала, и теперь недовольна? — Это просто тупое радио, — неукоснительно качнула головой Ху Тао, взмахнув рукой и оглушительно хрустнув чипсами. Сяо наблюдал, как на прилавок падают крошки. — Вон из моего магазина, — проговорил он сквозь зубы, — ходячая проблема. К сожалению, Ху Тао совершенно не уважала авторитет Сяо как заместителя руководителя, а потому осталась стоять ровно там, где и была. — Я просто так и не поняла, почему ты так одержим этой передачей. — Я не одержим ей, — поспорил Сяо. — Просто нравится слушать. — А, ну да, — покивала без толики убеждённости Ху Тао. — Каждую пятницу. Восемь лет. Без исключений. — Не преступление, — отозвался тут же Сяо. — А должно быть. — С чего вдруг? — Типа, — протянула Ху Тао, вздыхая. — У тебя с этим ведущим какие-то парасоциальные отношения. Как его там? Барбитос? Бартобас? — Барбатос, — прошипел Сяо. — Да-да, как хочешь, — лениво закатила глаза Ху Тао. — Ты типа… по уши в него втюрился. Всё лицо Сяо в одно мгновение объяло белым пламенем и, впервые за много лет, он задумался об ультранасилии. — Неправда! — Втюрился! — гаркнула она, отскакивая от него, собрала все свои чипсы и двинулась в сторону выхода. Видимо, чувствовала угрозу своей жизни. — Втюрился и даже не знаешь, как он выглядит! — Как бы он ни выглядел, от вида его лица меня не станет тошнить, как от твоего! — прокричал Сяо, пока Ху Тао покидала магазин. Её гомерический хохот был слышен с улицы, и Сяо мысленно поклялся, что если он когда-либо, не зависимо от причин, снова присоединится к какой-нибудь банде, Ху Тао будет возглавлять список его целей.

***

Сяо едва ли не вибрировал весь день от предвкушения, хотя, если верить одной старушке, обычно он вёл себя «зловеще тихо», так что в тот момент, когда часы наконец-то пробили час ночи, он подскочил на стуле и выкрутил радио так громко, как мог себе позволить. Его сердце бешено колотилось в такт знакомому интро и сбилось с ритма в тот момент, когда из динамиков полился голос Барбатоса. — Добрейшей всем ночи! Добро пожаловать на «Небесную поэзию». Для тех, кто меня не знает, я ваш ведущий, Барбатос. У нас с вами сегодня очень большие планы — сначала проведём интервью с моей старой подругой и коллегой Синь Янь! Её новый альбом выходит на всех стриминговых сервисах уже через неделю, так что в честь этого мы чуть пробежимся по её дискографии. В общем, сегодняшняя тема… Сяо нервно ждал, пока Барбатос тараторил сегодняшнюю программу, чувствуя лёгкие уколы разочарования каждый раз, когда тема не касалась музыки Барбатоса. Наверное, он забыл. Было бы глупо со стороны Сяо ожидать, что его звонок на станцию возымеет такой же эффект для Барбатоса, как это произошло с ним самим. У Барбатоса куча фанатов, упрямо напомнил он себе. Мнение одного случайного слушателя ничего не значит. — А потом, под конец, я поставлю вам свою новую песню, которую этот свет ещё не видел! И если кому-то захочется поделиться впечатлениями, что же… — Барбатос рассмеялся, и Сяо тут же представил, как тот многозначительно приподнял брови. — На пару минут откроем линию для звонков от слушателей. На том и закончим сегодня! Сяо в облегчении выдохнул. Нервное напряжение, которое растекалось по его конечностям, тут же испарилось, и он поудобнее уселся на стуле, вслушиваясь в передачу. Сегодня выдавалась отличная ночь. Сяо, конечно, всегда с одинаковым удовольствием слушаю «Небесную поэзию», но каждый раз, когда в эфире проводили интервью с музыкантами, становилось ещё интереснее. Синь Янь, казалось, искренне любила своё творчество, и все её песни, которые включали во время музыкальных пауз, Сяо довольно сильно понравились. Он оставил на будущее себе записку послушать новый альбом, когда тот выйдет. Да и Барбатос задавал хорошие вопросы. Он упоминал однажды, несколько лет назад, что всегда уделяет много времени изучению творчества своих гостей и придумывает для каждого свои индивидуальные вопросы. Сяо всегда был уверен, что у того отлично с этим всё получалось. Ещё помогало, что Барбатос и Синь Янь быстро нашли общий язык, поэтому их разговор тёк естественно и без больших пауз. Где-то под середину эфира они быстро проводят блиц-опрос, завершают интервью, и то сменяется привычной музыкальной подборкой. — Большое спасибо Синь Янь, что присоединилась к нам сегодня! — провозгласил Барбатос примерно в 2:45. — Желаем ей больших успехов с выходом нового альбома, и лучше бы мне увидеть её треки в топе чартов, когда альбом выйдет, услышали меня, да? Его тон выдался театрально-угрожающим, и Сяо отчего-то активно закивал, хотя никто этого не увидит. — Осталась только одна вещь из сегодняшней программы, — продолжил Барбатос. Сяо вмиг вернулся в реальность. На долю секунды повисла пауза, и Барбатос трагично выдохнул. — Мне как бы не хочется… Сяо издал недовольный звук. — Но я, вроде как, пообещал, — протянул Барбатос, — поэтому так выходит, что теперь должен. К сожалению. Ну да ладно, вот вам мой новый трек. Он называется «Кармен Дей». Слушайте! У Сяо выдался лишь один момент на то, чтобы перевести дыхание, прежде чем началось. Это совершенно не было похоже на «Великую оду ветру». Вообще-то, новый трек не походил ни на что, что Барбатос когда-либо прежде ставил. Его музыкальные навыки очевидно улучшились, и Сяо прикрыл глаза, позволяя себе раствориться в музыке. Когда Сяо думал о «Великой оде ветру», первое слово, которое приходило ему на ум, было «возвышенная». Она поднималась с некоторым триумфом и скользила по воздуху, заполняя собой всё пространство. Эта песня придавала надежду, была гордой и сильной, и застывала она на коже Сяо как блёстки, наполняя удовольствием. «Кармей Дей», однако, больше меланхоличная. Не грустная — просто смиренная и как будто бы разочарованная. Она проникает Сяо в суставы и просачивается в вены, оборачивается вокруг рёбер и оседает во внутренностях. Не заполняет собой всё пространство, но прячется в стыках между досками пола и по углам. Скорбные переливы скрипки взывают к чему-то, и в ответ ей доносятся отзвуки какого-то духового инструмента, и голос Барбатоса идеально смешивается в гармонии с каждой мелодией. Когда песня подошла к концу, немигающему и ошарашенному Сяо оставалось только часто и глубоко хватать ртом воздух. Прошло так много времени с тех пор, как он в последний раз слышал что-то новое от Барбатоса, и тех пор он в разы улучшил то, что Сяо и так считал совершенством. Из задумчивости его вырвал голос Барбатоса: — Ну… Короче, не знаю, нравится мне этот трек или нет, но я определённо недоволен другими, что у меня есть, и я уже пообещал, так что, вроде как, пришлось остановиться на этом. Но, знаете, она немного… Сяо пошарил рукой в поисках телефона и стремительно набрал номер станции. — «Небесная поэзия», это Сяо? — Я… — Сяо запнулся на полуслове и нахмурился. — Да, как вы… — Мы тебя ждали, — перебила его всё та же женщина (Розария, вероятно?), зевая. — И я узнала номер. Соединяю, секунда. Раздалось щёлканье, и спустя какую-то микроскопическую долю секунды, едва ли успев узнать начало мелодии ожидания, Сяо услышал ещё один треск, прежде чем голос Барбатоса зазвенел у него в ухе. — Сяо! Мой самый большой фанат! — Привет, — произнёс Сяо, подтягивая колени к груди. — Эм… Мне понравилось. — Да? — нетерпеливо отозвался Барбатоса. — В смысле, даже я не был уверен, что она не сырая, но… — Она потрясающая, — честно сказал Сяо. — Думаю, у тебя сильно улучшились навыки, и композиция тоже. А я уже думал, что ты очень хорош, так что… — О, Сяо! — воскликнул Барбатос, хихикнув. — Прекрати, ты меня смущаешь. По щекам разлилось тепло. — Ну, я надеюсь, что стал лучше за последние… сколько, шесть лет с тех пор, как в последний раз ставил что-то своё? — Ага, — кивнул Сяо. — Шесть. — В смысле, я просто делал что-то, пока мне не исполнилось восемнадцать и я не развил в себе чувство стыда, правда же? — протянул Барбатос. — Делился этими проходными песенками со всеми, кто мог послушать. — Вовсе они не проходные, — пробормотал Сяо немного озадаченно. — Они… очень важны для меня. — Неужели? — после крохотной паузы спросил Барбатос. В его голосе как будто вновь пропал воздух, как если бы перед тем, как заговорить, он пробежал марафон. Сяо прокашлялся. — Ну… да. Барбатос хихикнул. — Ты много смеёшься, — не подумав, выпалил Сяо, и Барбатос расхохотался ещё громче. — Просто ты забавный, вот и всё, — ответил он, и Сяо не совсем уверен, что это правда, но решил всё же не заострять на этом внимание. — Ты… поставишь что-нибудь ещё? Из твоего? — спросил он. Он надеялся, что ответом будет «да», но Барбатос, на самом деле, ничего ему не должен. Он и без того уже дважды выполнил просьбу случайного фаната; ему не нужно ставить для Сяо ещё одну песню. — А ты хочешь? — спросил Барбатос, и отчего-то внутри Сяо подвисло ощущение, словно его дальнейший ответ имеет колоссальное значение. — Больше всего на свете, — выдохнул он, в ту же секунду чувствуя небывалый стыд. Да кто вообще говорит такое тому, кого никогда прежде не встречал? Он спрятал лицо в ладонях и беззвучно отругал самого себя. Барбатос вновь издал лёгкий смешок. — Ладненько! Поставлю. Сяо охнул, не сумев сдержать улыбки и так и не отняв рук от лица. — Здорово. — Мне придётся на этой ноте с тобой попрощаться, Сяо, — произнёс Барбатос, и тот, должно быть, бредил, но голос на той стороне провода звучал искренне разочарованно. — Они выкидывают меня с эфира ровно в три. Но обещаю, что поставлю новую песню на следующей неделе, хорошо? — Хорошо, — отозвался бледно Сяо, уже едва ли способный терпеть в ожидании следующей пятницы. — Я, э-э… Буду слушать. Барбатос попрощался с ним, и в тот же миг, что звонок оборвался, он принялся объявлять об окончании сегодняшней программы. Сяо выключил радио в ту же секунду, когда прозвучала закрывающая тема, и лёг в постель с улыбкой, которая всё никак не желала стираться с его лица.

***

Жизнь хороша. Жизнь просто отличная. Сяо годами не думал, что всё может быть настолько хорошо. Каждую неделю Барбатос включал свою новую песню под конец эфира. Каждую неделю Сяо звонил на студию, чтобы рассказать Барбатосу, как сильно ему понравилось, и какое-то время после они просто болтали, и если бы он сам по себе был легко обманчивым, то посчитал бы, что они успели стать друзьями. У Сяо много лет не было друзей — ясное дело, что Ху Тао не считается, — и он был уверен, что Барбатос и в половину настолько не привязан к их еженедельному ритуалу, нежели Сяо. Однако поздними ночами, когда «Небесная поэзия» уже давно окончилась, Сяо лежал без сна и представлял, что для Барбатоса это значит столько же, сколько и ему. Барбатос просто… очень лёгкий для общения. Он говорит много и не особо возражает, когда Сяо мало отвечает или отвечает односложно, или когда всё, что Сяо может выдавить — сдавленное мычание. И говорил он всегда хорошо, что неудивительно, учитывая, что работает ведущим на радио, но что делало его хорошим рассказчиком скрывалось вовсе не в содержании его речей, но как он их произносил. Его голос настолько динамичен, что Сяо казалось, реши он однажды нарисовать карту голоса Барбатоса, та будет похожа на горный пик настолько скалистый и хаотичный, что ни один альпинист не найдёт в себе смелости покорить его. Но в то же время голос его настолько благозвучный, успокаивающий и чистый, как сверкающие кристаллы, и Сяо просто думает, что ему нравится слушать. Возможно, у него был самый приятный и красивый голос из всех, что Сяо когда-либо слышал. (Это не совсем уж странная мысль, потому что Барбатос — певец, поэтому это просто объективная констатация факта. Его голос красивый. Сяо просто сказал очевидную правду.) Он стал чаще улыбаться. Однажды Ху Тао влетела в его магазин, чтобы вновь закупиться вредной едой и подействовать ему на нервы, как обычно, лишь только чтобы уйти в спешке, когда Сяо повернулся к ней с тонкой улыбкой (тогда он в голове из раза в раз повторял песню «Время и ветер»). Когда он спросил её об этом инциденте в её следующий визит, Ху Тао сказала, что эта улыбка вселила в неё «священный ужас» и что она «никогда не хочет видеть это снова». Сяо это казалось слегка оскорбительным. Он абсолютно уверен, что его улыбка не может быть настолько устрашающей. В какой-то момент дошло до того, что Чжун Ли посреди их ежемесячной встречи за чашкой чая ровно поинтересовался, встретил ли Сяо кого-то. Тот поперхнулся и спросил, о чём Чжун Ли вообще говорит, и тот просто ответил: «Ты кажешься счастливее. Рад это видеть». Сяо неуклонно и твёрдо настоял, что ни с кем сейчас не встречается, что у него просто в последнее время чаще бывает хорошее настроение. Чжун Ли принял это с непоколебимым спокойствием и перевёл тему, за что Сяо был ему искренне благодарен. Так что да, жизнь определённо хороша.

***

Вряд ли это было хоть сколько-нибудь возможно, но жизнь стала ещё лучше. — Ты устраиваешь концерт? — спросил Сяо в ту же секунду, как мелодия ожидания оборвалась. — Да! — воскликнул Барбатос. Сяо слышал в его голосе яркую улыбку. — Ну, сет. Просто исполню пару песен в баре, которым владеет брат моего друга. — Где? Когда? — Я как раз собирался про это сказать, — фыркнул Барбатос, — но вдруг ты позвонил, и я не успел. В общем, для всех моих слушателей! Я буду играть в «Доле ангелов» в следующий четверг с 9 вечера и до скольки получится. Это мой первый сет, вообще-то, так что в том случае, если вы всё же придёте, у вас будет возможность абсолютно легально выделываться этим, если я стану знаменитым. Не волнуйся, Сяо, у тебя будет дополнительная возможность выделываться. — Что?.. — За то, что ты был на моём первом лайве и за то, что являешься моим самым преданным слушателем, — произнёс Барбатос и вдруг смутился, помедлив. — То есть, ты же придёшь, да? Сяо охнул. — Да, конечно. Обязательно. — Супер! — воскликнул Барбатос, слишком очевидно довольный таким ответом. — Ни капли в тебе не сомневался. — Ты поставишь сегодня что-нибудь новое? — спросил Сяо, отпивая немного воды, и Барбатос заныл: — Я только что анонсировал концерт, и ты всё ещё хочешь выжать из меня весь талант? Тебе трудно угодить, Сяо! Каждую неделю я выжимаю из себя новую песню специально для тебя, и этого всегда недостаточно! А что, я уже начинаю подумывать, что… — На прошлой неделе ты сказал, что все эти песни лежали мёртвым грузом у тебя на рабочем столе месяцами, — перебил его Сяо. Барбатос замолк. — Ну… Он хихикнул, и Сяо решил подождать, пока тот не смилостивится: — У меня есть для тебя песня, — пробормотал Барбатос. Сяо улыбнулся, чувствуя, как по всему телу стремительно распространяется тепло. — Могу я… Мы можем её услышать? — Ты ненасытен, Сяо, — поделился с ним Барбатос так, будто это был секрет. — Анонс концерта и новая песня, и всё за пять минут. Знаешь, у самых успешных музыкантов между новыми синглами проходят недели. Мне кажется, ты склоняешь меня в какую-то неправильную сторону. Но да, вы можете её услышать. Он издал выдох, полный мирского страдания. — Врубай, Далия. Первые мерцающие ноты новой песни Барбатоса полились из динамиков радио, и Сяо прикрыл глаза, позволяя теплу музыки проникнуть в его вены.

***

Сяо прибыл в «Долю ангелов» к восьми вечера, что слишком рано, но мысль о том, чтобы дожидаться более рационального времени для выхода в пустой квартире, сводила его с ума. Так что да, он прибыл в бар за час до концерта Барбатоса и совершенно не знал, чем себя занять. Он подошёл к барной стойке, надеясь спросить что-нибудь о Барбатосе, и неловко пялился в спину бармена, пока тот не обернулся. У него, высокого и с длинными красными волосами, застыло на лице суровое выражение, отчего Сяо не мог не насупиться инстинктивно в ответ. — Налить чего-нибудь? — спросил бармен. — Просто лимонад, — ответил ему Сяо. Возможно, тогда у него будет хоть какое-то дело на ближайший час. Бармен кивнул и, спустя несколько мгновений, поставил перед ним холодный стакан. Сяо пробормотал слова благодарности и открыл было рот, чтобы всё-таки спросить о Барбатосе и его концерте, когда худощавый мужчина с синими волосами из ниоткуда возник возле него и не крикнул с ленцой в улыбке и широкими глазами: — Дилюк! Лицо бармена из сурового превратилось в яростное за долю секунды. — Кэйя. Свали из бара, если уже напился. Двое быстро скатились, в некоторой степени, в будничную склоку, и Сяо неловко отодвинулся от них. Он просто… дождётся прибытия Барбатоса. Следующий час проходил медленно и мучительно. Лёд в стакане Сяо растаял до того, как тот сделал первый глоток, по стенкам растекался конденсат, поэтому лимонад вышел водянистым и безвкусным. Он всё равно допил его, поскольку из всех дел у него были только этот стакан и разглядывание остальных посетителей. Сяо нечасто бывает в таких местах. Ему не то чтобы нравился вкус алкоголя, он не был в восторге от мутного румянца, разливающегося по его щекам после одного-двух бокалов, не любил вспоминать те ночи, когда ему приходилось неодобрительно следить за тем, как Индариас и Босациус передавали друг другу бутылку, хихикая. И сейчас, подпирая собой стену бара, Сяо вспомнил ещё одну причину, почему ему не нравились такие места — здесь слишком шумно. Компания офисных работников на другом конце зала говорила так громко, что он мог слышать каждое их слово, даже когда остальные посетители чуть ли не кричали друг на друга, чтобы оставаться услышанными. В барах шумно, в Сяо постоянно кто-то врезался, отовсюду пахло алкоголем, и он уже чувствовал, как в животе с каждой минутой разрастается тёмная глубокая яма нервозности. Быть может, он неправильно записал время или место, или вообще дату, и из-за этого он пропустит весь концерт. Быть может — и это волновало его больше всего, — быть может, все и абсолютно каждый человек вокруг него сходу понимал, что он ужасный, одержимый фанат, который продолжает названивать на радиостанцию только для того, чтобы приставать к Барбатосу. Это была иррациональная, нелогичная мысль, потому что «Небесная поэзия» никогда не была особенно популярной (что абсурдно, как считал Сяо), да и никто не знал, как он выглядит. Для всего мира он существует только в формате бестелесного голоса на радиоволнах. У Барбатоса тоже был голос без лица, но Сяо был глубоко убеждён, что каким-то образом узнает его сразу. Если Барбатос возникнет посреди «Доли ангелов» прямо сейчас, в эту же секунду, Сяо узнает его до того, как тот произнесёт хоть слово. Ему тотчас стало интересно, мог бы Барбатос узнать его, и в тот же момент прогнал эту мысль. Это совсем не то же самое — Барбатос непрерывно существовал в жизни Сяо на протяжении восьми лет, вырезал его душу, в то время как Сяо просто какой-то незнакомец, который пару раз позвонил на радио. Сяо мысленно отругал себя, что позволил себе поверить, будто он мог состязаться с Барбатосом по уровню важности в жизнях друг друга. В какой-то момент стрелки часов, которые долго и упорно сверлил взглядом Сяо на протяжении двадцати минут, перевалили за девять, и он выпрямился, окидывая взглядом небольшое возвышение в углу бара. Вероятно, оно подразумевалось как сцена, пускай и маленькая, вмещавшая едва ли четыре-пять человек, и Барбатос, на самом деле, заслуживает сцену, достойную оркестра — но Сяо предпологал, что Барбатос недостаточно популярен для такого. Пока что. Однажды станет, вознесётся к высочайшим пикам славы, известности и успеха с помощью своей восхитительной музыки. Девять часов вечера, и сцена всё ещё неотвратимо пустовала. В центре отбрасывала тень стойка под микрофон, но на этом всё, и с каждой секундой тревожность Сяо крепчала и крепчала, до ощущения лёгкой тошноты. Он сто процентов неправильно записал дату или место, и он прямо сейчас пропускает дебют Барбатоса, и… Кто-то ступил на сцену, сжимая в руках акустическую гитару, и прямо как Сяо и предсказывал, он увидел и узнал в этом человеке Барбатоса ещё до того, как тот полностью зашёл под свет софита. Как только на Барбатоса упал свет, Сяо резко вздохнул и схватился за свой стакан так, словно от этого зависела его жизнь, потому что Барбатос нечеловечески красивый. То есть, само собой — в его глазах промелькнула искра, так и напоминающая о живости его голоса, и лёгкость в шагах отражала энергию, которая бьёт из него ключом на каждом слове, и изгиб его губ, который так и подсказывал, как Барбатос выглядит, когда смеётся — и на мгновение даже показалось, что Сяо услышал над ухом этот чистый, звонкий звук. Его волосы были собраны в две аккуратные косы на висках, и в свете софитов они сияли бирюзой, и Сяо внезапно стало так легко заглушить общий гомон бара гулким, едва ли не колокольным боем собственного сердца. И затем Барбатос начал играть, и это гораздо лучше всего, что Сяо мог позволить себе представить; лучше, чем он слышал по радио — и мир, казалось бы, на одно мгновение остановился. Эту песню Барбатос уже ставил на «Небесной поэзии», но очень и очень давно. Сяо, конечно, её запомнил; запомнил весёлые, жизнерадостные аккорды во время припева. В оригинальной версии гитару сопровождали звуки флейты и бит перкуссии, но и «голая» гитарная вариация звучала так же потрясающе. Ещё более потрясающе, наверное, потому что Сяо мог увидеть искреннее удовольствие, лучащееся на лице Барбатоса и сливающееся в унисон с его голосом. Его взгляд мазнул по толпе и на краткую секунду встретился с Сяо, прежде чем пойти дальше, и, вообще-то, это должен быть лучший момент за всю его жизнь, но Сяо внезапно стало тошнотворно по причинам, которые он пока не мог объяснить. Песня подошла к концу, и почти из каждого уголка бара раздались аплодисменты. Сяо подскочил, выходя из глубокой задумчивости, и присоединился к овациям. — Всем добрейшего вечера! — улыбнулся Барбатос в микрофон. Для всех остальных он наверняка звучал излишне самоуверенно, но Сяо столько лет слушал лишь только его голос, чтобы сразу же заметить крохотную дрожь от переживаний в его тоне. От посетителей доносятся расслабленные подбадривания. Сяо показалось, что самые громкие овации он услышал от того самого синеволосого мужчины, с которым столкнулся у барной стойки и который наверняка успел осушить ещё несколько бокалов с того момента, как пересёк порог этого заведения. — Как дела, как настроение? Ещё немного весёлых откликов. Сяо нечасто имел дело с толпами зевак в баре, но по какой-то причине именно эта толпа сегодня казалась неплохой: отзывчивой, бодрой, не лишённой энтузиазма. — Меня зовут Барбатос, я веду программу на радио, — продолжил он, с отсутствующим видом перебирая струны гитары. — Так что в случае, если вам понравятся сегодняшние песни, я иногда ставлю их там тоже. «Небесная поэзия», волна девяносто четыре-девять, каждую субботу в час ночи! А если какая-то песня вам нереально понравится, не откажусь от пары бокалов! Барбатос хихикнул и подмигнул кому-то в первых рядах столиков. — Но да ладно, возвращайтесь к своим делам, всем хорошего вечера! С новым приливом аплодисментов Барбатос поудобнее перехватил гитару, прежде чем запеть снова — и это была «Великая ода ветру», которая с первой же ноты заставила Сяо забыть о дыхании. Несмотря на всю ту сложную оркестровку, которая составляла значительную часть песни, в «Великой оде ветру» Сяо больше всего всегда нравился именно что голос Барбатоса. Как и во всех остальных его песнях. И «Великая ода ветру» сама по себе идеальна такая, какая она есть, ничто это не изменит; однако теперь, когда на сцене лишь Барбатос и его гитара, слышать его голос гораздо проще. Красиво. Даже если прямо сейчас с небес спустится ангельский хор, он не сможет состязаться с чистотой и сладостью голоса Барбатоса. Быть может, из-за того, что он сам по себе выглядел возвышенным, окутанный светом, когда пел с закрытыми глазами. Быть может, он сам по себе — олицетворение божественной сущности, потому что нет другой причины, отчего всё внутри Сяо распаляется огнём и возносится куда-то ввысь. И именно это заставляет внутренности Сяо скрутиться узлом, а по горлу взобраться тошноте. Потому что именно в этот момент до Сяо дошло, почему в тот краткий миг, когда он пересёкся взглядами с Барбатосом, его мучила неуверенность. Она была и много недель назад, ещё с той ночи, когда он впервые позвонил на станцию из-за пропажи обычного ведущего, но Сяо всё это время был слишком слеп и эгоистичен, чтобы заметить её. Дело в том, что Сяо попросту недостоин того, чтобы к нему даже обращался взгляд этих божественных глаз. Чтобы даже стоять с ним под одним светом. Потому что он всего лишь паразит, присосавшийся к Барбатосу, выдвигающий ему какие-то требования и высасывающий из него энергию и драгоценное время эфиров. Столько лет он был доволен лишь возможностью слушать его издалека, и стоило только прочувствовать, что всё может быть иначе, что он может пользоваться чужим вниманием, как он стал слишком жадным. Ненасытным, прямо как Барбатос и сказал на той неделе. Ночь продолжалась, и с каждой её минутой Сяо всё сильнее укреплялся в своём открытии. С каждым новым кругом оваций и аплодисментов он заново понимал, что всё это время просто удерживал Барбатоса на месте, не позволял ему развиваться. Барбатос снова делился с миром своей музыкой. Он впервые выступал на сцене перед людьми, которые понятия не имели, кто он, но уже были от него в восторге. Конечно же, а как иначе. Сяо был уверен, что число его поклонников будет только расти. Что, быть может, «Небесную поэзию» даже передвинут на более популярное время. И, конечно же, Сяо подстроится, будет слушать каждую песню и каждую трансляцию — но издалека. С безопасного расстояния, на котором у него не будет возможности вновь вцепиться в Барбатоса клещами, как паразит. Игра Барбатоса подошла к концу, и он глубоко поклонился неутихающим аплодисментам. Он соскользнул со сцены и поздоровался с другими людьми, сияя так ярко, что Сяо приходилось щуриться с другого конца зала. Однако Барбатос как будто бы искал кого-то в толпе, бегал по лицам взглядом. Он искал Сяо? Или беспокоился, что он к нему вот-вот подойдёт и утянет в бессмысленный разговор, когда он мог и дальше знакомиться со своими поклонниками? Или, быть может, Сяо следовало перестать думать о себе слишком много и считать, что у Барбатоса есть о нём хоть какое-то мнение. — Ты ненасытен, Сяо, — вспомнил он слова Барбатоса, сказанные на прошлой неделе, и понял, что в них не было ни капли лжи. Сяо решил не доставлять Барбатосу неудобств и выскользнул из бара, так и не приблизившись.

***

Сяо держался всю пятницу, не слишком сильно отклоняясь от обычного своего поведения, но, по всей видимости, он был достаточно тихим, чтобы Ху Тао этого не прокомментировала: — Кто-то встал не с той ноги! — воскликнула она, опершись локтями о прилавок и уронив на ладони подбородок. Сяо сосредоточился на сканировании её безбожной горы сладостей. — Как обычно, — твёрдо отозвался он, подтолкнув в её сторону терминал для оплаты картой. Она вздохнула поверх тонкого писка терминала и надулась, собирая весь свой шоколад. — Ты думаешь, что ты весь такой загадочный и неприступный, хотя на самом деле это не так, Сяо, — протянула Ху Тао, утрамбовав последнюю шоколадку себе подмышку. — Когда кто-то тебя достаточно хорошо узнает, то поймёт, что у тебя всё всегда на лице написано! — Мы не настолько близки, чтобы ты утверждала, будто знаешь меня, — пробормотал он, пристально наблюдая, как Ху Тао пятится к двери. — Да-да, выздоравливай! — крикнула она уже с порога. К несчастью, как бы Сяо не хотелось это признавать, Ху Тао была права. Сяо действительно пребывал в скверном настроении, и целиком виной этому было вчерашнее выступление Барбатоса. Не то чтобы Сяо не рад быть молчаливым поклонником, ведь он всё ещё мог слушать все песни Барбатоса и эфиры «Небесной поэзии», и даже ходить на концерты. А в будущем, когда Барбатос всё же решится официально выпускать свою музыку, Сяо станет покупать альбомы. Такова была его рутина последних нескольких лет, и этого всегда было более чем достаточно — огромную долю этого времени Сяо даже не мог слышать новых треков Барбатоса, и даже тогда ему всего хватало. На самом деле, теперь он должен быть более доволен, чем в прошлом. Однако он успел прочувствовать, каково это — получать внимание от кого-то столь замечательного; и затем он стал наглеть. Стал жадным. И дальше уже ничего не было достаточно. Он стал избалован — и это вызывало тошноту. Он и без того крал внимание Чжун Ли, пользовался его жалостью и необоснованным чувством вины, чтобы утянуть в ежемесячные встречи за чашкой чая. И теперь эта паразитирующая часть него требует добиться того же, если не большего, от Барбатоса. Сяо привык гордиться собственным самообладанием — когда отказывался от предложений выпить или попробовать что-нибудь из рук уличных мальчишек. Сейчас он не считал это чем-то особенным, да и в голову закрадывались сомнения, есть ли у него до сих пор хоть какой-то самоконтроль. Сяо твёрдо вознамерился убедить себя в этом — и начнёт с того, что перестанет звонить на радиостанцию. Так что той пятничной ночью, когда Сяо уселся за стол незадолго до часу и включил радио, он для верности оставил телефон в закрытой спальне. Он надеялся, что у него хватило бы сил в целом не трогать его, но решил перестраховаться. В итоге хорошо, что он так сделал, ведь в тот же момент, когда Сяо услышал голос Барбатоса, взметнулось настойчивое желание сделать так, чтобы этот светлый, яркий тон был обращён лишь к нему и ни к кому больше. — Всем привет! — определённо более воодушевлённо, чем обычно, заговорил Барбатос. — Это «Небесная поэзия», я ваш любимый ведущий Барбатос, и если вы постоянный слушатель, то наверняка уже знаете, что вчера вечером прошло моё первое живое выступление! И прошло оно очень хорошо, так что надеюсь, дальше будет только больше! Сяо слабо улыбнулся, чуть сдвинувшись ближе к краю стула. Он не был удивлён. Барбатос — удивительный исполнитель, и вчера, казалось, он понравился той толпе в баре. — В связи с этим, сегодняшняя тема — живые выступления! Расскажите о своих впечатлениях — будь то как исполнителя или зрителя, задайте мне вопросы или, если вы были вчера вечером на концерте, поделитесь своими впечатлениями! Но прежде чем мы начнем принимать звонки, у нас есть несколько песен, которые мы хотим вам поставить. До встречи после перерыва! До конца программы Сяо сидел, сжавшись, на месте, не позволяя себе ни одним мускулом не шевельнуться, побаиваясь, что в ином случае он всё же не сдержится и рванёт в спальню за телефоном. Большее, что он себе позволил — прикрыть глаза в момент, когда Барбатос поставил свою новую песню, вероятно, ту, что написал на прошлой неделе. На целых три минуты это заглушило уныние Сяо: легкая мелодия и полные надежды слова окутали его нежным сиянием, и на мгновение Сяо подумалось, что, возможно, он не так уж плохо влиял на жизнь Барбатоса, раз тот способен сочинять такую прекрасную музыку, даже несмотря на то, что Сяо постоянно его достает. Песня закончилась, и Сяо пришлось на мгновение яростно отругать себя за то, что позволил даже одну мысль о чём-то подобном. Он остался непоколебимым до самого конца эфира, отказываясь даже думать о том, чтобы позвонить, вплоть до самого финала. Часы показывали 2:58 утра, когда из динамиков вновь раздался голос Барбатоса: — Что ж, — сказал он отчего-то странно неуверенно. — На сегодня со звонками от слушателей мы заканчиваем — как и со всей программой! Как всегда, большое спасибо, что остаётесь с нами, в особенности, если вы… если вы — постоянные наши слушатели. Надеемся, услышимся на следующей неделе! Зазвучала первая нота закрывающей мелодии, и Сяо твёрдо, строго надавил ладонями на стол. Он не станет звонить. Это уже вопрос самодисциплины, чтобы не лезть в жизнь тех, кому без него будет лучше. Он уже столько лет мучал Чжун Ли, а еще он цеплялся за рукава других, более старых Якс, умоляя их не бросать его, пока все они не погибли, и он отказывается подвергать Барбатоса тому же ужасу, который, как кажется, только Сяо способен причинить окружающим. Вероятно, Барбатос звучал неуверенно по какой-то другой причине. Сяо не настолько самоуверен, чтобы поверить, будто его звонки хоть что-то да значат. А даже если и значили, Барбатосу всё равно без него будет лучше. Для него Сяо — всего лишь лицо в толпе, статистика просмотров, преданный слушатель — и Сяо должен быть доволен тем, что имеет. Ему и этого достаточно.

***

Если смотреть невооружённым взглядом, ничего особенно не изменилось. Сяо всё ещё слушал каждую неделю «Небесную поэзию». Наверное, разве что конец света и крах человечества способны остановить его от того, чтобы включать радио каждую ночь с пятницы на субботу. Барбатос продолжал ставить всё новые и новые песни. Он продолжал играть в барах и пабах, и Сяо казалось, что с каждым разом количество зрителей становилось всё больше и больше. Неудивительно, впрочем. Барбатос всегда был невероятно, поразительно одарён и талантлив, и это всего лишь дело времени, когда весь мир, наконец, откроет глаза. Сяо всегда это знал и сейчас радовался, что Барбатос наконец-то получает внимание, которое заслуживает. То, что он перестал звонить на станцию, не должно много значить. В конце концов, с Барбатосом они говорили не дольше пяти минут в неделю. И тем, кто с нетерпением ждал эти пять минут каждую пятницу, был только Сяо. Точно не Барбатос. На каждом выступлении Барбатоса происходило примерно то же самое, что в первый раз. Сяо приезжал на час раньше, вне себя от нервов и тревоги. Он стоял в углу до тех пор, пока Барбатос не поднимется на сцену, а затем его слуха касалась неземная музыка. Каждый раз, когда Барбатос пел, у него замирало дыхание, и он полностью переносился в другой мир. Затем представление заканчивалось, и Сяо незаметно ускользал, пока образы Барбатоса, овеянного ореолом тусклого света бара, прокручивались на пленке за его глазами. Это больше, чем любой другой фанат мог бы мечтать. Любой на его месте наверняка бы бился в счастливых судорогах от возможности приходить на каждое выступление своего кумира. И Сяо счастлив, конечно, но в животе его каждый раз всё шире расползалась бездонная яма, требующая совсем другой подпитки, а в сердце бормотало настойчивое желание, чтобы внимание Барбатоса принадлежало ему и только ему. Ты ненасытен, Сяо. Он перестанет таким быть. Он не будет искать внимания, словно ревущий ребёнок. Он не станет высасывать радость из чужих жизней, паразитируя на их времени. Сяо! Мой самый большой фанат! Он будет непоколебим и дисциплинирован. Он будет восхищаться издалека. Этого всегда было достаточно — всегда и будет.

***

В последние дни Ху Тао перестала издеваться над ним. Как только она пересекала порог магазина, её взгляд широких и знающих тёмных глаз тут же обращался к Сяо — и зависел там. Не в первый раз Сяо желал, чтобы она не была такой проницательной. Или хотя бы знала о базовых принципах вежливости. Большинству людей хватало мозгов не пялиться на других. — Как ты, Сяо? — спросила она в этот раз, одновременно аккуратно раскладывая свои покупки на прилавке. Это одна из самых поразительных вещей, которые Сяо видел в своей жизни, и она почти вывела его из плохого настроения. — А ты? — отозвался он, с нескрываемой тревогой наблюдая за ней, сканируя товары. Не было никаких гарантий, что Ху Тао таким образом пыталась ослабить его бдительность, чтобы затем резко превратиться жестокое демоническое существо, которое отгрызёт ему голову. — Не знал, что ты всё же в курсе приличий. — Я в курсе. Просто выбираю их игнорировать, — заявила Ху Тао, резко наклонившись к нему до неприличия близко. Сяо вдруг подумалось, что его версия с демоническим существом не лишена оснований. — И ты не ответил. — У меня всё так же, — чопорно отозвался Сяо, подталкивая к ней терминал для оплаты. Ху Тао вздохнула и провела картой. — Ты постоянно себя за что-то наказываешь, Сяо, — опечаленно произнесла она, собирая свои закуски. — И мне кажется, ты не понимаешь, что беспокоишь этим людей вокруг. Сяо безразлично посмотрел на неё. Она неуёмно воззрилась в ответ. Сяо первым отвёл взгляд и тут же услышал будничное: — Послушала я недавно твоё радио. Его взгляд молниеносно метнулся обратно к ней — Что? Зачем? — Да просто. Интересно. — Ху Тао поудобнее перехватила еду. — Его песни вполне ничего такие. Сяо это возмутило — ничего такие? Вообще-то, потрясающие — но вместо того, чтобы резко ей ответить, он только глубоко вздохнул. — Ага. — Хотя говорит он так, будто ждёт кого-то, — отметила она. У Сяо дёрнулся глаз. — Вали из моего магазина. Ху Тао сразу же направилась к двери (еще одно чудо, но Сяо не был в настроении праздновать это знаменательное событие), и, как ни странно, шла совершенно тихо. Но она не спускала с Сяо глаз до самого выхода, пока не исчезла из виду.

***

Предательский разум Сяо зациклился на словах Ху Тао, и с того разговора он принялся выискивать вещи, которых не существовало. Слушая, как сладкий, чистый голос Барбатоса раздаётся из динамиков, и смеясь, когда он обменивался мнениями на тему дня с другими звонившими, он не мог не задаться вопросом: разве Барбатос звучал менее сдержанно, когда разговаривал с Сяо? Разве его ответы были более быстрыми? Разве он охотнее делился информацией и говорил с большей теплотой? Это тупо, и Сяо искал то, чего быть не могло. Он слишком много размышляет над каждой из новых песен в поисках различий — разве его предыдущие песни были настолько меланхоличными? Разве в них говорилось о потерянных связях, об ожиданиях кого-то, о незнании, вернётся ли этот кто-то вновь? Это тупо, просто невероятно, и ни в коем разе не делает жизнь проще. Предательский разум Сяо пробуждал в нём желание позвонить на станцию и спросить ни с того, ни с сего: «Слушай, эта песня, случаем, не обо мне?» Что, конечно, неправда, и ему пора перестать рассуждать о таких глупых вещах. Но эти размышления, эти «а что, если…», вызывали привыкание, и он начал ловить себя на том, что пристально наблюдает за тем, как Барбатос смотрит на публику во время живых выступлений. Он изучал каждое движение Барбатоса: как тот делает вдох перед началом песни и как после каждого концерта подбегает к бару, чтобы заказать стакан-другой-третий, и задается вопросами. Он возвращался домой из каждого бара и часами лежал без сна, прокручивая в голове каждую секунду, точно так же, как тогда, когда он еще звонил на радиостанцию и в воображении переживал заново каждый драгоценный разговор. Абсолютно ничего не изменилось с тех пор, как у Барбатоса прошёл первый концерт. Очевидно, Сяо проваливался. И даже зная об этом, он продолжал слушать голос Барбатоса по радио и думал, так же ли тот чувствовал давление где-то в груди? Так же ли тот тосковал каждый день по прошлому? Так же ли он скучал по нему?..

***

По обыкновению Сяо с нетерпением ждал чаепитий с Чжун Ли. Помимо «Небесной поэзии», это было одно из немногих событий, которых он с нетерпением ждал и на которые рассчитывал в своей повседневной жизни. Ху Тао когда-то говорила ему, что это печальная жизнь, но Сяо уже давно понял, что этих двух событий более чем достаточно. Сейчас «Небесная поэзия» — это полуболезненное переживание: хотя Сяо получал столько же удовольствия, как и раньше, от голоса Барбатоса, это сопровождалось общей эгоистичной тоской по последним нескольким месяцам, когда Сяо мог наслаждаться полным вниманием Барбатоса, — поэтому Сяо ждал чаепития с Чжун Ли с ещё большим нетерпением, чем обычно. Должно быть, Ху Тао была права, и на его лице и правда всё всегда написано, потому что в тот же момент, когда Чжун Ли открыл перед ним дверь, тот поднял бровь и отметил: — Сяо! Ты довольно рано. Сяо пробормотал сбивчивые извинения и прошёл вслед за Чжун Ли внутрь, выскальзывая из обуви. Чжун Ли чуть взмахнул рукой. — Нет нужды извиняться. Чай вскоре будет готов. Они уселись за стол: Сяо поджал под себя ноги, в то время как Чжун Ли их скрестил. На некоторое мгновение повисла тишина, пока Чжун Ли продолжал готовить чай, аккуратно ставя на стол перед ними две пиалы. — Итак, Сяо, — спустя какую-то минуту заговорил он. — Как в последнее время идут дела? — Неплохо, — тут же отозвался Сяо. — А ваши? — Очень даже хорошо, — ответил Чжун Ли. — Недавно я открыл для себя новый сорт чая, который я нахожу довольно неплохим. Как раз его я и готовлю сегодня для нас. Он приподнял подбородок, оторвавшись от приготовления чая и вперившись в Сяо внимательным, знающим взглядом. — Впрочем, по тебе не скажешь, что у тебя дела действительно идут неплохо. — Это неважно, — качнул головой Сяо, упрямо опустив взгляд на чайник. — Ладно. — Чжун Ли принялся наливать чай в каждую пиалу. — Однако я надеюсь, ты помнишь, что я всегда рад выслушать и помочь советом. Сяо поджал губы и угукнул, с благодарностью принимая протянутую пиалу. Чжун Ли сложил на столе руки и улыбнулся. — Сяо, позволь мне помочь. Сяо опустил взгляд в свой чай; в жидкости землисто-зелёного цвета едва проступали очертания его лица. Он прикусил щеку изнутри и со вздохом опустил пиалу. — Мне и правда нужна помощь, — нехотя признал он. — В последнее время у меня… проблемы с самоконтролем. Чжун Ли озадаченно охнул и нахмурился. — Что ты имеешь в виду? Сяо медленно выдохнул. — Ну… Есть один эфир на радио… Он рассказал Чжун Ли всю историю, умалчивая о некоторых тонкостях того, как он впервые наткнулся на «Небесную поэзию». Ему не хотелось говорить об этом периоде своей жизни: он слишком боялся, что Чжун Ли увидит в нём лишь невежественного ребёнка, играющего во взрослые игры, и слишком хорошо осознавал, насколько тому не нравился тот период его собственной жизни. Но в остальном он был максимально честен, хотя и решал не вдаваться в подробности о том, насколько красивым ему показался Барбатос, когда он увидел его в первый раз. И каждый раз после этого. Он просто не думал, что Чжун Ли захочет скучающе слушать описания того, как свет отражается в бирюзовых глазах Барбатоса, или как его пальцы так ловко скользят по грифу гитары, или как его голос плавно переходит от одной ноты к другой. — Но, по сути, — сказал он, — я понял, что мое постоянное назойливое присутствие в жизни Барбатоса только отнимает у него время, которое он мог бы потратить на разговоры с… с агентами по поиску талантов, или с лейблом, или с кем-то более важным. Он опустил взгляд на стол в ожидании вердикта Чжун Ли. Тот долго молчал. Обе пиалы с чаем стояли на столе между ними, нетронутые, и Сяо наблюдал, как белёсый пар постепенно переставал закручиваться над поверхностью остужающейся воды. И когда Чжун Ли, наконец, заговорил, голос его был пропитал такой печалью, какую Сяо никогда от него не слышал: — По какой-то причине ты никогда не можешь поверить, что способен влиять на чью-то жизнь так же сильно, как кто-то — на твою. Сяо наконец потянулся к своей уже остывшей пиале с чаем и сделал глоток. Он перевёл взгляд на картину, висящую на стене за спиной Чжун Ли. — Ну… Потому что я ни на чью жизнь не влияю. Чжун Ли медленно выдохнул, и последовала ещё одна длинная пауза. — Я когда-либо тебе рассказывал, — неуверенно протянул он, — почему ушёл из Адептов? — Нет. Чжун Ли тихо хмыкнул. Он поджал губы, и поначалу Сяо показалось, тот решил не вдаваться в подробности, но затем он всё же продолжил: — Из-за тебя. — Меня? — переспросил Сяо, думая, что не расслышал. Трудно поверить, что именно он смог подтолкнуть такого человека, как Чжун Ли, к такому решению. — Всё верно, — кивнул Чжун Ли. Он выглядел неловким и растерянным, и Сяо никогда прежде не видел его таким. — Из-за других Якс, конечно, тоже, но по большей части из-за тебя. Ты был так молод, Сяо, всего лишь ребёнок, и, казалось, так сильно на меня равнялся, хотя я не был достоин твоего восхищения. Поэтому я ушёл. Сяо не до конца был уверен, что делать с этой информацией. Они сидели в тишине — кажется, они нашли себе тему для сегодняшних разговоров за чаем. — Если вы ушли из-за меня, — медленно заговорил Сяо, — но всё же… почему вы оставили ме… нас? Почему вы нас оставили? Чжун Ли вздохнул и поднялся из-за стола. Сяо остался на месте, внимательно наблюдая за тем, как Чжун Ли медленно подходит к окну. — Мне было стыдно за свои недостатки, и я не хотел продолжать вводить тебя в заблуждение. И, эгоистично, я хотел оставить у кого-то тот образ меня, того Чжун Ли, превосходящего жизнь, того человека, за которым можно было бы следовать. Я полагал, что Яксы и Адепты сразу же распадутся, но, полагаю, я придавал слишком большое значение своей собственной важности. Совсем не так, как ты. Он усмехнулся, хотя в его глазах не было ни капли веселья. — Так что я сбежал, никому ничего не сказав, и надеялся, что ты последуешь моему примеру. Я был приятно удивлен, увидев тебя, когда мы встретились снова несколько лет назад. Думал, ты поступил так, как я от тебя и ожидал, но когда ты рассказал мне о других Яксах… Сяо уставился на стол немигающим взглядом. — Прошу прощения, Сяо, — с горечью продолжил Чжун Ли. — Я не должен был вас бросать вот так. — Не ваша вина, что они… — Сяо сглотнул. — Это не ваша вина. Что с ними случилось. — В самом деле? — спросил Чжун Ли. Сяо понял, что не может толком ответить на этот вопрос. — По правде говоря, мне следовало извиниться уже давно, — продолжил Чжун Ли. — Полагаю, я всё ещё хотел, чтобы ты видел меня таким же, как и тогда. Видел меня тем, кем стоит восхищаться. Но что я действительно хотел сегодня сказать, так это то, что именно ты, Сяо, подтолкнул меня к такому решению. Я поступил неправильно, но именно твоя искренняя вера придала мне смелости. — Я ничего не сделал, — упрямо протянул Сяо, но Чжун Ли вскинул ладонь. — Сделал, — сказал он. — Возможно, ничего конкретного ты не делал, но подтолкнул меня к этому осознанию только ты. Сяо быстро заморгал, чувствуя странное давление в груди. — Я хочу сказать, что у тебя есть чудесная способность вдохновлять других становиться лучше, идти дальше, просто оставаясь самим собой, — сказал ему Чжун Ли. — Включая того юношу, про которого ты говорил. То, что он как-то изменил твою жизнь, не означает, что и ты не изменил его жизнь тоже. — Я просто пару раз позвонил на радио, — качнул головой Сяо. — Я не так уж и важен. — Даже так, — проговорил Чжун Ли, усаживаясь обратно за стол, — подумай вот о чём. Довольно невежливо внезапно исчезать из чьей-то жизни без предупреждения. Это заставляет людей думать, что они тебе не нравятся. Если ты мне не веришь, я умоляю тебя хотя бы подумать о необходимости извиниться за свое поведение. Сяо нахмурился в свой чай. С такой стороны он об этом не думал; не понимал, что его внезапное исчезновение могло восприняться Барбатосом как разочарование после встречи с ним вживую. — Я понял, о чём вы, — протянул он негромко. — Я… подумаю. Чжун Ли кивнул и отпил немного чая, прежде чем поморщиться. — А, чай остыл. Я заварю нам новый чайник.

***

Сяо думал об этом. Много. Правда, к какому-то консенсусу не пришёл — ровно до тех пор, пока не обнаружил себя на пороге «Доли ангелов», а затем в том самом углу, где впервые увидел Барбатоса. До тех пор, пока он не взглянул на него и не понял, что просто обязан попросить — нет, скорее вымолить — прощения за своё поведение последних недель. Потому что если Сяо позволит себе помечтать — и он позволил, потому что слаб волей, — то Барбатос и правда выглядел чуть бледнее обычного, несмотря на то, что толпа с тех пор, как он выступал впервые, увеличилась в размере вдвое. О многом это не говорило, ведь даже не прилагая к этому никаких усилий, Барбатос затмевал абсолютно всех в любой комнате, где бы он ни находился, но Сяо знаком с унынием. Он узнавал его по слегка опущенным бровям Барбатоса и по тому, как тот медленно перемещался по сцене, словно пробираясь сквозь патоку. Возможно (вероятно) его внезапное исчезновение из мира Барбатоса не являлось причиной его печали, но, может быть, объяснения и извинения хоть чуть-чуть сделают его вечер лучше. Это меньшее, что Сяо мог сделать. Когда концерт подошёл к концу, Барбатос сбежал со сцены и тут же направился к бару. Сяо застыл на месте, впервые не выскальзывая из зала сразу же, как отзвучала последняя нота, и наблюдал, как Барбатос перекидывается парой слов с людьми, которые решили к нему приблизиться. Его улыбка выглядела неестественной, налепленной, а его пальцы постоянно подёргивались в сторону винной бутылки рядом. В конце концов толпа вокруг него разошлась, и Сяо принялся медленно пробираться вперед. Ему приходилось останавливаться через каждые несколько шагов и строго напоминать себе о своей цели — извиниться перед Барбатосом, объяснить причину своего отсутствия и дать ему понять, что отныне в его жизни больше не будет места Сяо. Чем ближе он подходил, тем сильнее билось сердце, но он стойко продолжал идти. Когда он, наконец-то, добрался до Барбатоса, тот лил в свой бокал вино — достаточно много, чтобы обеспокоенно нахмуриться. Не повернув головы, Барбатос проговорил: — Спасибо, что слушали, для меня это важно. Хотя я не совсем настроен на разговоры, извините. Сяо прикусил изнутри губу. — Э-э, я просто хотел… — Сяо? — перебил его Барбатос, выпрямившись и тут же повернувшись к нему. Его глаза были широко распахнуты. Не то чтобы он ожидал, что его смогут распознать по паре-тройке слов — поэтому вся речь, которую Сяо заранее подготовил, в тот же момент из головы улетучилась. — Э… Да. Привет. — Ты… — Барбатос огляделся и протёр глаза, как будто думал, что ему мерещится. — Ты правда здесь? — Да. Барбатос, я хотел… — О, боже, — вновь перебил его Барбатос, не скрывая ужаса. — Я даже никогда не говорил тебе своё настоящее имя. Ты столько обо мне знаешь, но не имя. — На самом деле, я почти ничего про тебя не знаю, — отозвался Сяо, намеренно умалчивая о том огромном количестве мелочей, которые он за эти годы накопил о Барбатосе из случайных упоминаний по радио. — Ты слушаешь мою музыку, — пробормотал Барбатос, не сводя взгляда со своего бокала. — Внимательно слушаешь. И находишь там смыслы. Так что я думаю, ты знаешь меня лучше кого бы то ни было. Сяо не до конца понимал, что на это принято отвечать, так что принял волевое решение повнимательнее изучить профиль Барбатоса, пока тот продолжал пялиться в свой бокал с красным вином. Его длинные ресницы опускались, когда тот смотрел вниз, и вдруг взгляд его вновь обратился к Сяо. Сяо вздрогнул от пристального внимания Барбатоса, спустя столько времени всё ещё непривыкший к их разговорам и определённо непривыкший находится с ним так близко. — Венти, — сказал тот, и Сяо непонимающе нахмурился. — Моё имя! Венти. Сяо охнул и щёлкнул суставами. — Красивое. Тебе подходит. Что правда. В этом имени была лёгкость, которая отсутствовала в «Барбатосе» — она напоминала Сяо чистый голос и высокие ноты. Венти отсутствующе хмыкнул, вновь поворачиваясь к своему бокалу. — Что-то случилось, Сяо? Сяо сглотнул. По всему телу пробежало неприятное ощущение, и он закрыл глаза. Было так приятно снова почувствовать внимание Барбатоса — Венти, — но теперь ему предстоит сделать то, зачем он сюда и пришёл изначально: извиниться, объясниться, а затем навсегда уйти на второй план. Но Сяо жаден, и он хочет удержать Венти, пока это возможно, поэтому он ничего не сказал и продолжил ждать. — Сначала я подумал, что ты постеснялся подойти поздороваться лично, — заговорил Венти. — Но потом ты перестал звонить. Сяо напрягся всем телом и прижал руки к бокам. — Да, эм… Я поэтому здесь. Хотел извиниться. Венти наблюдал за ним с нейтральным выражением лица. Сяо сглотнул и мысленно пробежался по вещам, которые хотел сегодня сделать — извиниться, объяснить причину исчезновения, дать знать, что с этого момента перестанет его беспокоить. Сяо тренировался. Будет легко. — Барбатос, — начал он. Венти нахмурился. — То есть, Венти… Он прочистил горло. — Я бы хотел извиниться за своё внезапное исчезновение. Мне дали понять, что тебе могло показаться, будто это потому, что я был разочарован первой встречей с тобой, но это не так. Ты здорово играешь. Просто… — Он запнулся в поиске подходящих слов. — Твои концерты тут… дали мне понять, что я был слишком требовательным. Я постоянно названивал и требовал, чтобы ты ставил свою музыку, и занимал время эфиров, и это неправильно. Ты невероятный. Ты спас мою жизнь своей музыкой, и я знаю, что ты спасёшь ещё сотню других. Нечестно с моей стороны пользоваться этим, чтобы занимать твоё время. Прости меня за это. Обещаю, что в будущем я не стану тебя беспокоить. Он прикрыл глаза и склонил голову, готовясь к ответу Венти. Между ними повисла долгая тишина, которую, впрочем, разбивал звон бокалов с другой стороны зала и взрывы оглушительного смеха. — И что, — наконец, заговорил Венти. Голос его казался злым. — Думаешь, если я спас твою жизнь, или что-то там, тебе нельзя жить со мной в одной реальности, или что? Ты думаешь, что я какой-то… какой-то бог, кто-то выше тебя? Сяо молчал. Честно говоря, именно так он и думал — так и знал, точно так же, как знал, что небо синее, а трава зелёная. — Это тупо, и это не так работает, — продолжил Венти. — В этом нет никакого смысла. Каковы критерии божественности? Спасти чью-то жизнь? Ведь ты тоже спас мою, знаешь ли, так что, получается, один-один? — Я не спасал твою жизнь. — Кто ты такой, чтобы решать за меня? — воскликнул Венти. — Кто ты такой, чтобы решать, кто чью жизнь спасает? Ты думаешь, что ты единственный человек во всем мире, который когда-либо грустил и нуждался в спасении, но как ты можешь решать за меня, что мне лучше без тебя? Ты был единственным человеком, которого я знал, кто верил в мою музыку. Долгое время мне казалось, что моя музыка ни для кого не имеет значения, и, может, я и не был буквально на волоске от смерти, но ты спас меня от ужасной однообразной жизни, когда сказал, что тебе нравится моя музыка, Сяо Сяо несколько раз мигнул. — То есть, я веду эфиры на радио и пишу в блоге станции, — протараторил Венти, садясь прямо, схватившись за край барной стойки и наклонившись так, чтобы пересечься с Сяо взглядами. — Но всю музыку я держал при себе, потому что считал её мусором, который никому не нравится. А затем ты ввалился и сказал, что слушал меня всё это время, что моя музыка спасла тебя, и внезапно мне показалось, что моя музыка всё-таки может что-то значить! Он глубоко вздохнул и тут же продолжил: — Я поэтому и решился на первый концерт. И, понятно, всем всё понравилось, у меня появилось много новых фанатов, но это ты меня подтолкнул попробовать. Так что ты… Ты мой самый важный слушатель. — Венти воззрился на него широкими, умоляющими бирюзовыми глазами. — Всегда был ты. Неважно, сколько фанатов у меня будет, хочу я слышать именно тебя. — Твоя музыка — не мусор, — после краткой паузы выдал Сяо, сражённый без боя. Венти недоверчиво сощурился. — Это реально всё, что ты для себя понял? — Просто для меня очень важно, чтобы ты знал, что твоя музыка — не мусор, — чопорно оповестил его Сяо, всё ещё пытаясь уложить в голове то, что Венти ему сказал. Венти пялился на него какой-то момент, прежде чем рассыпаться смехом — настоящим, искренним, весёлым, растущим из глубин живота и выплёскивающимся наружу как сладкий сок летом. Сяо всегда становился узником этого смеха, когда слышал его по радио, но слышать его вживую — всё равно, что видеть первые лучи солнца после бушующей бури. Он почувствовал, как в груди зародилось знакомое ощущение — теплое воодушевление от того, что ему удалось вызвать такую реакцию у Венти, и тихое предчувствие, что этот момент навсегда запечатлеется в его памяти. — Ой, прости, — проговорил сквозь смех Венти, опираясь на барную стойку в попытке успокоиться. — Просто… Он замолк, не сводя взгляда с лица Сяо. Тот мигнул, возвращаясь в реальность, и отступил на шаг. — Что? — Ничего. Просто приятно смотреть на это вблизи, — загадочно сказал Венти. — Смотреть на что? — нахмурился Сяо и опустил взгляд на свою одежду — на случай, если ненароком надел что-то чудовищное. Было бы смертельно неловко — столько времени прошло, столько разговоров, а он умудрился выставить себя в дурном свете перед единственным и неповторимым Барбатосом, надев старые спортивные штаны или дурацкую рубашку. — У тебя всегда такое милое выражение лица, когда ты смотришь, как я играю, — Венти снова взял бокал и, улыбаясь, покрутил в нём небольшое количество оставшейся жидкости. — О, ты такой хитрый, Сяо! — Не понял. — Я даже забыл, что должен был на тебя злиться, — вздохнул Венти, допивая вино. — Ты просто слишком милый! Сяо почувствовал, как на лице разгорается пламя, и упрямо повернулся лицом к стене по ту сторону барной стойки, всей силой воли игнорируя лёгкий смех Венти. — Я рад, что это был ты, — наконец, сказал тот. — В смысле? — спросил Сяо. Он нашёл в себе смелость посмотреть вновь на Венти — и тут же восхитился, насколько ослепительно тот выглядит вблизи. — Я видел тебя на каждом шоу, и каждый раз — с одним и тем же выражением лица. — Венти оперся локтем о барную стойку и уткнулся щекой в сжатый кулак, смотря Сяо в глаза. — Ты всегда выглядел так, будто вдыхал каждую ноту, смотрел так, будто я был важен. Ты был тут с самого начала, но никогда не подходил поговорить, как остальные. Однако то, как ты на меня смотрел, напоминало мне, как ты разговаривал со мной на радио, поэтому я продолжал надеяться — может, это был один и тот же человек! И когда ты перестал звонить, я подумал, может, это я слишком глупый, раз думал, что тот человек в толпе был моим милым постоянным слушателем Сяо. Он улыбнулся. — Но я ужасно рад, что это всё же был ты. Я бы просто вышел из себя, если бы узнал, что отпугнул своего самого преданного поклонника. — Что? Да никогда, — мотнул головой Сяо в знак протеста. Его эти слова почти оскорбили. — Я не пропустил ни одного эфира с того дня, как впервые услышал тебе на радио. — Ой, Сяо! — умилённо воскликнул Венти и потянулся, чтобы ущипнуть его за щёку. Сяо нахмурился, чувствуя себя униженным. — Мне так повезло, что всё это время меня слушал такой замечательный человек, как ты. — Я рад, что мог слушать, — пробормотал Сяо, потирая от место, где Венти его только что ущипнул. Венти вновь ослепительно улыбнулся, едва-едва покраснев — от выпитого, как решил Сяо. — Знаешь, Сяо, — мечтательно отозвался тот, — твоё лицо такое же приятное, как и твой голос. Сяо нахмурился. — Большинство скажут, что мой голос довольно резкий. И жёсткий. — В самом деле? — изумлённо отозвался Венти. — Но у тебя всегда такой мягкий голос, когда ты говоришь со мной. — Ну… — Сяо поджал губы, чувствуя, как горят щёки. — Ну, большинство людей меня раздражают. — Ты намекаешь, что я — нет? — спросил Венти, сверкая глазами. Он дёрнул ногой, слегка толкая Сяо по голени. — Конечно, нет, — возмущённо отозвался Сяо в ту же секунду. — Если бы ты меня раздражал, разве бы я столько лет тебя слушал? Венти моргнул и чуть отодвинулся от барной стойки. — Просто… — пробормотал он, сведя к переносице брови и украдкой взглянув на Сяо, прежде чем обратно навалиться на стойку и усмехнуться. — Ты такой милый, Сяо. Очень-очень милый. Сяо подумалось, что Ху Тао с этим утверждением точно поспорит. — Выпьешь со мной, Сяо? — спросил Венти, качнувшись на своём сидении один раз, второй, третий. — И! Тебе стоит сесть. Ты меня пугаешь, когда стоишь так и смотришь сверху вниз. Сяо сел. — Я… могу выпить лимонад, наверное. — Не пьёшь, — мудро кивнул Венти. — Ну, ты многое упускаешь, но я знаю людей, которые скажут, что ты на меня хорошо повлияешь. Что значит, что нам стоит чаще встречаться! — Чего, — выговорил Сяо, но Венти уже не смотрел на него. — Дилюк! — крикнул он, махая рукой в надежде привлечь внимание внушающего священный ужас красноволосого бармена. — Налей яблочного сока! И лимонада для моего дорогого спутника. — Без алкоголя? — спросил бармен, явно не стараясь скрыть скепсис из голоса и выражения лица. — Не-а, сегодня мне хватит! — торжественно объявил Венти. — Хочу быть абсолютно трезвым, чтобы запомнить каждую деталь разговора с этим милым Сяо. Дилюк метнул в сторону Сяо взгляд, приподняв бровь — и тот в смущении опустил голову. — Никогда бы не подумал, что однажды услышу от тебя что-то такое. — Я прозрел, — со всё той же торжественностью сказал Венти, и Дилюк закатил глаза. — Ну да, — сказал тот и покинул их на этой ноте. Сяо хотелось бы сказать, что за это время он успел совершенно позабыть, каково это — разговаривать с Венти, однако тогда он солжёт. Он привык постоянно прокручивать в голове все их прошлые беседы, а потому прекрасно помнил, как ему это нравилось. Но помнить — не то же самое, что испытывать вновь, подумалось Сяо, и абсолютно точно не то же самое, что разговаривать с ним вживую. Венти говорил достаточно много, чтобы Сяо не приходилось побираться по закоулкам сознания в поисках слов, но он всегда выглядел глубоко заинтересованным, если Сяо хотелось что-то добавить. И сидя в баре меньше чем в метре друг от друга, осушая один стакан яблочного сока за другим, он казался живым. Не менее красивым, потому что Сяо всё ещё не мог оторвать чуть ли не гипнотизирующего взгляда от блёсток вокруг глаз Венти и крошечного зазора между растянутыми в улыбке губами — деталей, которые он никогда бы не увидел с другого конца бара или через динамики радио — но более настоящим. Сяо подумал, что Венти ему нравится даже больше, чем Барбатос. В какой-то момент они ушли, но уже после того, как за несколько часов обсудили всё, что только можно. Сяо прежде никогда не мог найти столько слов и тем для разговоров, даже с Чжун Ли или Яксами. И определённо не с Ху Тао. Он вполне мог за сегодня сказать больше слов, чем за всю прошлую неделю. И когда они вывалились на улицу, Венти истерически хихикал так, словно в его яблочном соке всё же было спиртное, и его смех заставлял Сяо улыбаться шире обычного. — Мне нравится с тобой болтать, Сяо, — объявил Венти, как только они двинулись вниз по улице. — Ты хороший слушатель. Сяо задрал голову к ближайшему из уличных фонарей. — Мне тоже нравится с тобой говорить. Когда Венти вновь хихикнул, он вспомнил о одном разговоре, которому насчитывалось уже несколько месяцев. — Как-то раз я сказал, что ты часто смеёшься. И ты ответил, что это потому, что я забавный. Но я никогда не шутил. Венти вдруг звонко охнул и повернулся к Сяо, ярко улыбаясь. Он бесстыдно проговорил: — А, да, тут я наврал. Сяо растерянно свёл брови к переносице. — Я обычно смеюсь, когда нервничаю, и когда у меня появился такой милый и преданный поклонник, не нервничать довольно сложно. — Венти прикусил губу, не стирая улыбки. — Ты что, не заметил, что с другими слушателями я не смеюсь так часто? Сяо, слегка выбитый из равновесия этой новостью, покачал головой, и Венти доверительно кивнул. — Не смеюсь, — сказал он. Он вдруг ахнул и внезапно схватил Сяо за руки, утягивая обоих под свет уличного фонаря. Сяо мигнул и со всей силы попытался не думать о том, как ему нравилось чувствовать пальцы Венти на своих запястьях. — Сяо! Ты же танцуешь? — Давно не занимался, — поправил Сяо, чувствуя, как в груди что-то приятно трепещет. Быть может, Венти тоже пару раз прокручивал в голове их прошлые разговоры. — Всё то же, — тоном, не терпящем возражений, отозвался Венти. — Давай потанцуем! — Пого… музыки же нет! Венти резко крутанулся на пятках, утягивая Сяо за собой. — Я твоя музыка! — счастливо воскликнул тот, прежде чем разомкнуть губы и запеть. Это так неловко. Сяо очень давно не танцевал, а в паре — вообще никогда, и у Венти почему-то в движениях начисто отсутствовала плавность, словно он не жил и не дышал музыкой и ритмом. Но голос Венти всегда придавал Сяо уверенности, даже когда он просто мычал себе под нос какой-то незамысловатый мотив посреди пустынной улицы задолго после того, как село солнце. Поэтому Сяо потребовалось всего лишь несколько секунд, чтобы подстроиться. Он закрыл глаза и растворился в музыке, пока прохладный ночной ветер трепал его волосы, а они с Венти кружились в танце. Спустя минуту мелодия изменилась на ту, которую Сяо слышал всего пару раз в жизни, но ни на минуту не смог бы забыть о ней, и он распахнул глаза, встречаясь с Венти взглядами. Тот улыбнулся и подмигнул ему, не переставая мычать начало «Великой оды ветру» и переходя к первому куплету. Сяо на миг растерялся, замерев дыханием, но Венти быстро вернул его в реальность — и всё это время они не переставали танцевать. В горле отчего-то встал ком, но во всём теле, напротив, стало легко, и он сморгал внезапную влагу в глазах, прежде чем закружить Венти вокруг себя. После первого куплета Венти спросил: — Ты ведь говорил, что эта песня заставляла тебя хотеть танцевать, да? Сяо кивнул. Его взгляд слегка замылился, и он мысленно посетовал, что не мог прямо сейчас чётко видеть лицо Венти. — Всё ещё заставляет. Венти продолжил петь, но Сяо нравилось думать, что в его голосе он слышал улыбку. Это не самое технически безупречное исполнение, которое Сяо когда-либо слышал. Он слышал «Великую оду ветру» и в сопровождении грандиозного оркестра, и в барах в виде минималистичной акустической версии. Однако он посчитал, что эта версия — его любимая: голос Венти, задыхающийся от напряжения, и звезды над головой, сияющие на них. Эта версия создана специально для него. Последние ноты растворились в воздухе, и Венти и Сяо замерли прямо так, под тусклым светом уличных фонарей и фарами изредка проезжающих машин. Грудь Венти резко вздымалась и опускалась, по щекам от долгих танцев расплылись красные пятна. Сяо сглотнул ком в горле, пока сердце неистово колотилось в груди — хотя он не то чтобы устал. Мир вдруг сузился до размера булавочной головки, оставив место только для этого мгновения, и отчего-то возникло ощущение, что его будущее резко сменит траекторию в зависимости от его следующего действия. Музыка Венти всегда делала его смелее. И эту же смелось Сяо постарался прямо сейчас призвать, прикрыл глаза и подался вперёд. Венти встретил его на полпути. Сяо, на самом деле, ни с кем не целовался раньше. Побочное действие того, что в кругу его общения последние годы было всего два человека — Ху Тао, к которой Сяо не прикоснётся даже концом пятиметровой палки, и Чжун Ли, которого Сяо слишком сильно уважал для всего такого. Да и не то чтобы это когда-либо его беспокоило, к тому же, он никогда особо не понимал, отчего все люди вокруг так возвышали поцелуи. Хотя целовать Венти было приятно. Он внезапно начинал понимать, почему людям это так нравится. Губы Венти — сладкие, на них призраком осел привкус яблочного сока, а руки переплетались с ладонями Сяо так, словно это было самое естественное действие на земле. Они отстранились друг от друга спустя всего несколько секунд, но Сяо был готов поклясться, что что-то фундаментальное в этом мире только что сдвинулось. В лучшую сторону, конечно же. Венти ослепительно улыбнулся ему, горящий глазами и красный щеками. — Я рад, что встретил тебя, Сяо, — мягко произнёс он. Сяо не думал, что когда-либо сможет так рьяно с чем-то согласиться. — Да, — выдохнул он. — Я тоже.

***

Сяо открыл глаза под конец песни. Последний гитарный аккорд мягко, угасая, отбивался от стен его квартиры. Он медленно выдохнул, не в силах стереть с лица улыбку, и подобрал со стола телефон. — Опять из-за песни звонишь? — проворчал знакомый голос после пары гудков. — Привет, Розария, — вежливо отозвался он. — Всё так. — Знаешь, мне больше нравилось, когда вы двое не разговаривали, — тем же тоном сказала она. На другом конце провода он услышал какое-то щёлканье. — Я наизусть знаю твой номер, но не номер моей девушки. — Не вижу в этом своей вины, — качнул головой Сяо. — Запомни её номер. — Во всём виноват ты, понятно? — после ещё нескольких щёлкающих звуков Розария вздохнула. — Соединяю, короче. Но однажды не стану. Будешь звонить в пустоту. Сяо решил не удостаивать это ответом. Спустя пару мгновений он всё равно услышал мелодию ожидания, так что спорить было бессмысленно. Впрочем, на удержании он висел недолго, потому что спустя долю мгновения его слух пронзил восторженный окрик: — Сяо! — Как ты понял, что это я? — спросил он, чуть-чуть отодвинув телефон от уха. — Это всегда ты, — отозвался Венти. — Но я здороваюсь так с каждым дозвонившимся на случай, если это ты. — Однажды аукнется. — Но пока нет! — весело воскликнул Венти. — Но да ладно! Как тебе песня? Сяо прикрыл глаза. Песни Венти всегда было трудно описать простыми словами, но в последнее время тот записывал много песен с определённым ритмом. Каждый раз, когда бы Сяо ни спросил, тот всегда отвечал, что хотел бы, чтобы его песни побуждали людей танцевать — и в такие разы Сяо всегда приходилось прятать в ладони нарастающий румянец. Последняя его песня под названием «Полуденные хроники» получилась жизнерадостной и полной надежды. Она наполнила кровь Сяо радостью, заставила его сердце биться чаще, а воображение — разыгрываться, заставляя мечтать о рассветах и горячем шоколаде для двоих. Он поделился этим с Венти, а тот с энтузиазмом ответил, что именно этого он и добивался. — Мне очень нравится твоя новая музыка, — сказал Сяо. — Вообще, все твои песни мне нравятся, но новые — это что-то особенное. — У меня лучшая в мире муза, — многозначительно отозвался Венти, и они оба рассыпались смехом до тех пор, пока в студию не ввалился Далия со словами, чтобы Венти слез уже, наконец, с телефона и перешёл к следующему сегменту. — Прости, Сяо, — произнёс под конец Далия, — но Барбатос в последнее время совсем забил на свой временной слот. — Потому что теперь у меня есть целых три часа, Далия! — поспорил Венти. — Очевидно, что ещё один час мне дали для того, чтобы я мог болтать с Сяо! Сяо улыбнулся. — Всё нормально. Я не против. — Я против! — воскликнул Венти разгорячённо. — Сяо-о, за что они так со мной? Я же теперь знаменитость и всё такое. — И твоя голова от самомнения разбухла в три раза с тех пор, как я с тобой познакомился, — ответил Сяо. Он рассмеялся, как только услышал булькающие, захлёбывающиеся звуки полного негодования с другой стороны провода. — Кладу трубку, Далия, прости его. — Всё нормально, — издалека отозвался Далия, и Сяо сбросил звонок. Он вновь выкрутил звук радио. — Раз уж лучший сегмент этой передачи так нагло оборвали, — протянул Венти с наигранной обидой, — наверное, придётся нам перейти к следующему. Сяо уложил подбородок на локоть, растёкшись по столу, и приготовился слушать оставшееся время «Небесной поэзии». Эфиры перенесли на более раннее время по пятницам — и из-за этого Сяо пришлось пожертвовать любимыми вечерними сменами, но, в целом, он обошёлся малой кровью, — поэтому его привычная рутина изменилась, а круг общения расширился с двух до трёх с половиной, если он посчитает всю творческую команду Венти, и ещё он обрёл того, кого всей душой любил и кто точно так же сильно любил его в ответ. Эти перемены не то чтобы слишком сильные, но чувствовались именно такими. Как если бы они залатали одну большую дыру в жизни Сяо и заполнили пустоту в душе, и он подумал со всей имеющейся искренностью, что более довольным жизнью быть и нельзя. Чистый голос Венти лился из динамиков радио, и Сяо никогда не был настолько счастлив, как в этот самый момент.