Конопляный морок, или Как бесов в узде держать

«…Ныне достоверно ведомо стало, что якшается он

с нечистою силою. Не далее как вчера был замечен на Лысой Горе,

где шабашничал с тамошними ведьмицами.

Намедни же и вовсе в Синим Тереме проводил свои иезуитские обряды

с подворными девами мадам Егуши.

Не удивлюсь, если он прячет под одеждой рога и копыта.

И к братьям, что у моста Калинового обитают, захаживал…»

Я откинула писню Венеркину и, вздохнув, уставилась в окошко. А за окном поле конопляное, аж до самого горизонта расстилается, и небо голубое-голубое, и облачка такие взбитые и круглые, как Венеркина жопа в белых панталонах с кружавчиками, что она давеча у озера выгуливала. Все Ихерчика завлечь норовила, да только у последнего иные думы на уме были, от Венеркиных далекие. Да и отрок бесштанный со стрелами в этот раз в кустах не сидел, потому и помощи ждать неоткудава было. Зато комаров вид ее аж за живое задел, льнули к ней, охальники, девка насилу отбилась. Надо будет себе такие же панталоны заиметь. — Довольно тебе, Пиздилопа, в окно-то пялиться да кокошником мозоль натирать. — Бегемот берет черепеньку с заблюдника и наливает в нее молока. — Время пришло имя свое испытывать, — продолжает, причмокивая и облизывая усы. — Надевай юбки, бери Судьбинушку за загривок! Неча сиднем сидеть! — А сам лапой на разлитом молоке узоры обводит, никак узрел в них тайное. — Ступай ужо во чисто поле, погибель свою… Тьфу ты, добра молодца встречать. — Да где ж его встретишь-то? Добры молодцы нынче всё больше отчекрыженные, вялые, будто в мухоморах отмоченные, или демоны рогатые. А уж богатырей и подавно днем с огнем не сыщешь. Да, еще мизинец с утра чешется, видать, к дождю, не иначе. — Ступай, говорю! — И черепеньку на лавку ставит, да так, что брызги молочные разлетелись во все стороны. — Неча мне перечить, сила твоя ужо в глаза лезет. А на безрыбье… и рак — ясный сокол. Ступай! — хвостом важно так пристукнул, будто печать приложил, — и не кобенься! Поскольку Бегемот кот ответственный, слывет своей мудростью отсель и далеча, за пределами горизонта, дурного точно не посоветует. Вознамерилась я к словам его прислушаться. Причипурилась, как полагается, юбки с оборками попышнее нацепила, да как вышла во поле чисто конопляное. Косы по ветру распустила. Стою… Жду… Принца на коне белом (хромая лошадь тоже конь). Ну, или какого другого добра молодца. Да, конопля, к слову сказать, нынче уродилась на загляденье сочная, стебелек к стебельку, ни одного лопуха промеж, сама проверяла. А дух от нее такой стоит, что даже у пугал рожи сделались подозрительно благодушные. День уж к вечеру клонится, а храбреца все нет и нет, и если рыцарь не найдется к закату, то за последствия я не отвечаю… Встала я посередь раздорожья, чтобы красоту мою из далече видно было. Дух манный пускаю. И вот оно, чудо жданное, в шляпе точно ярофантовой, явилось. Идет не спеша, уверенно, прямиком ко мне, каждым шагом будто землю под себя подминает, а сапогами сафьяновыми по конопле хрустит, что по костям супостатов. Остановился он в шаге, тулья на глаза надвинута, а из-под нее взгляд не просто острый, а такой, коим кудесники нутро человеческое потрошат, до самых потаенных мыслей добираются. В руках жезл заповедный, точно жила живая. Затрусилось естество мое, никак суженого почуяло. — Здравия тебе, красавица никем не описанная! — протянул он, а голос с хрипотцой, будто он всю ночь али день с бесами на перепутье торговался. — Так и тебе не хворать, человек отайный! — провела я по нему очами, ровно аршином вымеряя, от сапог и до самой макушки. Харизма у него такая, что аж конопля в пояс кланяется. — Отколе путь держишь? И что за корысть преследуешь? Али потерял чего, аль присматриваешь, что лежит плохо? Окинул он меня взором, задержав аккурат там, где панталоны Венеркины должны были бы быть, усмехнулся одним уголком губ, дерзкий, видать. — Долго я шел, из стран далеких, заморских, — молвит, а сам шаг вперед делает, аж колыхание воздуха кожей чую. И не ладаном церковным несет от него, а горьким медом, какой пчелы на пепелищах собирают, да гарью костров ночных, где судьбы людские в узлы завязываются. — Позволь сперва присесть подле и дух перевести, а уж потом допрос устраивай. — Садись, коль зла не имеешь. Отдыхай, покуда влезет. Сел он на камень дорожный, да так чинно, будто на престол златокованный. Полы кафтана алого, золотым поясом опоясанного да заморскими узорами расшитого, оправил. А в глазах то ли отблески солнца вечернего, то ли черти резвятся да шалят. Уж не этого ли добра молодца Бегемот в виду имел, когда в поле меня спроваживал? Смотрю на него, приглядываюсь. Дюжий да ладный, не иначе. А убор, и правда, чудной. Тулья непомерная, ветрами всех четырех сторон сеченая. Не то кожей, не то бархатом отливает. А поля заломленные, словно крылья ворона над чумным погостом. Да загогулиной чудной украшенный, — оком медяным, в коем зрачок, аки уголь в пекле, тлеет. И чудится мне, будто глядит сия диковина немигаючи, ровно зеркало всевидящее. Но, может, манера у них такая. Заморская. — Жажда томит, красавица, горло пересохло, будто я пыль дорожную из преисподней глотал, — а сам губы облизывает, очи вскинул, а в них что-то недоброе поблескивает. — Угостишь странника, али укажешь, где испить подают? Или у вас тут только колючки в лапти сыплют? — Отчего ж не указать, укажу, — я подперла бока, и кокошник мой угрожающе накренился. — Коли пойдешь по тропе Срединной до самого пригорка, и направо свернешь, то Самокрытый Стол увидишь, но ты туда не ходи, там и чаем лишь с приглядкой потчуют. А будешь гостем моим, шишки тушеные с чабрецом отведать подам, да водицей живой напою, самалично ее в ступе толкла, пока пест не задымился, из пяти ключей цедила, да на семь узлов заговаривала. Пить-то будешь, путник неприкаянный? — протянула я ему ковш, а мизинец мой аж огнем занялся. Нешто гроза накликается? Припал он к угощению, а за широкими полями — ну чисто нимб перевернутый — лица-то не видать, только слышно, как вода в горле клокочет, да как искры из-под тульи сыпются. Напился, рот рукавом кафтана алого вытер. — Вода-то у тебя с когтями, девица, не жар утоляет, а нутро дыбом ставит, — и на меня как зыркнет, что аж кокошник по швам затрещал. — Так с чем же пожаловал-то в края наши? — продолжаю я донимать, едва ковш в руки воротился. Приподнял он шляпу свою ярофантовую, поклонился. Гляди-ка, вежливый какой, а сам усмешку прячет. — Так корысть моя проста. Ищу себе содружинницу, чтоб умом была востра и лепотой — глазам больно, а главное — чтоб бесов моих не крестом гнала, а в узду брала. — Ишь, замахнулся! — фыркнула я, — Тебе небось и со звездой во лбу и месяцем на затылке, подавай? — а сама все кокошник терзаю, чей-то нынче он на мне ровно на корове седло, то на лоб ухнет, то темя сдавит. — А что, есть тут и такая? — Найдется, коль судьбой писано. Только это тебе прямо надобно было идти, а ты налево свернул. Вертайся взад, да вдоль озера ступай, она аккурат к закату с богатырями управится. — Думаешь, подойдет она мне? — А голос у самого словно бражка медвяная — пить-то легко, да наутро больно. Вот если он мой добрый молодец, зачем другими девицами интересуется? Аль Бегемот письмена на воде не так прочитал… То ли вилы тупые, то ли вода мутная, то ли каракули неразборчивые. — Отчего ж не подойдет? Видная девица, в косу кулак в палец толщиной заплетет и не дрогнет! Бой-баба, я слыхала, у нее в углу серый походный сюртук да треугольная шляпа висит. Одной рукой с богатырями управляется, да в бараний рог скручивает. Надысь они у нее в лапту играли, аж земля дрожала. Будешь при ней как хрен за пазухой болтаться да горя не знать. Тепло, уютно и думать не надо. Хватка у нее такая, что бесы твои и пикнуть не успеют, икать начнут. — Сомнения меня берут. За пазухой, может, тепло и сытно, да духом кабалы за версту разит, задохнусь ведь? Он про неволю бает, у меня аж в висках застучало — будто кокошник на палец сузился. — Что ты, молодец, колыхаешься. Али темнишь случаем? — Отчего ж темню? Просто спешки не люблю, красна девица. — А взглядом своим так и елозит, так и елозит, шельма. Аж в жар бросает, и мурашки, как муравьи, под одежей бегают. Будешь тут красной, повезет, если девицей. Шляпа у него явно колдовская, никак ведьмак. Вечно с этими добрыми молодцами морока. — А забавы, чтобы перебыть, найдутся? — Знамо дело. Пресловущий Ихерчик в нашей округе сподобился крылья смастерить по чертежам бесовским да науке неведомой, и устраивать залеты вместе с ведьмицами. Да третьего дня обмякли леталища его, и брякнулся он аккурат в Венеркин двор. Она с радости его в опочивальню определила. В кой-то веки добры молодцы с неба на голову падают! Да проку нет, видимо, от него ни разу. Уж она и так и эдак пред ним чреслами крутила, бани пенные устраивала, а не встает его дух богатырский. А уж Венеркины прелести не только окрест, во языцех славны. Заморский художник возвеличил. И панталоны у нее кружевные, знатные панталоны. Может, к ней тебе сосвататься? — Может еще кто есть? — молвит, а сам усмешку тянет и очами меня припечатывает. Чистый ведьмак. Уж не про него ли случаем Венерка в писюльках своих сказывала? — Так русалки! Какие они пляски заводят, игрища затевают, да животом такие кренделя крутят, — продолжаю я, — и поют таким сладким голосом, что душа из тела вон, все на свете забываешь. Мало кто устоял от их чар. Рискнешь? — Нет, от них рыбой воняет, и чешуя колется. — Да на тебя не угодишь, уж добрый ли ты молодец… К Егуше сходи в Синий Терем, что на Лысой Горе, у нее что ни девица, то искусница да мастерица. А коли поострее зрелищ хочешь, то ступай направо от путного камня и до самой реки Недотыковки, аккурат подле Калиновой рощи мост будет, братья там живут Дубыня, Горыня, Усыня, лютуют жутко. Девок красных да пригожих каждый вечор в бани гоняют, опосля на репейник коленями ставит да крапивовым веником по причинному месту отхаживает. Утехи у них такие. Ой, голосят девицы знатно, аж за лесом слышно, да только из их бань не больно-то и торопятся, видать, нравится. — Весело тут у вас. Что ни день, новая забава, — гляжу, скалится ведьмак, а сам жезл свой в руках перебирает. Сразу видать, бедовый человек, чужие жизни коверкать горазд. — Ну, кому забава, а кому и поле конопляное, — прошипела я и зыркнула на Бегемота. А тот, лукавец, явился откуда ни возьмись и уже на меже развалился, хвостом лапы обернул и такую морду состряпал, на Ярофанта глядючи, мол: «Ну, соколик, не срами! Я на тебя всю сметану отписал, и три кадушки отборных карасей заложил». Внутри у меня аж все зашлось, и кокошник мой, будь он неладен, словно в насмешку лихо на бок съехал. — Тебя-то как величают, красавица? — Ишь, какой быстрый! Имя мое надежно сокрыто: то ли в листве, то ли в лопухах, то ли в какой другой траве, чтоб ни один мытник дошлый ухом не повел, ни один тать не учуял. Лишь суженый мой, сердцем меченый, его сорвать может. А для прочих кличут Пиздилопой, и спрос с меня короткий! — Назвали тебя…колюче больно, как репей в хвосте. — Вижу, проняло его, хохотнул коротко, очи из-под широких полей сверкнули, словно две лучины на ветру. — Так имя — щит, а что под щитом не всякому перехожему в шляпе ведать дано. — А скажи-ка, девица, как ты суженого сприметишь, когда час ударит? — подался он вперед, как что воздух на двоих делить стали. — Так известно как. По красной нити, — буркнула я, безжалостно впихивая голову обратно в кокошник. — Что за нить такая? — он бровь вскинул, глядя на мои руки. — Неужто не слыхал? Про нить красную, незримую, что мизинцы с сердцами единым узлом стягивает. Мой-то палец с самой зари огнем взялся, ровно его в костер сунули. Видать, ниточка-то короткая попалась, раз ты так быстро приблудился, — ответила я с ехидцей, будто аркан на него накидывая. — Зришь ли ее? — голос его стал как шелест сухой травы. — Нить ту невидимую, — выделил он последнее слово, впиваясь в меня взглядом. — Бегемот видит, а мне чутья хватает, — кот с довольным видом принялся нализывать лапу, дескать, «вижу-вижу, да помалкиваю». — Ну, теперича твой черед, сказывай, кто есть ты? — Сказывай-сказывай! — Бегемот пасть раззявил, зубы-кинжалы выставил, да уголек невесть откуда выудил. — Да про бесов своих скажи, из вековых они, что железо в пыль стирают, али так — нечисть придорожная, что только девок за подолы дергать горазда? — я и глазом моргнуть не успела, а он уже на листе черкать принялся, рожу важную состроил, ровно сам дьяк приказной. — А ты, я смотрю, девка не простая. Глаза-то, больно лучистые, — пророкотал ведьмак, и голос его густым хмелем разлился, да в ушах завяз. — Не из тех ли ты, кто ночью искры из лопухов высекают? — Из тех, — я прищурилась, а у самой аж дыхание сперло. Неужто саму суть мою за хвост поймал? — Только искры мои кусаются, — добавила я, голос стараясь твердым держать, — не обжегся бы. — Так что, может, сама верной десницей станешь? — он жезл свой заповедный поглаживает, по резьбе пальцем водит, а сам глаз с меня не сводит. — Подле меня пойдешь, волю мою справляя? — Отчего ж не пойти, пойду, — выдохнула, а кокошник-то мой совсем окаянный, жаром голову обдал, аж темя заскворчало. — И бесов моих стерпишь? — шепотом своим меня так и жжет. — Буйные они у меня, горячие, все наружу просятся. Сдюжишь ли с таким норовом? Прикинула я мощь его бесовскую, сглотнула и брякнула: — Так и я девица неробкая, коли надо, и обуздать могу, и сама наездницей стану. А на каждого твоего беса, у нас свой чертяка отыщется, — сказала я полушепотом в самое ухо, — да такой, что твои в раз взвоют. — Бесы-то у меня голодные, ненасытные, в узде их держать — руки в кровь сотрешь. И тут встал ведьмак в конопле крепко. Ноги расставил, ровно лиходей перед лютой сечей. Да как достанет свой жезл заповедный, да как подымет его ввысь… Я чуть не подавилась. Чую, близко она, погибель моя девичья. Воистину морок приворотный напустил! В груди будто шмель загудел. Поводит он жезлом своим, будто изнанку мира взрезал. Я и ахнуть не успела, как меж моим мизинцем и его тяжелым запястьем вдруг вспыхнуло. Алая жила, тонкая, как волос, но яркая и горячая, как капля крови, — натянулась струной. Она не просто светилась — она пела, пронзительно и надрывно, и в пальцы вгрызалась, будто хотела до самого сердца прошить. — Гляди, не ниточка это шелковая, а кандалы невидимые. Дернешься — душу в лоскуты порежешь, останешься — вместе спечемся. Бегемот зрачки свои в тонкие щелочки сжал, за ухом поскреб, хвостом по траве хлестнул и выдал: — Ой, затянули узелок… Это вам не бантики на хвостах завязывать. Ярофант, ты аккуратнее с натугой, а то девку пополам перекусит и прощай мои караси заложенные. — Думаешь, я просто так в коноплю полез? — усмехается, охальник, взглядом мой кокошник едва не сшибая. — Нить-то не зазря вяжется, она тянет, аж кости ноют, а бесы мои, — -прошептал он, — воли хотят. Сказал как отрезал, да навзничь прямо в коноплю сочную, дурманную меня и повалил. Припечатал к земле мягко, но неотвратимо. — Ну так что, девица-краса, очи не на месте? — голос его окреп, зазвучал колокольным звоном да властным рокотом, что у меня внутри все маятником качнулось. — Имя ты своё скрываешь, а сама в жёны ко мне метишь. Будешь ты бесов моих пасти, гривы их огненные держать, да за пазухой у меня не просто гостьей быть, а хозяйкой лютой слыть. С каждым словом Ярофанта кокошник мой строптивый так и норовил на нос съехать, очи прикрыть. Поправила я его чинно, а сама выщерилась, да так лихо, что у Бегемота загривок дымом встал, понял, вещун, что сейчас искры полетят. Он предусмотрительно по самые уши в коноплю зарылся, бурча: «Коль и сейчас кокошник, жемчугом да слезами девичьими шитый, не падет — считай зря я на твою выправку, ведьмак, три кадушки отборной сметаны ставил». — Ну, разгадай мое истинное… — прошептала я, чуя, как под кожей уже не просто кровь толкается, а живое пламя колобродит. Воздух меж нами отяжелел, как перед грозой великой. А ведьмак-то прижал крепче, вмял в сочную, духмятую коноплю, жаром обдает, ровно само солнце в зените. Взор с прищуром хищным, острый, как бритва востра, так смотрят те, кто сквозь семь завес кости видит. Хоть очи долу прячь. Но не успел он и слово вымолвить, как я резко выгнулась, будто лоза под ветром. Дернула за тесемки юбок своих, ткань затрещала, пуговицы костяные градом посыпались, разлетелись, как шрапнель, едва не выбив глаз ведьмаку, а он даже не поморщился. Замерло все. Воздух заискрился, вскипел озоном, и из-под накрахмаленного подола, с глухим хлопком, похожим на раскрытие девяти зонтиков, вырвалась сила моя ярая. Один, три, пять… Девять! Девять лисьих хвостов, рыже-золотых и роскошных разом взметнулись в небо, затмевая собой и конопляное поле, и заходящее солнце. Твердь подо мной не просто задрожала, она взвыла. Кокошник мой несчастный, бисером шитый да жемчугом украшенный, не выдержав такого напора, отлетел в сторону, рассыпая перламутровые капли в пыль, только бисер обиженно звякнул. Бегемот один глаз выставил. — Опять обновы справлять! — чихнул он едко. — От эдаких гляделок у меня скоро одурь чеширская случиться — сам в пыль сотрусь, одна лыба над полем повиснет. Ведьмак замер, и на секунду в его очах отразился чистый восторг охотника, что зверя достойного заприметил. А хвосты уже жили своей жизнью: один игриво щекотал нос Ярофанту, другой по-хозяйски обвил жезл его заповедный, а третий просто нагло стащил с него шляпу, лихо крутанув, нахлобучил на голову Бегемоту — носи, мол. Тот, даже глазом не моргнув, ровно адмирал в отставке, усы расправил и шляпу на одно ухо заломил, довольно зажмурился и промурчал: — Ну вот, теперь любо! А то «панталоны-кружавчики»… тьфу! Масштаб, размах нужен, удаль, экспрессия! — кот спрыгнул с кочки. — И сметану мне верни, ведьмак, я ж знал, что сработает. А кокошник подбери, пригодиться… будем в него бесам дань собирать. — Ну что? — шепчу вкрадчиво, очи на Ярофанта вскинула, щурюсь по-лисьи. — Пиздилопа я только для мытников прожорливых да бедолаг… Совладаешь ли теперь со мной? А бесы твои… —Ласково так, самым кончиком хвоста, его по щеке мазнула. — Пущай готовятся. У меня к ним подход особый. Поправил Ярофант воротник алого кафтана, да так осклабился, что у меня аж под хвостами обдало. — Хулицына, значит… — И имя мое на его губах медовухой терпкой вскипело. — В приличные терема нам вход заказан, зато в пекле за своих примут. А хвосты… — Он потянулся и смело схватил один из них за самый кончик, неспешно пропустил густой мех сквозь пальцы. — Расчесывать замучаемся, но, думаю, в хозяйстве пригодится. Пойдем, — глаза его потемнели, — а то мои бесы уже дыру в подкладе прогрызли, тебя дожидаючись. Истомились совсем. — Ярофант, ты бы кафтан застегнул, а то гонор выветривается, — шепнул кот и лукаво подмигнул. — Идите-идите, — проворчал вслед Бегемот, — а шляпу я себе забираю. Ничуть не смутившись, кот достал из-за пазухи маленький гребень и начал прихорашивать собственные бакенбарды, кокетливо глядючи в медяное око, отражающее его довольную харю. — Тебе, Ярофант, она теперь без надобности, а мне в ней мыслить удобнее. — Он ловко водрузил шляпу на макушку и поправил поля, которые тут же сползли ему на самый нос. — И не забудь, — наставительно поднял он лапу вверх, — у такой красы за каждым хвостом пригляд нужен, а то запутаешь судьбинушку в колтуны, вовек не расхлебаешь! Бегемот по-хозяйски прошелся вдоль межи, подбирая лапой укатившиеся крупные жемчужины от моего безвременно почившего кокошника. Бросал их внутрь шляпы, точно в копилку. Видать, на следующую кадушку сметаны копить надумал. — Хороший урожай сегодня выдался. Знатный.