Две Мясорубки — Один Фарш

Разорвало тишь неспешно,

Щёлкнул затвор небрежно.

Автомат мне подвластен,

А под дулом человек несчастен!

      Полицейский участок, охваченный пламенем, стоял на одной из безликих улочек, погруженной в ночную тьму. Огонь бушевал внутри с каким-то живым упорством: густые языки пламени вырывались из выбитых оконных проёмов, лизали почерневшие стены, слизывая с них обои вместе с прилипшими к штукатурке клочьями плоти.       Из главного входа, изрыгая клубы едкого дыма, показалась высокая мужская фигура. Он медленно, с усилием волочил за собой длинноствольную винтовку. Приклад оружия, скользя по земле, чертил в лужах загустевшей крови рваные, неглубокие борозды, перемешивая тёмно-алую жидкость с хрустящим под ногами битым стеклом и мелкими, острыми осколками зубов.       Мужчина вышел на крыльцо и на мгновение замер, чтобы перешагнуть через распростёртое тело женщины в изорванной полицейской форме. От её головы осталось лишь бесформенное месиво: кровавая масса, в которой, словно сломанные зубы в воспалённой десне, беспорядочно торчали белые обломки черепа. Мужчина холодно скользнул взглядом по этому зрелищу, сплюнул сквозь стиснутые зубы прямо на окровавленные ступени. Где-то в глубине пылающего здания ещё слышался прерывистый, булькающий хрип. Должно быть, подавал признаки жизни полицейский, в чью грудь был с силой вмонтирован сорванный пожарный шланг. Но на этот звук уже не стоило обращать внимания. Ни на что не стоило.       Единственное, что имело значение сейчас, так это продолжать движение. Стряхнув с себя оцепенение, убийца спустился с крыльца и зашагал по пустынной улице, на ходу ловко перезаряжая винтовку, щёлкая затвором с привычной, отработанной до автоматизма точностью.       Его шаги привели его к знакомой витрине небольшого магазинчика, где тусклый свет уличного фонаря отражался в потрескавшемся стекле. Здесь жила и работала его мать. Без лишних раздумий тот резко пнул дверь, и та, с треском сорвавшись с петлей, распахнулась внутрь. Внутри на грязном кафельном полу извивалась в предсмертных судорогах жирнючая старуха. К её расползшейся кофте прилипла маленькая, окоченевшая кошка, из пасти которой тонкой струйкой сочился ихор. Уловив движение, старуха с трудом повернула голову. Мутные глаза, застланные болью, узнали вошедшего — своего сына, что сжимал в руках винтовку.       — Люк... — выдохнула она, и в этом хрипе слышалась последняя, отчаянная мольба. — Прошу...       Но Люк лишь нахмурился, и эмоция потерялась в прядях его длинных, сальных волос, спадающих на лицо. Ни слова не ответив, он резко, почти не целясь, вскинул ствол и нажал на спуск. Глухой выстрел оглушительно прокатился по тесному помещению. Тело матери дёрнулось и тяжело рухнуло на пол, в последней судороге испражнившись.       Окоченевшая кошка откатилась в сторону, к потёртому пластиковому бейджику с надписью "Браун". О, да сынишка Люк Браун только что убил свою мамашу. Смешно! А она теперь лежала бездыханным грузом в зловонной луже, состоящей из кошачьего ихора, собственной тёмной крови и мочи.

А нужна ты мне?

Умрёшь быстро, во сне.

Признай, ужасна ты была!

Кошка как и сын сгнила.

      Люк переступил через тело своей мамки. Подошва чавкнула, уходя в размякшее месиво брюшины. Он даже не взглянул. Лишь направился вниз, в погреб, а там из темноты тянуло сырой землёй и железом, и откуда доносились влажные, хлюпающие звуки. Шлепки. Всхлипы. И низкое, горловое мычание, которое не могло принадлежать добровольному участнику.       Ступени скрипели под весом. Лампочка на скрученном проводе раскачивалась, вырывая из мрака мокрые стены, и фигуру мужчины, стоящего перед столом. Чуть ниже. На пять-десять сантиметров. Не важно. Важно то, что было на столе. О блять! Женщина. Беременная и всё ещё живая. Её живот вздулся до состояния готового лопнуть пузыря, кожа сине-багровая, с проступающими венами толщиной в палец. Руки прибиты гвоздями к столу сквозь ладони. Гвоздями ржавыми, с заусенцами, вгонявшимися явно не одним ударом, потому что вокруг гвоздей запеклась кровь, перемешиваясь со следами более свежей жижи, когда женщина дёргалась и рвала мясо. Ноги разведены и прикручены проволокой к ножкам стола, врезающейся в лодыжки до кости.       Бабень не кричала. Шипела сквозь сжатые зубы, с которых свисали длинные нити тягучей слюны. Глаза закатились, белки пронизаны лопнувшими сосудами. Из носа текла тёмная, густая сукровица, застывая на верхней губе.       Штаны незнакомца спущены до колен, грязные, в пятнах. Его бёдра двигались вперёд, вбиваясь между разведённых ног женщины, и с каждым толчком из неё вырывался мокрый, шлёпающий звук, слииииишком влажный для обычного акта. Потому что внутри уже было не сухо. Там было слишком много жидкости. Кровь? Околоплодные воды? Гной? Мужчине было всё равно. Он не раздевался полностью. Только расстегнул ширинку, вытащил член — грязный, не мытый, покрытый тёмными волосами, с утолщением у основания, и вошёл. Сразу. Но женщина была настолько изодрана изнутри... То ли предыдущими действиями, то ли тем, что росло в ней, — что сопротивление было минимальным. Плоть просто раздвигалась, мокрая, горячая, неестественно рыхлая, как гнилое мясо.       Незнакомец двигался без спешки. Каждый толчок до упора, тазом вдавливаясь в её промежность, где кожа была стёрта до мяса, мокрого, блестящего. С каждым толчком живот женщины колыхался, тугой, переполненный, и внутри него что-то двигалось в ответ. Плод. Тот, кого она носила. Он шевелился, реагируя на давление, на то, как член насильника упирался в стенки влагалища, продавливая их в сторону матки. Женщина мычала. Глухо, низко, с бульканьем потому, что её рот наполнялся слюной и кровью из разбитых дёсен. Незнакомец молчал. Только дыхание. До изнеможения тяжёлое, через рот, и влажные шлепки, когда яйца мужика ударялись по её заднему проходу, вымазанному в чём-то тёмном и липком.       Потом он замедлился, оглядел свою работу...       Вновь ускорился. Живот женщины дёрнулся — сильный удар изнутри. Плод бился. Кожа на животе пошла волнами, и в одном месте треснула. Тонкая струйка жёлто-зелёной жидкости потекла по багровой поверхности.       Незнакомец засмеялся. Тихо. И ускорил темп в разы.       Он входил резче, жёстче, так что стол скрипел и сдвигался по полу, оставляя тёмные полосы на цементе. Женщина захрипела. Её тело выгнулось, гвозди в ладонях провернулись, раздирая дыры в мясе, и на стол брызнула тёмная кровь. Незнакомец замер на секунду. Вытащил член наполовину. И посмотрел вниз. На то, что вытекало из неё.       Оттуда, где его член раздвигал её плоть, наружу сочилось что-то. Там была густая, мутная слизь с белыми хлопьями, будто тухлое молоко, смешанное с гноем или как сухой завтрак с молоком, который мы все жрём перед рутиной.       По стенкам влагалища, видимым при каждом выходе, тянулись жёлтые нити — разрывы старой ткани, не заживающие, пульсирующие.       — Красиво для самки Гостя, — процедил он.       И вошёл обратно. Резко. До конца. Женщина издала звук — нечто среднее между всхлипом и рыганием — и из её влагалища выплеснулась струя тёплой, мутной жидкости, смешанной с мелкими тёмными сгустками. Она облила его бёдра, капая на пол с мокрым ПЛЮХ.       Незнакомец не остановился. Он кончил внутрь. Его тело напряглось, бёдра прижались к её промежности вплотную, и он замер так на несколько секунд, прижимаясь лобком к её разодранной плоти. Спазмы внутри. Глубоко. Женщина замерла тоже: её рот открылся, но звука не было, только беззвучный крик, и из уголков глаз потекли слёзы, смешанные с кровью.       Когда он вышел, из неё вылилось... Густая, тёплая смесь, сборная солянка: сперма, кровь, гной, околоплодные воды, сгустки эндометрия, куски разорванной ткани. Всё это шлёпнулось на пол, образовав лужу, в которой плавали мелкие белые ошмётки.       Незнакомец встал. Член его был вымазан от основания до головки. Он не вытер. Дёрнул штаны вверх, застегнул ширинку, и поднял голову к столу, оторвавшись взглядом от сея пиздеца на полу.       Женщина лежала с открытым ртом. Из него текла струйка слюны пополам с кровью. Живот всё ещё двигался — плод внутри шевелился, живой, несмотря ни на что. Несмотря на то, что его мать только что использовали как мясную куклу.       Тот взял нож.       Он вонзил лезвие в её живот. Вертикально. От грудины до лобка. Кожа расходилась с влажным хрустом, и наружу, из разреза, хлынуло всё то же — мутная жидкость, тёплая, пахнущая кислым молоком. Женщина зашипела громче, но уже тише. У неё почти не осталось сил. Незнакомец запустил руку внутрь. По локоть. Шарил, двигая пальцами с хлюпаньем, выискивая. И нашёл. Он вырвал плод.       Существо размером с крупную кошку, с полупрозрачной головой, сквозь которую просвечивали извилины серого мозга, с четырьмя конечностями, сгибающимися не в те стороны, с хитиновыми шипами на пальцах. Плод дёргался, шипел, из его ротовой щели сочилась чёрная слизь.

Не мёртв, не жив твой плод,

Выглядит, как дохлый кот!

Разбежимся лишь настанет утро,

Плачет по тебе твой хутор.

      Незнакомец поднял плод над головой. Из разорванной пуповины — толстой, похожей на варёную кишку — всё ещё сочилась густая жидкость цвета грязного шоколада, капая ему на лицо. Он не моргал. Он смотрел на добычу с чем-то, что можно было принять за умиление, если бы не обстоятельства.       — Ну здравствуй, — прошептал он, бережно, почти нежно прижимая извивающееся существо к груди. — Здравствуй, дорогой.       Плод дёргался. Его шипастые пальцы царапали грудь незнакомца, оставляя на грязной ткани тонкие полосы. Из ротовой щели сочилась чёрная слизь, и он издавал тонкий, писклявый звук — не то плач, не то шипение.       — Тише-тише, — заговорил незнакомец, раскачивая его, как младенца. — Папа здесь. Папа теперь с тобой.       Он повернулся к столу, где лежала женщина. Её грудь всё ещё вздымалась — редко, с клокотом, а из распоротого живота медленно вываливались кишки, синюшные, скользкие, сворачивающиеся в мокрые кольца. Она не могла говорить. Только смотрела. Сквозь закатившиеся глаза, сквозь боль, сквозь всё — она смотрела на того, кто держал её дитя.       — Посмотри, — сказал незнакомец, наклоняясь к её лицу. Он поднёс плод так близко, что слизь с его ротовой щели капала женщине на щёки. — Посмотри, какой красивый. Весь в меня.       Мужчина улыбнулся. Широко. Зубы белые с кровоточащими дёснами.       Женщина зашипела. Слабо. Беспомощно. Из её рта вырвался кровавый пузырь, лопнувший на губе. Незнакомец выпрямился. Он продолжал раскачивать плод, напевая что-то монотонное, без слов — низкое, гудящее "мм-м-м", похожее на жужжание мухи в банке. Плод постепенно затихал. Его шипение становилось тише, дёрганья реже. Хитиновые пальцы разжались. Существо обмякло в руках незнакомца, прижимаясь полупрозрачной головой к его груди.       — Вот так, — прошептал незнакомец. — Папа тебя согреет. Папа тебя никому не отдаст.       Он поднял глаза на Люка, который стоял на нижней ступеньке, не двигаясь. Взгляд незнакомца был спокойным. Даже добрым.       — Смотри, — сказал он. — У меня теперь есть сын.       И тогда он... Он разжал руки.       Плод упал на пол.       Шлёпнулся в лужу из крови, гноя, спермы и околоплодных вод. Существо дёрнулось, издало тонкий, пронзительный писк и затихло, погрузившись в месиво.       Незнакомец посмотрел вниз. Его лицо не изменилось. Ни тени улыбки. Ни тени жалости. Только спокойное, пустое любопытство.       — Не выжил, — цыкнул он.       Он наступил ногой на плод. Кость хрустнула. Полупрозрачная голова лопнула, как перезревший виноград, и серые хлопья мозга брызнули в стороны, смешиваясь со слизью. Незнакомец провернул подошву — раз, второй, втирая останки в цементный пол, пока от существа не осталось мокрое, бесформенное пятно.       — Жаль, — сказал он, не чувствуя ни капли сожаления. — Был похож на меня.       Он поднял голову к женщине. Она не шипела больше. Не мычала. Её рот был открыт, но звука не было — только тихий, свистящий выдох, с каждым разом всё реже. Кровь из распоротого живота текла уже медленнее — кончалась.       Мужчина наклонился к её лицу. Близко. Так близко, что его дыхание — тяжёлое, с запахом гнилого мяса — коснулось её щеки.       — Не переживай, — прошептал он. — Я сделаю тебе нового. Лучше.       Он выпрямился, перешагнул через лужу, в которой плавали останки плода, и направился к лестнице. Мимо Люка. Вверх. В темноту.       — Пошли, — бросил он через плечо. — Тут больше нечего смотреть.       Стол остался стоять в полумраке. Женщина на нём — всё ещё живая, всё ещё дышащая, с пустым животом и разведёнными ногами, с которых всё ещё капало. Она проживёт ещё минут десять. Может, пятнадцать. Ровно столько, чтобы успеть подумать о том, что случилось с её ребёнком.       Люк посмотрел на неё. Потом на лужу. Потом на ступени, куда ушёл незнакомец. И шагнул следом, обернулся к женщине и смотрел. Взгляд тяжёлый, мутный, из-под налипших прядей сальных волос. Губы сжаты в тонкую линию, на одной из них всё ещё засохла капля той самой жёлто-зелёной жижи, что брызнула из черепа плода.       Незнакомец хмыкнул, решив представиться.       — А... Да... я Андрей. Ситников, — хмыкнул незнакомец, а затем добавил, подмигнув:       — А ты? Язык проглотил?       Люк молчал. Пальцы его сжимали винтовку, ну, не угрожающе, а скорее рефлекторно, как сжимают поручень в трясущемся автобусе. Он смотрел на Андрея так, будто перед ним был не человек, а предмет мебели. Который, возможно, стоит разобрать на части. Или нет. Пока нет.       — Люк, — нехотя процедил мужчина. Голос его низок, будто глотку царапали наждачкой да ещё и кислоты залили. — Люк Браун.       Андрей вдруг остановился. Резко. Без предупреждения. Шаг, пауза и он бросился на Люка. Руки взметнулись вверх, пальцы растопырились, и прежде чем Браун успел среагировать... О, о! А он не успел!! Холодные, липкие пальцы Андрея вцепились ему в лицо. Большие пальцы упёрлись в скулы. Остальные в затылок, прижимаясь к влажной, спутанной грязи волос. Андрей раскрывал ему глаза. Не грубо. Не нежно. С каким-то ёбнутым упорством: указательные пальцы легли на верхние веки, поддели их, оттянули вверх. Люк дёрнулся.       — Пошёл, — выдохнул он, и голос его прозвучал как треск сломанной ветки. — Отъебись!       Он попытался оттолкнуть Андрея. Ладонью в грудь. Ладонь увязла в чём-то мокром... На куртке Андрея всё ещё не просохла кровь, та, что выплеснулась из женщины, когда он вспарывал ей живот. Ткань прилипла к пальцам Люка с влажным, чавкающим звуком. Он толкнул сильнее. Андрей не сдвинулся. Он стоял как вкопанный, вцепившись в лицо Люка, и смотрел.       Его пальцы скользили по векам, влажные, в крови и гное, оставляя на коже Люка липкие дорожки. Один ноготь — сломанный, с заусенцем — задел роговицу левого глаза. Люк зашипел, рефлекторно моргнул, но Андрей удерживал веки открытыми.       — Вроде нормальные, — пробормотал Ситников, склоняясь ближе. Его лицо было в сантиметрах от лица Люка. Дыхание было тяжёлое, с кислым запахом перегара и гнилого мяса, оно оседало на щеках Люка влажной, тёплой пеленой.       Андрей водил зрачками другого мужика из стороны в сторону, вынуждая их двигаться за своими пальцами. Непроизвольная слеза выкатилась из уголка глаза Брауна и потекла по пальцам Андрея, смешиваясь с тем, что уже было на них. — Не похож на Гостя, — сказал тот, наконец отпуская лицо Люка.       Он отступил на шаг. Его пальцы оставили на лице мокрые, липкие полосы — отпечатки, в которых смешались кровь женщины, слизь плода, слюна Андрея и слеза Люка. Он вытер лицо тыльной стороной ладони. Ладонь стала мокрой.       — А ты похож, — сказал Люк. Голос ровный, без интонации. Винтовка в его руках чуть качнулась, ствол описал дугу, нацеливаясь Андрею в грудь. — Ты там, внизу... Ебёшь их. Потрошишь. Ты такой же. Как они.       — Нет, — Андрей покачал головой, и на губах его появилась улыбка — тонкая, бледная, с чёрной каймой запёкшейся крови в уголках. — Я не трогаю людей. Совсем. А та, внизу... — он кивнул в сторону погреба, откуда всё ещё доносилось влажное, булькающее дыхание умирающей женщины. — Она не человек. Уже нет. Он сделал шаг вперёд. Ствол винтовки упёрся ему в грудь. Андрей посмотрел на него, потом на Люка.       — А ты, — продолжил он, надавив грудью на ствол так, что Люку пришлось либо отступить, либо нажать на спуск. Браун не отступил. Не нажал.       — Ты людей убиваешь. Я видел, что наверху. В участке. Это ты их.       — И что? — спросил Люк. В его голосе не было вызова. Только какой-то ебанутый похуизм. Как будто его спросили, мокрый ли сегодня асфальт.       — Ничего, — сказал Андрей. — Просто теперь я знаю, кто ты.       Он отвёл ствол в сторону. Не резко. Спокойно. Как отводят ветку, мешающую пройти.       Люк дёрнул винтовку обратно, но Андрей уже развернулся и пошёл к выходу из подвала. Его шаги были тяжёлыми, вязкими — подошвы чавкали в лужах, оставленных на ступенях.       — Ты что, — бросил Люк ему в спину. — Не хочешь меня убить? Я людей убиваю. Ты их ненавидишь? Андрей остановился на верхней ступеньке. Не оборачиваясь.       — Я ненавижу Гостей, — сказал он. — Люди... Люди просто материал. Иногда жалко, что они такие хрупкие. Но убивать их? — он наконец повернул голову, и в полумраке его лицо выглядело как маска, вырезанная из сырого мяса. — Нет смысла. Они и так умрут. Все. А я здесь только для того, чтобы те, кто притворяется людьми, сдохли чуть быстрее.       Он помолчал.       — А ты. Ты вообще без разбора. Тебе всё равно, кто перед тобой. Человек, Гость, ребёнок, старуха, — он усмехнулся, и в усмешке этой было что-то то ли восхищение, то ли отвращение. — Ты как пожар. Или как гниль. Просто делаешь то, для чего родился.       — Для чего же? — бросил Люк, и впервые в его голосе появилось что-то похожее на интерес.       Андрей посмотрел на него сверху вниз. Его глаза — тёмные, глубоко посаженные, с красными прожилками на белках — скользнули по лицу Люка, по его рукам, сжимающим винтовку, по пятнам крови на его одежде.       — Чтобы всё вокруг сгнило, — сказал Андрей. — Как язва. Как рак, Люк. Только без разума. Просто жрёшь всё живое, потому что не можешь иначе.       Он развернулся и шагнул в темноту.       Люк остался стоять на нижней ступеньке. Пальцы его сжимали винтовку. Внизу, в погребе, женщина на столе издала последний, булькающий вздох, и тишина наконец опустилась на подвал, нарушаемая только мерным капаньем чего-то тяжёлого и жидкого с потолка.       Люк посмотрел на свои пальцы. На них всё ещё была кровь. Чья? Матери, женщины из участка, той, на столе, или самого Андрея — он уже не помнил.       Он вытер руку о штаны и пошёл наверх, туда, где исчез Андрей.

И я иду вперёд, не мечась,

Не боюсь я глотки резать!

Алое знамя поднимая,

Гниль с земли сметаю!

      Андрей вылетел из дверного проёма магазинчика, едва не споткнувшись о ступеньку. Подошвы его ботинок чавкнули в луже, оставленной телом матери Люка, — та всё ещё лежала на крыльце, распластавшись в застывающей буро-чёрной луже, из распоротого живота которой медленно выползали на свет толстые, скользкие петли кишок.       Он обернулся.       Люк выходил следом. Неспешно. Винтовка висела на плечевом ремне, стволом вниз, покачиваясь в такт шагам. Его лицо было спокойным, глаза пустыми, как выбитые окна. На щеке всё ещё блестели влажные полосы, отпечатки пальцев Андрея, смешанные с его же собственной слезой.       — Ты... — начал Андрей, но договорить не успел.       Сзади, из темноты разбитой витрины соседнего здания, вырвалась тень.       Руки... Длинные и неестественно тонкие руки, с пальцами, согнутыми под неправильными углами, обхватили Андрея сзади. Одна культяпка вцепилась в плечо, впиваясь ногтями сквозь куртку в мясо. Вторая обвилась вокруг шеи, и Андрея рвануло назад, сбивая с ног, опрокидывая в лужу.

ГОСТЬ!!!!

      Он был в человеческом теле — мужчина лет сорока, в разорванной рубашке, с лицом, наполовину содранным, обнажающим влажную, розово-серую мускулатуру под тонкой плёнкой слизи. Изо рта, разорванного до ушей, торчал язык неестественно длинный, тёмный. Глаза кроваво-алые, с широкими зрачками, горели голодом.       Андрей захрипел. Пальцы Гостя сдавили горло, перекрывая дыхание. Из рта Ситникова вырвался только сиплый, булькающий звук. Он дёрнулся, пытаясь вытащить винтовку, но плечо было зажато, рука не слушалась, пальцы скользили по прикладу, не в силах ухватить.       Люк выстрелил, не целясь. Просто вскинул винтовку и нажал на спуск. Пуля вошла Гостю в висок. Череп лопнул, как перетянутый резинками арбуз, разбрызгивая во все стороны месиво мозга, перемешанное с осколками кости и чёрной, густой слизью. Пальцы Гостя разжались.             Тело рухнуло на Андрея, придавив его к земле, и из развороченной головы продолжало сочиться содержимое, капая мужчине на лицо, в глаза, в открытый рот.       Люк перезарядил винтовку. Щёлк. Клац. Металлический звук.       — Вставай, — сказал он.       Андрей отшвырнул тело Гостя, перекатился на бок и встал на четвереньки. Сплюнул. Изо рта вылетел комок чёрной слизи пополам с кровью — своей или чужой, не важно. Он вытер лицо рукавом, оставляя на куртке грязные, липкие разводы.       — Хороший выстрел, — выдохнул Андрей, поднимаясь на ноги. Его голос был хриплым, горло саднило. Он посмотрел на Люка. Впервые в его взгляде не было оценивающего холода. Было что-то другое. Дружеское? — Ты... Хорошо работаешь.       Он подошёл ближе, всё ещё массируя шею, где оставались багровые отпечатки пальцев Гостя.       — Слушай, — Андрей кивнул в сторону улицы, уходящей в темноту, где на горизонте маячил силуэт больницы — старой, девятиэтажной, с выбитыми окнами, из которых тянуло дымом и чем-то сладковато-гнилостным. — Я шёл туда. Там их... Много. Я один не справлюсь. Он помолчал. Посмотрел на Люка в упор.       — Ты идёшь со мной. Вместе мы всё вычистим.       Люк не ответил. Просто перезарядил винтовку ещё раз, хотя в ней ещё оставалось три патрона, и шагнул вперёд. Андрей воспринял это как согласие... Хлюпали лужи крови, кричали люди, Гости, животные... Не важно!       Больница встречала их... довольно дивным запахом? Смешно же.       Запах был первым, что ударило в лицо ещё на пороге. Сладкий, приторный, с отчётливыми нотами разложения и чего-то кислого. Пол в вестибюле был покрыт тонким слоем мутной жидкости, в которой плавали мелкие белые ошмётки — то ли куски бинтов, то ли что-то более органическое.       Стены были изрисованы чем-то тёмным, бурым. И граффити, и кровью. Кто-то водил пальцами по штукатурке, оставляя спирали, круги, бессмысленные узоры, которые начинали сворачиваться внизу, где кровь собиралась в тяжёлые, застывшие потёки.       На полу, у самой стойки регистратуры, лежало тело пухлой санитарки. Она была мертва уже давно — лицо синее, вздутое, язык вывалился наружу, распухший до размеров кулака, чёрный, с белым налётом у корня. Рёбра торчали наружу, обломанные, белые, с рваными краями, а внутри, в грудной и брюшной полостях, копошилось что-то мелкое, склизкое — личинки или что-то похуже, размером с крысу, с полупрозрачной кожей, сквозь которую просвечивали тёмные внутренности... Как кровавый орёл, твою мать!       Андрей прошёл мимо, не глядя. Винтовка в его руках была нацелена вперёд, ствол описывал медленные дуги, проверяя углы.       Люк шёл следом. Его ботинки чавкали в жиже. Он смотрел по сторонам с тем же выражением, с каким смотрел бы на пустую стену. На первом этаже, в палатах, были люди.       Некоторые ещё двигались. Лежали на койках, привязанные ремнями, с открытыми ртами, из которых сочилась густая, тягучая слюна. Их глаза были закатаны, видны только белки, пронизанные красными прожилками.       Андрей прошёл в первую палату. Остановился у койки. Посмотрел на женщину — молодую, лет двадцати пяти, с лицом, застывшим в гримасе беззвучного крика. Её живот ходил ходуном. Из-под тонкой кожи проступали очертания конечностей, согнутых под неправильными углами.       — Гость, — сказал Андрей спокойно.       Он вскинул винтовку. Выстрел. Пуля вошла в голову женщины, разнеся затылок, и тело обмякло. Из разорванного черепа вытекло подобие крови.       Андрей двинулся дальше. Палата за палатой. Выстрел. Выстрел. Выстрел.       Он работал быстро. Каждый выстрел в голову. Только в голову. Только тем, у кого глаза были алые, зубы белые, дёсна кровоточили, ногти грязные... А разве это не описание Андрея?       Люк шёл следом.       И когда Ситников проходил мимо очередной койки, оставляя её нетронутой, потому что мужчина на ней выглядел нормально — худой, бледный, с белыми глазами, дышащий ровно, без признакоы Гостя — Люк остановился.       Посмотрел. Вскинул винтовку. Выстрел.       Голова мужчины дёрнулась, из виска брызнула кровь — алая, густая, человеческая. Тело сползло с койки, зацепившись ногой за поручень, и повисло, раскачиваясь. На простыне осталось мокрое, тёмное пятно, расползающееся в стороны. Андрей резко обернулся.       — Ты что творишь?! — рявкнул он. В его голосе впервые за всё время появилась настоящая, живая ярость. Люк перезаряжал винтовку. Не глядя на Андрея.       — Он был человеком, — сказал недавно кричавший, подходя вплотную. Пальцы его сжимали винтовку так, что костяшки побелели. — Я проверил. Он был чистым. Ты только что...       — Он был живым, — перебил Люк. Голос его был ровным, без эмоций, как у человека, который объясняет ребёнку, почему дважды два — четыре. — Я убиваю живых.       Андрей замер. Его лицо — грязное, с запёкшейся кровью на скулах, с тёмными кругами под глазами — исказилось.       — Я тебя позвал, чтобы ты помогал, — процедил Андрей сквозь зубы. — А не чтобы ты...       Люк шагнул в сторону. К следующей койке. Там лежал подросток — лет четырнадцати, с переломанной ногой, загипсованной. Мальчик смотрел на Люка широко открытыми глазами, в которых плескался ужас. Его губы шевелились, но звука не было — только беззвучный, прерывистый выдох.       — Нет, — сказал Андрей, вставая между Люком и койкой. — Этого не тронешь. Он человек. Я вижу.       Люк посмотрел на Андрея. Потом — поверх его плеча, на мальчика. Потом — снова на Андрея.       — Ты в моём городе, — сказал Люк. — Ты не хозяин.       Он обошёл Андрея слева. Андрей шагнул за ним, блокируя, но Люк был быстрее. Винтовка вскинулась, ствол упёрся в лицо мальчика в тот самый момент, когда тот открыл рот, чтобы закричать.       Выстрел разнёс полчерепа. Мозг брызнул на подушку, на стену, на лицо Андрея, который стоял в полуметре. Горячие серые хлопья осели на его щеках, на губах, в волосах.       Андрей стоял не двигаясь. Только дышал — тяжело, глубоко, с каждым вдохом втягивая запах крови.       — Ты... — начал он. Голос его дрожал от бешенства.       Люк уже шёл дальше. К следующей палате.       — Не надо, — сказал Андрей, но шагнул следом.       В следующей палате было три койки. На двух — Гости. Андрей успел выстрелить в одного, разнеся ему голову. Второй дёрнулся, пытаясь встать, но Андрей добил его вторым выстрелом.       На третьей койке лежала старуха. Лет семидесяти. Сухая, сморщенная, с прозрачной кожей на руках. Её глаза были открыты, осмысленны, и она смотрела на Андрея с мольбой.       — Пожалуйста, — прошептала она. — Не надо. Я не...       Люк выстрелил ей в лицо, даже не глядя. Пуля вошла в глаз, вышла через затылок, оставив на стене за койкой мокрое, багровое пятно.       Андрей выстрелил в потолок. Грохот оглушил, заставил стены содрогнуться, и с потолка посыпалась штукатурка, смешиваясь с пылью и чем-то бурым, что пропитало её сверху.       — Прекрати! — заорал Андрей. Он развернулся к Люку, вскинул винтовку, и ствол упёрся в грудь Люка. Люк посмотрел на ствол. Потом — в глаза Андрея.       — Стреляй, — сказал он. В голосе не было вызова. Только скука.       Андрей стоял, сжимая винтовку, и его палец на спусковом крючке дрожал. Из ноздрей сочилась кровь — то ли от напряжения, то ли от того, что что-то лопнуло внутри. На лице его, под слоем чужой крови и мозгов, проступало что-то, похожее на внутреннюю борьбу. Он опустил ствол.       — Ты... — выдохнул он. — Ты не отличаешь.?       — Отличаю, — сказал Люк. — Я просто не вижу разницы.       Он перешагнул через тело старухи и двинулся дальше, вглубь больницы. Его ботинки оставляли на полу кровавые следы.       Андрей остался стоять посреди палаты. Вокруг него были тела. Три выстрела. Три трупа. Два Гостя. Одна старуха. Он сжал винтовку так, что приклад затрещал под пальцами.       — Твою мать, — прошептал он.       И пошёл следом. Потому что выбора не было. Потому что Гостей в больнице было много. А Люк был единственным, кто умел убивать так же хорошо, как и без разбора.       В конце коридора, за поворотом, послышались новые выстрелы. И крики. Человеческие крики. Андрей стоял, соображая. Не побежал.       Он стоял посреди палаты, среди трёх свежих трупов, и слушал, как выстрелы Люка гремят где-то в глубине больницы. Один. Второй. Третий. Пауза. Ещё два. Крики — человеческие, живые, полные ужаса — обрывались так же резко, как и начинались.       Андрей сжал челюсть так, что зубы заскрипели.       Потом выстрелы стихли.       Наверху больше никого не было. Андрей это знал. Он чувствовал это своей чуйкой, которая помогала отличать Гостя от человека ещё до того, как глаза начинали краснеть, а дёсны кровоточить. Наверху было пусто. Все, кого Люк не успел застрелить, разбежались. Или забились в такие щели, куда даже Люк не полез бы.       Андрей топнул ногой. Сильно. Со всей силы. Подошва ботинка с чавканьем впечаталась в мокрый пол, разбрызгивая во все стороны бурую жижу. Он топнул ещё раз, как озлобленный ребёнок, которому сломали любимую игрушку. Губы его скривились, ноздри раздулись, изо рта вырвался сдавленный, гортанный звук — не то рык, не то стон бессильной ярости.       — Твою мать, — прошипел он. — Твою же мать.       Ситников развернулся и зашагал к лестнице. Быстро. Тяжело. Каждая ступенька встречала его чавкающим хлюпаньем, и он оставлял за собой мокрые следы, которые тянулись через весь вестибюль, мимо вздутого трупа санитарки, мимо разбитых окон, к двери с табличкой:

"МОРГ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН"

Дверь была приоткрыта. Изнутри тянуло холодом. Андрей толкнул дверь плечом. Морг был пуст? Почти. Холодильные камеры — четыре штуки, с массивными, ржавыми ручками — стояли вдоль стены, закрытые. На кафельном полу, в углу, под единственной работающей лампой дневного света, которая мерцала и гудела, сидел парень.       Молодой. Лет двадцати. В грязном, пропитанном кровью медицинском халате, из-под которого виднелись джинсы, заляпанные засохшей алой жижей. Он сидел, прислонившись спиной к стене, и одной рукой прижимал к животу окровавленную тряпку. Вторая рука безвольно лежала на полу, пальцы подрагивали.       Рана была на боку. Неглубокая, но длинная — рваная, с неровными краями. Похоже, зацепило упавшим осколком с каменного потолка, когда Люк палил по коридору наверху.       Парень дышал тяжело, с присвистом, лицо его было бледным, в капельках пота, смешанного с кровью. Увидев Андрея, он дёрнулся, попытался встать, но только зашипел от боли и сполз обратно.       — Тихо-тихо, — сказал Андрей, опускаясь рядом на корточки. Голос его мгновенно сменил тон с рычащего на спокойный и почти отеческий. — Дыши. Нормально всё будет.       Он осмотрел рану. Не смертельно. Если перевязать и остановить кровь, парень выживет. Андрей сунул руку в подсумок на поясе, нашарил бинты — грязноватые, но стерильные, те, что он всегда носил с собой. Вытащил, размотал.       — Держи, — коротко бросил Андрей. — Вот так... Туже.       Парень начал накладывать бинты. Его пальцы тряслись, движения были неуклюжими, но он справлялся. Бинт ложился на рану, пропитываясь кровью, но та уже не текла так сильно.       — Молодец, — сказал Андрей, и на его губах появилась улыбка. Ободряющая. Тёплая. Такая, какой он не показывал никому с тех пор, как всё началось. — Ещё немного, и...       Пуля прилетела из коридора.       Андрей даже не услышал выстрела, только свист, рассекающий воздух, и глухой, мокрый удар. Парня дёрнуло назад, голова ударилась о кафель, и из его живота, прямо в том месте, где бинты только начинали закрывать рану, брызнула густая кровь.       Не та, что текла из рваной раны на боку. Новая. Свежая. Кровушка из разорванных внутренностей. Парень открыл рот. Попытался что-то сказать. Изо рта вырвался только хрип Глаза его — молодые, испуганные, человеческие — закатились. Тело обмякло, сползая по стене в лужу собственной крови, которая растекалась по кафелю, добираясь до ботинок Андрея. Тот замер.       Он смотрел на пулевое отверстие. На то, как из него всё ещё сочится кровь. На бинты, которые так и остались в руках парня... Наполовину намотанные, наполовину размотанные, пропитанные.       Медленно, очень медленно, Андрей поднял голову.       В дверях морга стоял Люк. Винтовка его была опущена, ствол смотрел в пол, из которого всё ещё тянулась тонкая струйка дыма. Его лицо было спокойным. Глаза пустыми. Он смотрел на труп парня так же, как смотрел на труп матери. На старуху. На мальчика на койке. Да на всех блять!       Андрей встал.       В его теле было столько ярости, что она, казалось, исходила из самого нутра.       — Ты... — голос Андрея был низким, хриплым, срывающимся на шипение. — Ты... ТЫ! Он шагнул к Люку. Каждый шаг — тяжёлый, вбивающий подошву в кафель с глухим, влажным звуком. Люк не двинулся.       — Ты что, совсем? — Андрей ткнул пальцем в грудь Люка. Палец упёрся в грязную, пропитанную кровью ткань, оставляя вмятину. — Ты видишь, что ты наделал?! Он был живой! Он был человеком! Он выживал! Я его перевязывал!       Он ткнул ещё раз. Сильнее.       — А ты? Ты просто... ты просто машина! Безмозглая, тупая, гнилая машина! Тебе всё равно, кто перед тобой! Гость, человек, ребёнок, старуха — для тебя все одинаковые! Просто мишени!       Тык. Тык. Тык. Каждый удар пальца в грудь Люка был как удар молотка.       — Ты не отличаешь! Ты не хочешь отличать! Ты — рак, который жрёт всё, до чего может дотянуться, потому что больше ничего не умеет!       Андрей ткнул в последний раз, и его рука осталась прижатой к груди Люка. Он смотрел ему в глаза, снизу вверх, потому что Люк был выше, и в его взгляде была ненависть.       — Ты... — прошипел Андрей, и голос его дрогнул. — Ты даже не понимаешь, что ты сделал. Ты никогда не поймёшь. Потому что у тебя внутри ничего нет. Вообще ничего...       Люк смотрел на него. И в какой-то момент — Андрей не понял, когда именно — что-то изменилось. Взгляд Люка стал другим. Сфокусированным. На Андрее. Пугало, что только на Андрее...       Рука Брауна поднялась. Медленно. Ситников не успел отшатнуться — пальцы Люка сомкнулись на его запястье, там, где рука всё ещё упиралась в его грудь. Хватка была железной. Не больно, но невыносимо, потому что в ней не было ни капли колебания.       — Пусти, — сказал Андрей. Голос его сорвался.       Люк не пустил.       Он шагнул вперёд, и Андрею пришлось шагнуть назад, чтобы не упасть. Ещё шаг — и спина Андрея упёрлась во что-то холодное и металлическое. Одна из холодильных камер. Ручка впилась в поясницу.       — Что ты... — начал Андрей. Люк наклонился. Близко. Так близко, что его дыхание — тяжёлое, с запахом пороха — коснулось лица Андрея. Глаза Люка были пустыми, но в пустоте Андрей вдруг увидел что-то, что заставило его замереть.       — Ты говоришь, что во мне пустота, — сказал Люк. Голос его был ровным, как у врача, ставящего диагноз. — А сам? Ты ебёшь трупы. Ты вырезаешь плоды. Ты пришёл ко мне, потому что тебе нужен был кто-то, кто делает грязную работу. Кто убивает за тебя.       Он сжал запястье Андрея сильнее. Кости хрустнули. Андрей зашипел, но не дёрнулся.       — Ты такой же пустой, — сказал Люк. — Только у тебя есть оправдание. "Я убиваю только Гостей". Будто это что-то меняет.       Он отпустил запястье и в тот же миг его рука оказалась на поясе Андрея. Пальцы скользнули под пряжку ремня, дёрнули, и металлическая пряжка звякнула о кафель.       Андрей дёрнулся.       — Нет, — выдохнул он. — Не...

Всё тело трясёт от боли,

Я терял тот виток воли.

Нужно биться против него,

Но не берёт уёбка ничего!

      Люк навалился сзади, и Андрея впечатало в дверцу холодильной камеры. Металл прогнулся под весом двух тел, издав глухой, протяжный стон. Рука Люка — тяжёлая, мокрая, в чужой крови — легла на затылок Андрея и прижала его лицом к холодной поверхности, когда Ситников пробовал отбиваться и царапаться.       — Руки, — сказал Люк. Голос спокойный, без интонации.       Браун взял бывшего соратника за запястья, поднял над головой и прижал ладони к металлу. Андрей оставил на дверце влажные, липкие отпечатки.       Люк рванул штаны мужчины вниз до боли грубо, с треском расползающейся ткани. Те упали к щиколоткам, обнажая бледную кожу ягодиц. Из заднего кармана выскользнули пустая обойма и нож, и с глухим звоном покатились по кафелю, остановившись у стены. Андрей услышал звук... Металл, ткань. И напрягся. Пальцы его скребли по дверце, оставляя на ржавом металле мокрые дорожки.       — Не надо, — выдохнул Андрей.       Голос его был глухим, придавленным собственным плечом и весом Люка.       Мужчина входил и отпускал запятья.       Без подготовки. Без смазки, лишь отпустил чужой затылок и харкнул в свою руку, размазал слюну по сжатой дырочке Андрея. И вошёл окончательно... резко, одним толчком, до конца. Принимающий вскрикнул — негромко, сквозь зубы, — и его лоб ударился о дверцу. Металл звякнул в ответ, и изнутри камеры, где лежали чьи-то тела, послышался глухой, влажный шорох.       Люк не дал ему опомниться. Второй толчок. Третий. Каждый был глубоким, с силой, которая вгоняла Андрея в дверцу так, что та начинала раскачиваться на петлях.       Андрей стоял на цыпочках: ноги разъезжались на мокром кафеле, штаны, намотанные на щиколотки, тянули вниз, мешали удержать равновесие. Он попытался опереться одной рукой о дверцу, но Люк перехватил её и снова прижал к металлу, переплетая свои пальцы с его.       — Стоять, — сказал насильник в ухо.       Андрей стоял. Пальцы его скребли по дверце, ногти оставляли в слое ржавчины и грязи тонкие, белые полосы. Изо рта вырывалось тяжёлое, прерывистое дыхание, которое с каждым толчком превращалось во влажный, сдавленный стон.       Люк двигался размеренно. Каждый толчок до упора, тазом в ягодицы, с глухим, шлёпающим звуком, слишком влажным, слишком громким в тишине морга. Его бёдра ударялись о заднюю поверхность бёдер Андрея, и на бледной коже оставались красные, влажные отпечатки.       Андрей зажмурился.       — Смотри, — процедил Люк. Андрей распахнул глаза и повернул голову, смотрел на труп, на бинты, на кровь, и его тело отвечало на движения Люка: подстраивалось, выгибалось, принимало глубже, потому что сопротивляться было нечем.       Люк ускорился. Толчки стали резче, жёстче, дверца камеры ходила ходуном, издавая мерный, металлический скрип, который смешивался с влажными шлепками и сбитым, хриплым дыханием Андрея. Ситников упёрся лбом в дверцу. С губ его сорвался звук — не то стон, не то всхлип, — и он прикусил губу так сильно, что из прокушенной кожи потекла тонкая струйка крови, смешиваясь со слюной и капая на грудь.       Люк вошёл до концая, по самые увесистые яйца, прижался лобком к ягодицам Андрея вплотную, и замер. Андрей чувствовал, как внутри него пульсирует чужой член — глубоко, с каждым толчком выбрасывая тёплую, густую жидкость в его разодранное нутро.       Он стоял, прижатый к дверце, с зажмуренными глазами, и ждал, когда это закончится...       Люк вышел из Андрея. Медленно. С влажным, чавкающим звуком, который в тишине морга прозвучал как выдернутый из грязи корень. Член его был всё ещё твёрдым, напряжённым, багровым у головки, покрытым слоем преэякулята. Браун стоял так несколько секунд, глядя на свою работу, и на его лице не было ничего...       Андрей стоял, прижавшись лбом к дверце холодильной камеры. Он тяжело дышал, чуть ли не расплющив нос о холодный металл, и его пальцы всё ещё скребли по дверце, оставляя мокрые, дрожащие полосы.       Потом он медленно выпрямился. Ноги дрожали. Он нагнулся, нашаривая штаны, натянул их дрожащими руками. Застегнул пуговицу. Пальцы не слушались, и он потратил на это три попытки. Ширинка застегнулась криво, ткань пропиталась сзади чем-то тёплым и липким, прилипая к коже.       Он не обернулся. Не посмотрел на Люка. Он смотрел только на труп парня — тот всё ещё лежал у двери, в луже собственной крови, с бинтами в руках. Мёртвые глаза смотрели в потолок, но Андрею казалось — в него.       — Ты... — начал Андрей, но голос его сорвался. Он сглотнул, облизал сухие, потрескавшиеся губы. — Ты сделал...       Он не договорил.       Люк шагнул к трупу парня.       Андрей замер, наблюдая краем глаза. Браун опустился на корточки рядом с телом. Посмотрел на него так же, как смотрел на всё. Спокойно. Пусто. Потом его рука опустилась на живот парня.       Живот был мягким. Ещё тёплым. Кровь из пулевого отверстия всё ещё сочилась... Медленно, густо, смешиваясь с лужей на полу. Люк запустил пальцы в нижнюю, рваную рану. Сначала один палец. Указательный. Он вошёл с влажным, склизким звуком, раздвигая края рваной плоти. Потом второй. Средний. Он просунул их глубже, до второй фаланги, и пошевелил внутри, как будто что-то искал. Из раны выплеснулась тёмная, густая жижа, смешанная с мелкими сгустками. Запах ударил в нос: тёплый, с кислой нотой разлагающейся желчи.       Люк запустил руку глубже. По запястье. По локоть. Его пальцы шарили внутри, двигаясь с хлюпающим, влажным звуком, раздвигая внутренности, отодвигая что-то скользкое и упругое. Кожа парня на животе вздулась, приподнялась от руки, которая двигалась под ней, как огромный червь под тонкой почвой.       — Что ты.. делаешь. — начал Андрей, делая шаг назад. Его спина упёрлась в дверцу холодильной камеры.

Нашёл...

      Браун дёрнул руку назад, и из распоротого живота парня выскользнуло что-то длинное, скользкое, тёмно-синюшного цвета. Кишки.       Они вываливались наружу петля за петлёй — влажные, блестящие, покрытые слизью, которая капала на пол густыми, тягучими нитями. Люк вытягивал их, не торопясь, наматывая на кулак, и кишки скользили через его пальцы с тошнотворным, влажным чавканьем.       В воздухе запахло содержимым кишечника — сладковато-гнилостным, с отчётливыми нотами желчи и непереваренной пищи. Из живота парня, теперь пустого и зияющего, вытекала оставшаяся жидкость, смешиваясь с кровью и расширяя лужу.       Андрей смотрел. Не мог отвести взгляд. Его лицо было белым, губы дрожали, и он прижимался спиной к дверце, как будто хотел провалиться сквозь неё.       Люк поднялся. В его руке болтался длинный, скользкий шнур кишок метра полтора, не меньше. Они свисали до пола, волочась по луже, оставляя на кафеле мокрые, слизистые следы.       Он шагнул к Андрею.       Ситников дёрнулся, попытался оттолкнуться от дверцы, но ноги его скользнули на мокром полу, и он едва не упал. Люк перехватил его за плечо — рукой, свободной от кишок — и припечатал спиной к дверце соседней камеры.       Люк смотрел на Андрея. Его член всё ещё торчал из незастёгнутой ширинки — твёрдый, напряжённый, блестящий от того, чем был покрыт. Он не обращал на это внимания. Всё его внимание было сосредоточено на Андрее.       Он намотал кишки на руку ещё раз, укорачивая, и шагнул вплотную.       — Ты хотел его спасти, — сказал Люк, и голос его был ровным, как у человека, который повторяет заученный урок. — Теперь он с тобой.       Он обернул кишки вокруг шеи Андрея.       Первый виток скользкий, влажный, тёплый. Кишка прилипла к коже, оставляя на ней липкий, слизистый след. Андрей дёрнулся, вцепился пальцами в руку Люка, но тот был сильнее.       Второй виток. Теперь кишки лежали на шее плотно, охватывая горло со всех сторон. Слизь с них смешивалась с потом Андрея, капала на ключицы, затекала за воротник. А затем затянул.       Кишки сдавили горло Андрея. Медленно, плавно, как удавка, которая затягивается сама собой. Андрей захрипел. Его рот открылся, но воздух не проходил, только сиплый, булькающий звук, вырывающийся из сдавленной глотки.       Он рванулся. Вцепился ногтями в кишки, пытаясь ослабить хватку, но ногти скользили по склизкой, влажной поверхности, не находя опоры. Его лицо начало багроветь от ушей до скул, от скул до губ, которые посинели и дрожали.       Люк смотрел ему в глаза.       Он держал концы кишок в кулаке, натянутые как поводок, и с каждым движением Андрея они врезались глубже, оставляя красные, мокрые полосы.       — Ты... — прохрипел Андрей. Глаза его налились слёзами, они потекли по щекам, смешиваясь со слизью и потом. — Ты... чудовище...       Люк наклонился ближе. Его лицо — грязное, с засохшей кровью на скулах, с прядями сальных волос, прилипших ко лбу — было в сантиметре от лица Андрея.       — Я знаю, — сказал он.       Он затянул сильнее.       Андрей захрипел громче. Его ноги подкосились, и он повис на кишках, как на верёвке, всем весом. Люк держал его легко, почти без усилий, и смотрел, как лицо Андрея переходит из багрового в синий, как глаза его закатываются, показывая только белки с лопнувшими сосудами.       Потом Люк ослабил хватку.       Андрей рухнул на колени, жадно хватая ртом воздух. Вдох судорожный и влажный, с хрипом. Выдох. Слышалось бульканье в горле. Из горла вырывался звук, похожий на плач, но это было просто тяжёлое, больное, возвращающееся в лёгкие с каждой секундой, дыхание.       Кишки всё ещё висели на его шее, обвисшие, мокрые, с них капала слизь. Он попытался сбросить их, но пальцы скользили, не слушались.       Люк стоял над ним. Он смотрел на Андрея сверху вниз — на его трясущиеся плечи, на мокрое от слёз и слизи лицо, на шею, покрытую красными, воспалёнными полосами там, где кишки врезались в кожу.       Потом его взгляд опустился ниже. На нож. Тот самый, которым Андрей вскрывал беременную. Он валялся на полу у стены, где выпал из кармана вместе с обоймой, когда Люк прижимал его к дверце.       Насильник поднял нож. Лезвие было покрыто чёрной, засохшей кровью и жёлтыми разводами гноя. Он повертел его в руке, пробуя баланс.       — Ты говорил, что я пустой, — сказал Люк, глядя на нож. — Что у меня внутри ничего нет.       Он опустился на корточки перед Андреем. Тот поднял голову. Глаза его были красными, опухшими, из носа текла тонкая струйка соплей из слёз.       — Я покажу тебе, что внутри, — сказал Люк. — У тебя.       Он перехватил нож поудобнее и одним движением вспорол куртку Андрея. Ткань разошлась от ворота до пояса, обнажая грудь — бледную, испачканную в крови и грязи, с густыми тёмными волосами. Кожа на груди вздымалась тяжело, часто: Андрей всё ещё не мог отдышаться.       — Не... — прошептал Андрей. Голос его был едва слышен, сломан. — Пожалуйста...       Люк наклонил голову, разглядывая грудь своей жертвы, как разглядывают карту перед путешествием. Его палец провёл по грудине, оставляя мокрый, липкий след.       — Ты убивал их, — сказал Люк. — Трахал. Потрошил. А теперь боишься?       Он вонзил нож.       Вертикально. От солнечного сплетения до грудины. Кожа расходилась с влажным, хрустящим звуком — рвалась, обнажая жёлтую прослойку жира, под которой пульсировали мышцы. Кровь хлынула сразу — густая, тёмная, вытекающая из разреза тонкими ручейками, собирающаяся в ложбинке груди, стекающая по животу.       Андрей закричал.       Крик был коротким — сорвался на хрип, потому что горло было сдавлено, голосовые связки повреждены. Он схватился за руку Люка, вцепившись в запястье, но силы его оставили — пальцы только скользили по мокрой коже, не в силах удержать.       Люк отбросил нож. Он запустил пальцы в разрез.       Один палец. Два. Три. Он раздвигал края раны, расширяя её, разрывая мышцы, раздвигая рёбра. Андрей извивался под ним, но кишки на шее держали его на месте, прижимая спиной к дверце. Из его рта вырывался только сиплый, влажный хрип.       Мучитель нащупал рёбра...       Он обхватил пальцами нижнее ребро с левой стороны и потянул. Ребро хрустнуло глухо, влажно, и поддалось, ломаясь у основания. Кровь хлынула сильнее, заливая руку Люка по локоть, капая на колени Андрея, на пол, смешиваясь с тем, что уже было.       Второе ребро. Третье. Люк ломал их одно за другим, как ломают сухие ветки, и каждый хруст сопровождался новым, сдавленным всхлипом Андрея. Когда рёберная клетка была достаточно раскрыта, Люк засунул руку внутрь по локоть. Пальцы его шарили в тёплой, влажной полости, отодвигая что-то скользкое и упругое — лёгкие, трахею, — пока не нащупали то, что искали.

Сердце...

      Оно билось. Сильно, часто, с каждым ударом выбрасывая кровь через разорванные сосуды. Люк обхватил его пальцами — скользкое, твёрдое, пульсирующее под ладонью. Не говоря ни слова, Браун вытащил руку из груди Андрея. Сердце билось в его ладони — тёмно-красное, скользкое, с обрывками сосудов, свисающих с него, как нити. Оно билось всё реже, слабее, с каждым ударом выбрасывая из себя остатки крови, которая капала на пол между пальцев Люка.       Мужчина поднялся. Встал над Андреем, который сидел, прислонившись спиной к дверце, с открытой грудью, из которой хлестала кровь, смешиваясь с тем, что уже натекло на пол. Его голова опустилась на грудь. Он не двигался. И уже не дышал...       Люк сжал сердце в кулаке. Оно дёрнулось в последний раз — слабо, судорожно, — и замерло.       Он поднёс сердце к своему члену. Тот всё ещё был твёрдым, напряжённым, блестящим от влаги. Люк посмотрел на него, потом на сердце в своей руке. На лице его не было ни торжества, ни удовольствия. Кто же он? Мудак без эмоций!       Он провёл головкой члена по поверхности сердца — скользкой, тёплой, всё ещё влажной от крови. Сердце оставило на коже красный, липкий след. Потом он прижал его к животу, у основания члена, и начал двигаться.       Трения. Медленные. Ритмичные. Член скользил по влажной поверхности сердца, по обрывкам сосудов, которые цеплялись за кожу, оставляя тонкие, красные полосы. Кровь, оставшаяся в сердце, вытекала по каплям, смазывая движение.       Люк дышал ровно. Его лицо было спокойным. Он смотрел в пустое лицо Андрея, в его открытую грудь, в лужу крови, которая уже подбиралась к его ботинкам.       Он кончил на сердце.       Сперма выплеснулась густой, тёплой струёй, покрывая поверхность сердца белыми, вязкими нитями, смешиваясь с кровью, стекая по пальцам, капая на грудь Андрея, на его открытую рану, внутрь — туда, где раньше билось сердце. Браун стоял так несколько секунд, глядя на свою работу. Потом разжал пальцы.       Сердце шлёпнулось в открытую грудь Андрея, откуда было вырвано, и осталось там, лежать на лёгких, покрытое кровью и спермой. Люк застегнул ширинку. Поднял винтовку.       Андрей не двигался... Из открытой раны, из разорванных сосудов, из пустой грудной полости — отовсюду текла кровь, смешиваясь в одну большую, тёплую, липкую лужу, которая растекалась по кафелю, добираясь до ног Люка.       Люк перешагнул через лужу. Перешагнул через труп парня с бинтами в руках. Вышел в коридор.       В морге остались двое: один мёртвый, второй мёртвый. И сердце, лежащее в открытой груди, покрытое семенем, медленно стекающим по краям, внутрь тела.

Пой со мной и не страдай!

Но сердце мне своё отдай...

Весел был последний миг!

От чего же ты поник?