Truth or Dare

В комнате было тихо, электронные часы показывали 23:37. Окно было открыто нараспашку, откуда залетал лёгкий весенний свежий воздух. Если прислушаться, то можно было услышать, как в конце улицы смеются и во все горло горланят какие-то непристойные песни. Но если закрыть окно, то в комнате станет невыносимо душно, даже вентилятор не спасёт. Двое друзей, Пак Хумин и Го Хёнтак, сидели на полу перед маленьким столиком, на котором стояло пиво и к нему закуски. Сегодня они отмечали третью стипендию Хёнтака. Отличнейший же повод, чтобы отметить. Хёнтак сидел, облокотившись спиной на диван с закрытыми глазами. Он очень устал за сегодня: было пять пар и три из них вели скучные профессора с монотонно-занудными голосами. Пиво, комфортная компания, в виде его друга, и бессмысленная болтовня весь вечер приятным теплым одеялом укутали его и забирали последние крупицы пребывания в сознании. — Готак, мне пиздец как скучно, — Хумин ткнул его в бедро пальцами ног. — Не говори, что вырубишься в такое детское время. — Что ты предлагаешь? Мы с тобой и так весь вечер говорили, можем и помолчать немного, — Хёнтак приоткрыл один глаз и посмотрел на друга. Тот выглядел до смешного по-детски надутым. Он был похож на собаку, которому не кинули мячик. Хёнтак ухмыльнулся. — Ты сейчас реально предлагаешь сидеть и молчать? — Хумин скривился. — Мне? Добровольно? — Тебе же было нормально пятнадцать минут назад замолчать, — лениво отозвался Хёнтак, снова прикрывая глаза. — Тогда я ещё надеялся, что ты не превратишься в овощ. — Жестоко. — Зато честно. С улицы снова донёсся чей-то крик, потом смех. Хумин покосился в сторону окна, потом обратно на друга. — Давай что-нибудь придумаем, — протянул он, чуть сползая по дивану ниже. — А то ты реально сейчас отрубишься, и я останусь тут один, как идиот. — Ты и так идиот, — тихо заметил Хёнтак. — Слушай, не зли меня, а. Я тебя сейчас ещё раз пну. — Попробуй, — даже не открывая глаз. Хумин прищурился, но пинать не стал. Вместо обещанного пинка он стащил подушку с дивана и стукнул ею Хёнтака по голове. После этого, под недовольное шипение друга, потянулся за телефоном, разблокировал, полистал что-то без особого интереса и вдруг усмехнулся. — О, слушай. Хёнтак лениво сел в нормальное положение, потирая голову: — Мм? — Мне сегодня реклама вылезала, — Хумин наклонил голову, читая. — «Правда или действие». — Что за…? — Да ладно тебе, там 18+. Зассыш выполнять задание — будешь пить. — Серьёзно? — в голосе Хёнтака появилась лёгкая неуверенность и сомнение: он итак уже изрядно расслабленный, дополнительная выпивка лишь накроет его с головой. — Ага. — Хумин хмыкнул и поиграл бровями. — Прямо обещают «неловко, весело и местами опасно». — Опасно? — Хёнтак посмотрел на него. — Звучит как что-то, что тебе понравится. — Конечно понравится. Особенно, если ты не сольёшься на первом же вопросе. — Я? — он чуть приподнял бровь. — Ты меня с кем-то путаешь. — Посмотрим, — улыбаясь сказал Хумин и уже скачивал игру. Пара секунд — и экран загорается ярче. — Ты что… пытаешься меня соблазнить? — Губы Хёнтака расползлись по лицу. — Да там максимум пару вопросов, — тот поправил волосы на затылке, задирая нос к верху. — С тобой всё-таки будет играть сам неповторимый Баку. — Ах, ты ублюдок, — засмеялся Хёнтак, бросая в него только что снятый с ноги носок. — Давай тогда поспорим? Кто первый сольется, тот и угощает обедом. Но чур не курочка!! — Готовь наличку. И чем тебя не устраивает курочка, засранец? Хёнтак лишь закатывает глаза. — Ну что, — Хумин устроился поудобнее, закинув ногу обратно. — Игрок Готак и игрок Баку зарегистрированы. Начинаем? — Давай, — спокойно, но взгляд уже внимательный. Хумин проводит пальцем по экрану. Крутится виртуальное колесо. Останавливается. Он читает и тихо фыркает. — Ну конечно. — Что там? Хумин поднимает взгляд на него, уголок губ дергается: — Правда. «Игрок Баку, скажи, что думаешь об игроке Готак, но обычно не говоришь вслух». Пауза. Хёнтак чуть наклоняет голову, прищуривается: — Это немного неловко. Мне нравится. — Тебе всегда нравится, когда кто-то может облажаться, — Хумин хмыкает. — А ты уже боишься? — Да щас, — он закатывает глаза. Потом смотрит прямо. Чуть дольше, чем нужно. И уже без шутки: — Иногда ты ведёшь себя так, будто тебе вообще всё можно. Тишина. Хёнтак не сразу отвечает, только уголок губ чуть дергается. — Иногда? — Сегодня, по ходу, точно, — еле слышно. Пауза зависает. Где-то на фоне снова смеются на улице. — Ладно, это реально неловко — Хумин первым отводит взгляд, фыркает. — Твоя очередь. Он снова нажимает. — Действие. «Скажи фразу, от которой игрок Баку замолчит хотя бы на пару секунд». Он поднимает взгляд. — Давай, удиви меня, — Баку лениво откидывается. Хёнтак чуть подаётся вперёд. Совсем немного. — Ты слишком внимательный для человека, которому «просто скучно». Пауза. Он замирает на секунду. Вторую секунду ждёт. Хёнтак молчит и смотрит. — И это всё? — Ты замолчал, — спокойно пожимает плечами. — Условие выполнено. — Ты хитрый засранец, — Хумин прищуривается и пихает друга в плечо. Но взгляд он не отводит. Игра только началась. Не дожидаясь пока Хумин нажмёт на кнопку, Хёнтак потянулся и нажал сам. — Что ты выбираешь? — локоть упёрся в бедро, от чего Хумин слегка начал ёрзать. — Правда. «Игрок Баку, какая твоя любимая песня?», — Хумин наклонился чуть в бок, чтобы удобнее было читать через плечо Хёнтака. — Та это же легко. Это Slumdunk. Он отвечает быстрее, чем тот успевает дочитать вопрос до конца. — Я польщён, что ты запоминаешь такую ерунду, — Хумин кладёт руки на сердце и слегка наклоняет голову, он выглядит так, будто сейчас завиляет хвостом, был бы он у него. — Это не ерунда. Хёнтаку хочется провалиться под землю, потому что слова снова вылетели раньше, чем он сообразил какой смысл вложил в них. А эта наглая морда сидит напротив и бесстыдно расплылась в самодовольной улыбке и даже не скрывается. Он стукнул по ноге Хумина причитая: — Что за херня, чувак? Почему у тебя такие лёгкие вопросы, а мне сейчас что — законы физики вспоминать? — Хёнтак выпаливает быстро, в надежде отвлечь внимание друга от того неловкого признания. Хумин давится со смеху, вызывая на себя ещё один сокрушительный удар, но теперь по животу подушкой. — Да ладно тебе, не ной. Кто виноват, что я настолько чертовски хорош, что даже игра на моей стороне? Хёнтак закатывает глаза. Но уголок губ всё равно дёргается. — Давай «правду». Хумин нажимает на кнопку, выскакивает вопрос и он читает вслух еле сдерживая смех: — «Правда ли вы знаете третий закон Ньютона?». Это единственный закон физики, который он знает. В своё время Шиын и Джунтэ задолбали с ним. Хумин запомнил только название закона, а саму суть к чёрту. — Что...? — Хёнтак тянется, чтобы прочитать вопрос. — Да шучу я, — он смеётся уже в открытую. — Придурок, — тот хочет забрать телефон, чтобы посмотреть вопрос, но Хумин уже зачитывает вслух: — «Что ты в последний раз хотел сказать игроку Баку, но не сказал?» Пауза. — Вчера. И Хумин сразу: — Я сказал «что», а не «когда». Хёнтак расстроен, что не прокатило, смотрит в глаза напротив, думает. — Да бред. — Не съезжай. Снова пауза. — Что ты иногда ведёшь себя так, будто... Он обрывает. — Ладно, забей, — он тянется к бутылке и делает глоток. — Пей, — разочарованно кивает Хумин. — Засчитано как слив. Он пристально смотрит, пока Хёнтак делает глоток. — Значит, обед за тобой. — Угу. Тишина, никто не двигается. Экран всё ещё светится между ними. — Крутим дальше. Только за слив выбираешь «действие», — Хумин медленно тянется к кнопке. Хёнтак смотрит на него секунду и не спорит. — «Игрок Готак делает массаж плеч игроку Баку, пока тот не остановит его». — Твою ж… Час от часу не легче, — возмущается Хёнтак, но встаёт и становится за спину Хумина. — А мне все нравится, — тот расплылся в улыбке, подставляясь под пальцы, указывая между лопаток, — и вот тут нажми сильнее. — Заткнись. — Сервис у вас так себе. Хёнтак с силой надавил на место, куда указал Хумин, вырывая у того шипение и нервный смешок. Парень задумался, пока разминал плечи Хумина. Он так сосредоточенно сжимал пальцами мышцы, что чувствовал, как те расслабляются. Хумин был в отличной форме: он полупрофессиональный баскетболист, играет за их факультет в разных турнирах, любит проводить время в спортзале. На самом деле Хумин чуть ли не звезда их потока, все девчонки пачками бегают за ним, чтобы он им то помог, то уделил им свое внимание, то зовут его на свидания. И Хумин как Хумин: он всем приветливо улыбается, всегда помогает, но Хёнтак ни разу не слышал от него, чтобы тот заходил с ними дальше, чем дружеские взаимоотношения. Хотя злые языки факультета судачили то тут, то там, что ни одна юбка, ни то, что под ней, не остались без внимания Пак Хумина. Хёнтак не знал наверняка, но он был уверен, что если что-то и было бы, то его лучший друг ему рассказал бы. Он так ушёл в свои размышления, что от плеч перешёл на массаж шеи и затылка. Из собственных раздумий его вырвал тихий полустон Хумина, который разомлел в его руках. Хёнтак как ошпаренный отскочил назад. — Может уже достаточно массажа? — Хотел бы я сказать, чтобы ты продолжал, но я такими темпами превращусь в лужицу, — Хумин повернулся лицом к Хёнтаку и открыл глаза. Они были поддернуты дымкой наслаждения, а теплая улыбка граничила с дерзкой ухмылкой. — Чтобы было честно, ты тоже выбирай следующее «действие», — Хёнтаку было немного неловко от такого вида друга, но так же это заставило его сердце сделать несколько нервных кувырков. — Как скажешь, неженка. Хёнтак подавился последним глотком пива и сжал банку в руке. — Захлопнись, придурок, и не называй меня так. — Ой-ой, я больше так не буду. Широкая улыбка и поднятые руки вверх, говорили о том, что он беззастенчиво издевается. Это бесило ещё больше. Хумин потянулся к кнопке и на экране появилось задание. Улыбка тут же слетела с его лица, а в глазах проскочило что-то, что Хёнтак не успел прочитать. — Что там? — “Игрок Баку на протяжении минуты должен дразнить игрока Готак недопоцелуем. Примечание: дотрагиваться любой частью тела запрещено”. В комнате повисла тягучая тишина. Никто из них не шевелился. Хёнтак смотрел во все глаза на Хумина, спрашивая, мол, ты серьезно будешь выполнять это задание? А Хумин смотрел на Хёнтака с выражением, это же всего лишь недопоцелуй, мы же не поцелуемся на самом деле. За окном снова громко засмеялись, а Хумин медленно пополз в сторону оцепеневшего Хёнтака. Он встал между разведенных ног и не прикасаясь к нему начал медленно склоняться к лицу. Руки пробивала мелкая дрожь, сердце громко стучало. Губы Хумина приблизились к губам Хёнтака, их дыхание переплеталось, а глаза неотрывно смотрели в глаза напротив. Время шло так быстро, но и так медленно. Хёнтак облизал пересохшие губы и его взгляд упал на губы Хумина. И он готов поклясться, что услышал, как у того сбилось дыхание. Хотелось сократить это расстояние и попробовать, узнать такие же мягкие губы Хумина, как они выглядят. Сработал таймер и оба парня моргнули, будто очнулись от оцепенения. — Я принесу ещё пива, — тихо сказал Хумин, обдавая горячим воздухом губы Хёнтака. И он резко вскочил, чтобы пойти на кухню. Им нужно привести мысли в порядок. Им нужно остыть. Ему нужно остыть и взять себя в руки, чёрт возьми. Хёнтак сидел неподвижно. Вроде бы такое невинное действие, а выбило почву из-под ног так, что он едва узнавал себя. Он вслушивался в звуки на кухне. Ему было интересно как себя чувствует Хумин, но пойти за ним не хватало духу. Он слышал как несколько раз открылась дверца холодильника. Тому потребовалось больше времени, чтобы закрыть её. Потом звук воды. Потом снова холодильник. Эта хаотичная какофония звуков успокаивала Хёнтака — значит, не он один нервничает, не у него одного это выбило дух. Хумин возвращается с пивом и ставит рядом банку для Хёнтака. Он мнется возле столика и садится чуть дальше, чем сидел до этого. Теперь они не соприкасаются коленями. Не смотрят друг на друга. Хёнтак всё это замечает, но ничего не говорит по этому поводу. — Долго ты. — Очередь была. Хёнтак смотрит на него. Нервный смешок просится наружу, но он всего лишь криво ухмыляется. — Угу. Тишина становится дольше и ещё более неловкой. Хумин нарушает её. Не смотрит прямо, в полуоборота: — Продолжаем или…? Хёнтак внимательно смотрит на него. Чтобы избежать неловкости в дальнейшем здравый смысл говорит, что стоит остановиться. Но ему интересно, ему хочется ещё, ему хочется больше провокации и больше смущенного Хумина. — Если ты не против, то мы можем продолжить. Хумин удивлён. Сильно. Но не показывает этого. Хёнтак не тот человек, который будет ввязываться в разные авантюры. Это прерогатива Хумина, это он всегда втягивает друга в различные приключения. Таким Хёнтака необычно видеть, но очень интересно что им движет и насколько далеко он готов пойти. Хумин тянется к телефону, пальцы все ещё пробивает дрожь. На экране выплывает задание. — «Игрок Готак должен…». Да вы, блин, издеваетесь. Хумин закатывает глаза и закрывает ладонью лицо. Он должен был догадаться, что после недопоцелуя дальнейшие задания будут на проверку его выдержки. Он поворачивает телефон экраном к Хёнтаку, чтобы тот прочитал сам и принял решение что с этим делать дальше. Но смотрит сквозь пальцы, потому что посмотреть прямо слишком страшно. — «Игрок Готак должен сымитировать интимную близость с игроком Баку», — тихо бормочет он продолжение вопроса. Хёнтак медленно переводит взгляд на Хумина. Тот убирает ладонь от лица и смотрит таким обжигающим взглядом, что внутри разливается жар. — Сольёшься? — тихо спрашивает Хумин, голос его хрипит. — Нет... Я не сольюсь. Они сидят не двигаясь и смотрят в глаза друг другу. Ни один не решается нарушить тишину. Хёнтак прочищает горло и медленно подаётся вперёд, чуть сдвигается ближе. Давая шанс, если что, передумать, потому что пойти в отказ у него уже не хватит ни смелости, ни желания. Хумин облокачивается на диван спиной. Его руки лежат на полу и палец нервно ковыряет пол. Хёнтак подобрался слишком близко и замер. Его колено упёрлось в бедро Хумина. И это, казалось бы, лёгкое действие выбило воздух из двоих. Вот оно. Всё реально. Они настолько близко друг к другу, что делят одно дыхание на двоих. Это опьяняло сильнее, чем весь алкоголь, который они пили за всю свою жизнь. Хёнтак останавливается на секунду, будто проверяет — можно ли дальше. Но никакого сопротивления нет, Хумин лишь смотрит своими невозможными глазами, словно мягко подталкивает к продолжению. Он сам не до конца понимает, в какой момент оказывается ближе. В следующий миг дистанции просто не остаётся. Сдвигается ещё ближе и почти сразу оказывается у него на бёдрах. Хёнтак сидит не двигаясь, положив руки на свои ноги. Ладони вспотели и он вытирает их об ткань шорт. Он ещё некоторое время смотрит в глаза Хумину, прежде чем отвести взгляд. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Красные пятна румянца окрасили уши, щеки и спустились к шее, груди. Дыхание застряло в горле, там же и был слышен стук сердца. Его накрывает волной тошнотворного волнения. Но вдруг теплое прикосновение к сжатому кулаку вырывает его из погружения в себя. — Тебе не нужно ничего доказывать, Готак, — Хумин изображает что-то наподобие улыбки, но его глаза лихорадочно блестят. — Нет… И Хёнтаку так многое хочется объяснить это свое «нет». Нет, он ничего не доказывает. Нет, похоже, что он уже не играет. Нет, он правда хочет это сделать, но ему страшно. Желание и страх настолько держатся друг за друга, что его начинает пробивать дрожь чуть сильнее. Вдруг они все испортят? И все года, что они дружили пойдут прахом. Самое ужасное — он знает, что Хумин попытается сделать вид, будто ничего не было. Но та неловкость, которая может возникнуть между ними — она будет настолько реальной, что можно будет потрогать пальцами. Он будет не его лучшим другом, не его Баку. Это будет маска. — Тогда расслабься. Это же я. Всё тот же. Ты же меня знаешь, — на губах Хумина появляется тёплая, почти успокаивающая улыбка. Она была настолько осязаемой, что внутри Хёнтака зародилось новое зёрнышко — надежда. Не разрывая взгляда, Хумин берёт его руки и ведёт их к своим плечам. — Я же говорил сегодня, — его дыхание сбивается на каждом слове, — что тебе всё можно. Я не шутил. — Я знаю. Хёнтак не двигается ещё секунду. Слишком долго. А потом всё-таки подаётся вперёд. Он замечает, как пальцы Хумина сжались на полу. Как его глаза стали темными, будто зрачки почти стёрли цвет. Хёнтак перемещает немного руку, зарываясь пальцами в волосы на затылке и делает ещё одно неуверенное движение, словно молчаливо спрашивая можно ли? Хумин резко выдыхает, перемещая ладони на бёдра. Хёнтаку кажется, что всё не реально, что он снова в своих фантазиях. Он тянется к лицу Хумина, продолжая тот недопоцелуй и двигается ближе уже немного увереннее, и это только сильнее его подталкивает. Хватка на его бедрах становится ощутимее. Дыхание обрывистое, обжигающее кожу, заполняет комнату. Хочется больше, ближе, теснее. Хёнтак прогибается в спине немного сильнее. Приятная дрожь проходится по всему телу и он закусывает губу. Второй волной его накрывает от реакции Хумина. Его глаза блестят, красный румянец затопил лицо и шею. А губы влажные и из них вылетают такие желанные вздохи, что заставляет огненный узел внизу живота закручиваться сильнее. Руки Хумина лёгкой дрожью двинулись по бедрам, вызывая строй мурашек от кончиков пальцев до макушки. Он положил ладони на ягодицы, мягко направляя движения, не давая остановиться либо сбить темп. Хёнтак прикусил губу сильнее и всхлипнул. Хумин срывается первым. Он одной рукой крепко сжал ягодицу, а другой рукой притянул к себе, увлекая в поцелуй. Не осторожный. Не пробуя. Слишком сразу. Хёнтак не успевает вдохнуть — только сбивается, цепляясь за него сильнее. Губы горячие, настойчивые, не оставляют ни секунды подумать. Он прикусывает чуть сильнее, чем нужно, и Хёнтак срывается на тихий звук, сам не замечая этого. И этого хватает. Всё дальше ломается окончательно — дыхание, темп, границы. Остаётся только ощущение, что его держат слишком близко и не собираются отпускать. Движения стали быстрее, хаотичнее, резче. Хёнтак сбивается, теряясь в ощущениях, в этой близости, в этом слишком настоящем. И вдруг ловит себя на мысли, что не хочет, чтобы это заканчивалось. Они разорвали поцелуй и Хёнтак вцепился в волосы Хумина, пока тот прикусывал шею, нежную кожу за ухом, а потом зализывал языком, словно извиняясь. Он издал первый протяжный стон, когда точечно проехался по эрекции Хумина своей. Это будто вырвало из него душу. — Готак... — сбивается, словно сам не понимает, как сформулировать. — Готак, я хочу тебя. Пауза. Слишком короткая, но ощущается вечностью. Его пальцы сжимаются сильнее, но он всё равно замирает. — Можно? Можно мне... — запуская руку под футболку тихо шепчет. — Скажи, что можно. Горячие ладони были везде, от них кожа Хёнтака горела ещё сильнее. — Если остановишься сейчас... — он сбивается, будто сам пугается своих слов. — …я не уверен, что смогу потом. Пауза. Он поднимает взгляд. — Так что не останавливайся. Хумин замирает. Всего на мгновение, но его хватает, чтобы всё сказанное осело между ними. Он смотрит на Хёнтака так, будто пытается убедиться, что не ослышался. Что это правда. Что то, что сейчас — не игра. Пальцы на его бёдрах сжимаются сильнее. — Понял, — тихо, почти хрипло. И это звучит совсем не как ответ. Он тянется ближе — медленно, уже без прежней показной лёгкости. Почти осторожно. Но только в начале. Потому что стоит им снова сократить это расстояние — и всё, что ещё держалось, срывается окончательно. Хумин больше не отступает. Не дразнит. Не проверяет. Просто притягивает его к себе так, будто иначе уже нельзя. Где-то сбоку продолжает мигать экран телефона. Таймер давно прошёл, но никто из них даже не смотрит туда. Это больше не игра. В этот раз они целуются немного жёстче, сталкиваясь зубами, хватаясь друг за друга руками. Хумин прижимает к себе ближе, чтобы тот почувствовал как крепко у него стоит, как подтверждение слов ранее сказанных. А Хёнтак стонет в губы, начиная толкаться навстречу сильнее, снова и снова. Хумин резко выдыхает, когда чувствует ответ. Сильнее сжимает пальцы, будто пытается удержать его ближе, чем это вообще возможно. Поцелуй сбивается — уже не ровный, не выверенный, а рваный, жадный. Хёнтак цепляется за него крепче, теряясь в этом ритме, в ощущениях, которые накрывают слишком быстро. Кажется, что воздуха не хватает. Но отстраниться — ещё хуже. Хумин ведет горячими ладонями по спине, от чего хочется прижаться ещё ближе, ещё плотнее, чтобы чувствовать кожу кожей. Хёнтак хватает его за футболку и тянет вверх. Тот проделывает то же самое. И наконец-то этот долгожданный контакт, который выбивает весь воздух, а кожа полыхает в местах соприкосновения. Руки Хумина снова движутся на спине Хёнтака, спускаясь к пояснице. Длинные пальцы замерли у резинки шорт, нежно поглаживая шов. Хёнтак замер, ощущая как волнение разгоняется по телу, сосредотачиваясь покалыванием в местах, где скользили пальцы. Хумин заметил секундную заминку и чтобы успокоить его и свое сердце, которое вот-вот выпрыгнет, начал целовать голые ключицы. Одно движения и пару пальцев подлезли под резинку шорт и нижнего белья. Хёнтак чуть приподнялся, перемещая вес на руки, лежащие на груди Хумина, давая больше пространства для движений. Он низко и тихо задышал. Хумина накрыло от осознания, насколько сильно тот ему открылся. Он слегка прикусил плечо и продвинул руки дальше, сминая пальцами упругие мышцы. Низкий стон пронзил тишину в комнате. — Хорошо... — бормотание в шею, потом влажный поцелуй, — мне так чертовски хорошо, Хёнтак. Его имя оседает где-то под кожей — горячо, почти болезненно. Хумин редко зовёт его так. Обычно — «Готак», легко, привычно, почти играючи. Но сейчас это звучит иначе. Срывающимся шёпотом. Слишком близко. И от этого внутри скручивает сильнее. Хочется услышать это снова так же сбито, на выдохе, почти всхлипывая. Движения становятся настойчивее, уже не такими осторожными. И с каждым разом сильнее накатывает это чувство — плотное, горячее, от которого невозможно ни отстраниться, ни замедлиться. Хёнтак двигается всё увереннее, и с каждым движением прижимается сильнее — так, что у Хумина сбивается дыхание. Это ощущается слишком ясно, слишком возбуждающе, заставляя его невольно податься навстречу. Хёнтак чувствует под собой твердый член Хумина. Каждое движение по нему отдаётся ниже тяжёлым, тянущим ощущением, заставляя пальцы на ягодицах сжиматься сильнее. Он сбивается с ритма всего на мгновение, будто что-то решая для себя. Потом тянется в сторону, почти вслепую, находит смазку и презервативы в тумбочке, не отпуская Хумина дольше, чем на секунду. Тот смотрит нечитаемым взглядом, но на мгновение проскакивает, будто из глубин, волна желания. Они снова тянутся друг к другу, и в какой-то момент одежда становится лишней — мешающей, раздражающей. Ткань цепляется, сбивается, но никто уже не пытается действовать аккуратно. Остальное они снимают почти не глядя, больше мешая друг другу, чем помогая. Звук открываемой баночки, отзывается по всему телу дрожью — приятной и волнительной. Хёнтак прижимается ближе, ищет больше контакта для своего изнывающего органа. От трения его член рисует на животе Хумина влажные дорожки. Хумин раскатывает смазку между пальцев и нерешительно тянется рукой назад. Он замирает на секунду, будто не до конца уверен в своих действиях и смотрит в глаза с лёгкой робостью, но в то же время и с сокрушительной уверенностью. Палец входит легче, чем Хумин себе представлял. Он свободно двигается вперёд, не встречая никакого сопротивления стенок. Хёнтак закусывает губу и подаётся немного назад. Его бьёт мелкая дрожь. — Всё нормально? Хёнтак выдыхает, коротко кивает. — Добавь... Добавь ещё один, — тихо, а потом добавляет, — я сегодня растянул. Смущение накрывает его с головой и он утыкается носом Хумину в изгиб шеи. А тот под ним замер. — Сегодня? Снова кивок. — Угу. Хумин добавляет второй палец, чуть резче, чуть быстрее, чем в первый раз. Хёнтак ахает и снова подаётся бедрами назад. Пальцы двигаются в жаркой тесноте растягивая, сгибаясь, пытаясь найти ту точку, о которой как-то читал Хумин. Хёнтак что-то бессвязно бормочет, цепляясь за шею, насаживаясь по самые костяшки. И его резко выгибает назад. Он вцепился в кожу короткими ногтями, плотно зажмуривая глаза. Вот оно. Хумин надавливает на то место ещё, и ещё, и ещё, наблюдая, как Хёнтак откидывается назад, чтобы попытаться продвинуть пальцы ещё глубже. Розовый язык влажно облизывает пересохшие губы, с которых слетают короткие вздохи. — Я готов... Пожалуйста... пожалуйста... У Хумина волна наслаждения сокрушительным потоком прошлась от затылка по позвоночнику, отдавая острыми спазмом в район паха. Он трясущимися пальцами раскатал защиту на члене. Хёнтак смотрел расфокусированным взглядом, его руки сжимали плечи с каждым разом всё нетерпеливее. Хумин притянул его к себе. Поцелуй сбивается почти сразу — становится горячим, влажным с рваным дыханием, которое они делят на двоих. Губы скользят жадно, цепляются, иногда сталкиваются слишком резко, но никто не пытается замедлиться. Они будто не успевают друг за другом, за этим жаром, за дыханием, за тем, как тянет ближе с каждой секундой. И от этого поцелуй только сильнее кружит голову. Хёнтак приподнимает бедра, заводит руку назад и приставляет головку. Его начинает трясти — ощущений слишком много: горячий рот, сбивчивое дыхание сверху, и медленная, тянущая тяжесть внизу, которая не даёт сосредоточиться ни на чём одном. Он медленно садится, вбирая в себя глубже, срывая губами протяжное шипение Хумина. Его пальцы сдавливают бока так, будто удерживают — то ли себя, чтобы одним рывком не двинуться вверх, то ли Хёнтака. Внутри всё горит, это больнее, чем предпологал себе Хёнтак, но эта боль граничит с наслаждением, потому что это Хумин. Потому что тот гладит по груди, плечам и животу, шепчет что-то успокаивающее в губы. Потому что это его Хумин, он сейчас здесь, рядом с ним. Хумин в нём. Последнее бьёт по созданию горячей плетью и Хёнтак садится до основания. Он упирается лбом в лоб Хумина и тяжело дышит. — В тебе так горячо... так тесно, боже, — тот шепчет в щеку. Его рука опускается ниже, и сжатые пальцы медленно начинают двигаться. Хёнтак больно закусывает губу — это хоть как-то помогает не сорваться в первые же секунды. Он отвечает осторожно, почти сдержанно, сначала едва заметно двигаясь навстречу, будто проверяя, выдержит ли. Но тело предаёт быстрее: хочется и ближе, и сильнее — насадиться глубже, толкнуться в его ладонь. Он держится. Пока ещё держится, не давая себе окончательно сорваться. — О чем ты думал? Неожиданный вопрос Хумина почти вырывает Хёнтака в реальность. — Ммм? — О чем ты думал... сегодня? — Голос у Хумина ниже, чем обычно. Хёнтак только качает головой. Дыхание сбивается, слова застревают где-то внутри. Хумин убирает пальцы, кладёт ладони на его поясницу и мягко, но настойчиво останавливает. Движения обрываются — и это ощущается слишком резко. Хёнтак дёргается, невольно подаётся вперёд, пытаясь вернуть это ощущение. — Не… — он сбивается, даже не договаривая. — Так о чём? — тихо, почти в самое ухо. Хёнтак сжимает пальцы у него на плечах, будто это единственное, за что можно держаться. Его захлёстывает смущение и он прячет лицо изгибе шеи Хумина. — О тебе… — он выдыхает это почти неслышно, запинаясь, — я думал... о тебе. Хумин замирает всего на мгновение, как будто это признание задело глубже, чем он ожидал. — Обо мне?.. — Голос тише, почти хриплый. И он откидывается назад, уже не давая Хёнтаку спрятаться. Тот весь в красных пятнах румянца, его губы и глаза блестят, а между бровей залегла складка — он всё ещё пытался вернуть то ощущение скольжения внутри. Хумин мелко двинул бедрами вверх. Не торопясь — движения остаются медленными, нарочно тянущимися. — Скажи как… Хёнтак замирает. На секунду кажется, что он снова уйдёт — спрячет лицо, отшутится, как делал раньше. Но пальцы на его талии только сильнее сжимаются. Дыхание сбивается окончательно. — Я… Он запинается, зажмуривается, будто сказать это вслух — сложнее, чем всё, что было до. — Я представлял, как ты… Голос почти срывается, становится тише, ниже. Он утыкается лбом ему в плечо, не выдерживая взгляда, но не замолкает. — Как ты смотришь… Пауза. Короткая, рваная. — Как сейчас… Его ведёт от собственных слов, от того, насколько это звучит откровенно. Пальцы дрожат, дыхание сбивается на каждом вдохе. — И… — Он срывается, тихо, почти беспомощно: — чёрт… не заставляй меня это говорить… Но не отстраняется. Наоборот — тянется ближе сам, будто этим уже сказал больше, чем хотел. Хумин не отвечает сразу. Только чуть ближе наклоняется, почти касаясь губами его виска. — Тогда смотри на меня… Тихо, почти на выдохе. Не приказ — что-то другое. Он ждёт всего секунду, ловя его взгляд, не давая снова спрятаться. — Я здесь. Эти слова не успокаивают — наоборот. Как будто окончательно снимают последний стоп. Хёнтак смотрит на него и уже не может отвести взгляд. Что-то внутри срывается. Он подаётся вперёд первым, резко, почти нетерпеливо, будто боится, что если замедлится, снова начнёт думать. Поцелуй выходит другим — не осторожным, не сбитым, а жадным, требовательным, с тем же горячим дыханием, которое только сильнее кружит голову. Хёнтак цепляется за него крепче, и вместе с этим меняется всё остальное — движения становятся глубже, откровеннее, без прежней попытки сдержаться. Его ведёт окончательно. И в этот раз он даже не пытается остановиться. Ритм сбивается почти сразу, становится глубже, ощутимее. Хумин резко втягивает воздух, потому что это уже не просто близость — этот жар, тяжесть, от которой сводит внутри. Он чувствует срыв сразу. Как только Хёнтак перестаёт сдерживаться — отвечает тем же. Резче. Ближе. Будто именно этого и ждал. Он выдыхает ему в губы — коротко, рвано, и перехватывает поцелуй, уже не давая отстраниться ни на секунду. Пальцы на его теле сжимаются сильнее, удерживая, направляя, не позволяя снова замедлиться. Хумин облизывает влажную шею, прикусывая кожу и та сразу же расцветает алыми бутонами. Он хватает ягодицы Хёнтака и сжимает их. Стон слетает с розовых приоткрытых губ. Когда поднимает свои бедра, Хумин резко тянет Хёнтака вниз — ещё глубже, ещё резче, ещё такого растрепанного и дезориентированного в эмоциях Хёнтака. — Вот так… — Почти шёпотом, но в голосе сквозит что-то тёмное, довольное. — Не сдерживайся. И сам тут же показывает это — движением, близостью, тем, как притягивает ещё сильнее. Теперь уже он задаёт ритм. И не даёт Хёнтаку потеряться окончательно — только глубже втягивает в это состояние. А тот хватает одной рукой за волосы Хумина так, словно тонет. Второй рукой он все еще держит его плечо, давит, царапает короткими ногтями, уже не может себя контролировать. Хёнтака пробивает от этого почти сразу. От того, как Хумин перехватывает, как не даёт сбиться, как будто чувствует его лучше, чем он сам. Он рвано выдыхает ему в губы, пальцы сжимаются сильнее, почти до боли, как будто иначе не удержаться. — Хумин… Имя срывается само, глухо, сдавленно, и в нём больше, чем он хотел показать. Его ведёт окончательно — от этого темпа, от этой близости, от того, как его не отпускают. Он пытается поймать дыхание, но выходит только ещё ближе прижаться, ещё сильнее податься навстречу. — Я… Сбивается, не договаривает, потому что уже не до слов, в голове звенит от медленно подкатывающего оргазма. Хумин замирает на долю секунды. Просто от того, как это звучит — его имя, срывающееся, сдавленное, слишком настоящее. Он выдыхает резче, будто это прошивает его глубже, чем всё до. — Ещё раз… Тише, но с каким-то новым напряжением в голосе. Хумин чуть отстраняется, ровно настолько, чтобы поймать его взгляд, не выпуская из рук. — Скажи ещё раз. И в этом уже нет ни игры, ни поддразнивания — только желание услышать. Пальцы сжимаются сильнее, притягивая обратно, не давая уйти в движение. — Мне нужно это услышать. Хёнтак недовольно жмурится из-за замедления ритма, но слегка замирает от этих слов. Будто его поймали — не за движение, не за дыхание, а за что-то гораздо глубже. Пальцы сжимаются сильнее, он на секунду отворачивается, будто это правда слишком. — Перестань… Тихо, почти ломаясь, но без настоящего отказа. Его ведёт от этого не меньше, чем от всего остального. Он делает короткий вдох, снова смотрит на него — и в этом взгляде уже нет защиты. — Хумин… Теперь это звучит иначе. Глубже. Срывом. Будто он не просто произносит имя, а отдаётся вместе с ним. Он тянется ближе сам, почти теряясь в этом взгляде, в контакте, и уже не пытается остановиться. Хумин не даёт ему отстраниться. Как только имя срывается снова — притягивает ближе, почти резко, будто сам уже не может выдержать этой паузы. Он выдыхает ему в губы, сбито, горячо, и больше не замедляется. Он вбивается так отчаянно, глубоко и так необходимо. Всё, что было до — осторожность на грани, попытки держаться — исчезает. Остаётся только близость, жар, и ощущение, что остановиться уже невозможно. Хёнтак теряется в этом окончательно — в том, как его держат, как не дают сбиться, как будто читают каждое движение наперёд. Он цепляется сильнее, дышит рвано, и уже не пытается контролировать ни себя, ни происходящее. Мир сужается до ощущений. До чужого дыхания. До рук, которые не отпускают. И до этого момента — в котором они оба уже не возвращаются назад. Волна неистового жара проходит по позвоночнику, концентрируясь внизу живота. Хёнтак на грани. И где-то там он думает о том, чтобы прикоснуться к собственному члену, но все что он сейчас может — кусать свои губы и цепляться ещё сильнее за плечи Хумина. Его мгновенно бросает в ещё больший жар, потому что чужая рука начинает дрочить ему в такт движениям. И это настолько яркое ощущение, что под веками вспыхивают белые пятна. Хёнтак подается вперед, обхватывая Хумина за шею руками и целует. Это скорее просто облизывание губ и языка, чем поцелуй. Потому что Хёнтак окончательно растворился в ощущениях, их слишком много. Член трётся в кулаке Хумина и об его живот, приближая волну оргазма. Хёнтак слизывает с губ слова, какое-то бормотание похожее на призыв кончить. Шлепки от соприкасающихся тел, звуки влажного поцелуя. Всё это ярким пожаром выжигает любые мысли. Движения стали такими хаотичными и размашистыми, что Хумин все понимает и прижимает ещё крепче и ближе к себе содрагающееся тело в предоргазме. Он стонет в открытый рот Хёнтака, пуская новые волны по телу. — Блятьблятьблять… Хёнтака выгибает, он кончает на живот и в руку Хумину, а тот целует его сквозь оргазм, выхватывая стоны и беспорядочные движения языком. Он обессиленно обвивает руками за шею Хумина, осыпая мелкими поцелуями изгиб плеча, ключицы и кадык. Хумин никогда не подозревал, что самый яркий оргазм он получит, взявшись за ягодицы Хёнтака и насаживая его на себя, пока тот сильно сжимается вокруг него. Они не двигаются сразу. Слишком тихо после всего, что только что было. Хумин всё ещё держит его, но уже иначе — не требовательно, а почти удерживающе, будто боится отпустить слишком резко. Хёнтак выдыхает глубже, утыкаясь куда-то ближе, пряча лицо, как будто в этом есть спасение. Сердце всё ещё стучит не в ритм, но постепенно замедляется. — Чёрт… Это звучит почти тихо, без злости — скорее как попытка вернуть себе голову. Хёнтак прячет лицо сильнее, будто запоздало осознаёт всё сразу. Хумин коротко усмехается, но без привычной колкости. — Поздно смущаться. И в этом нет давления, только факт. Они ещё несколько секунд просто дышат рядом, как будто проверяя, что всё это действительно произошло. Где-то негромко падает забытая мысль, звук, движение — реальность медленно возвращается по кусочкам. Хумин проводит ладонью по его спине — уже медленнее, почти рассеянно. Хёнтак ловит это движение, как якорь. — А говорил, что я тебя соблазнять собрался, — Хумин первым нарушает молчание. Голос мягкий, будто не он только что срывался на хрип. — Ай, заткнись, — лениво парирует Хёнтак. — Я не планировал ничего такого делать с тобой сегодня. — Хорошо, что у меня всё схвачено. На второй заход игры или сразу перейдём к самому интересному заданию? Хёнтак выпрямляется, чтобы посмотреть на него, но Хумин только шире улыбается и подмигивает. Осознание сказанного приходит мгновенно. — Ах, ты хитрый… — Хёнтак не успевает договорить, Хумин смеётся и увлекает его в поцелуй. — А я вот планировал давно… — заговорщиски добавляет он, утыкаясь носом в его плечо. — Просто сегодня ты перестал уворачиваться.