Мне тебя обещали

Шарль, честно говоря, восхищен выдержкой Макса. Он ожидал худшего: сопротивления, возмущений, скрытого или откровенного недовольства. Но нет, Макс в очередной раз оказывается лучше, чем Шарль представлял. Он без лишних вопросов садится в машину и позволяет отвести себя в загадочное место, о котором Шарль тонко ему намекнул. Вообще-то у Макса день рождения и на правах именинника он мог бы потребовать у Шарля ответов, например, какого черта происходит и куда они едут. Шарль на его месте давно бы корчил обиженную мину и каждую минуту спрашивал, куда они направляются. Шарль очень любопытный, а Макс… Ну, Макс — это просто Макс. Оплот спокойствия и сдержанности, когда речь заходит не о трассе. — Осталось совсем недолго, — говорит Шарль, утешая скорее себя, чем Макса. Мимо окон проносятся осенние пейзажи Ниццы, пока Шарль уверенно ведет Ferrari по улицам в направлении места, которое поклялся никогда больше не посещать. У него пульс зашкаливает от одной мысли, что очень скоро он столкнется с воспоминаниями, к которым не возвращался очень много лет. Ладони, сжимающие руль, потные. Левая нога подрагивает, отбивая ритм синхронно с натянутыми струнами нервов. Шарль на взводе, ему хочется развернуть машину и поехать обратно в Монако, пока все не зашло слишком далеко, но он дал себе слово, что попробует через это переступить ради Макса. И ради себя тоже, ведь невозможно столько лет бегать. Но ради Макса в большей степени, потому что у него день рождения. Шарль долго думал, что он может подарить человеку, у которого все есть. Макс вообще не фанат материального, дорогие вещи не имеют для него значения, если только речь не заходит о комфорте. Шарль мог бы предложить ему смотаться вместе куда-нибудь на пару дней, чтобы провести время вдвоем и отдохнуть, но у Макса сейчас сезон в самом разгаре. Осталось несколько гонок, и выдергивать его из графика Шарль не хочет. Поэтому он придумал это. Нечто очень сомнительное для себя, но явно подходящее для Макса. Шарль уже поздравил его утром. Когда без предупреждения завалился к нему домой, фальшиво напевая и протягивая Максу маленький шоколадный торт с горящей свечой в форме чемпионской единицы. Макс был удивлен, потому что накануне Шарль набрехал ему, что очень занят в галерее и никак не сможет приехать, даже буквально на пару часов вырваться не вариант. Что ж, Шарль любит устраивать сюрпризы для других. Особенно для людей, которые имеют для него значение и которых ему хочется порадовать. А таких людей по пальцам двух рук можно посчитать, если говорить откровенно. — Мы почти приехали. Я хочу тебя попросить кое о чем, — Шарль улыбается, замечая боковым зрением, как Макс весь подобрался и напрягся. — Тебе придется закрыть глаза и не подглядывать, пока я не разрешу. Пожалуйста, Макс, это очень важно. — Ладно, — он соглашается так легко, пожимая плечами. Шарль уже приготовил десяток аргументов, чтобы убедить Макса, но ему они не нужны. Ему достаточно того, что Шарль его попросил. Глупое дурацкое сердце в груди пропускает удар, и Шарль смущенно краснеет. — Хорошо, тогда закрывай. Макс без лишних вопросов делает то, что от него хотят. Ferrari сворачивает с оживленной улицы и какое-то время едет по прямой, судя по шороху шин, не асфальтированной дороге. Шарль нервничает сильнее, но старается держать себя в руках. Поздно уже что-то менять, они приехали. Припарковав машину, Шарль вылезает, обходит ее спереди, а затем открывает пассажирскую дверь и тянется к Максу, обхватывая его за руку. — Я буду направлять тебя. Тут нет ступенек или чего-то такого, просто держись за меня, — торопливо говорит Шарль, боясь, что Макс сейчас передумает и пошлет его нахрен. Имеет право, ему тут странные квесты устраивают, о которых он не просил. — О`кей, Чарли, веди. За какие заслуги ему достался такой замечательный мужчина — Шарль искренне не понимает. Просто благодарит всевышнего или кто там восседает в небесной канцелярии. Какое-то время они идут молча, раздаются лишь звуки шагов. Тишина вокруг странная, не соответствующая оживленному городу, словно они выехали за его пределы и оказались где-то на природе. — Осторожно, сейчас я открою дверь, тут порог, — Шарль заходит внутрь первым и толкает дверь, издающую протяжный скрип. Он продолжает держать Макса за руку и уверенно ведет его за собой, преодолевая метр за метром, пока они не подходят к еще одним дверям, в этот раз ведущим на улицу с обратной стороны. И лишь переступив порог и оказавшись снаружи, Шарль останавливается, упираясь подошвой кроссовок в асфальт. Он аккуратно тянет Макса, заставляя притормозить, отпускает его руку и встает сбоку, чтобы не мешать его обзору. — Все, можешь открывать глаза. Шарль внимательно наблюдает за ним, чтобы не упустить ни одной крошечной эмоции. Макс распахивает глаза, слегка морщится из-за яркого света и моргает, пытаясь вновь восстановить четкость зрения. А потом происходит узнавание. Голубые глаза, которые Шарль обожает и считает самыми красивыми в мире, увеличиваются, брови над ними взлетают в безмолвном удивлении. Губы Макса растягиваются в улыбке — удивленной и слегка неуверенной, словно он не до конца понимает, как вообще на это реагировать. — Ты привез меня на… картинг? — спрашивает Макс, переводя взгляд на Шарля. — Угу, — звук, вылетевший из его рта, больше смахивает на мычание, а не на согласие. Шарлю требуется время, чтобы самому свыкнуться с мыслью, что он притащил Макса на картодром. Не просто какого-то там рандомного Макса, а четырехкратного чемпиона Формулы-1 Макса Ферстаппена, который за рулем карта, наверное, в последний раз сидел лет тринадцать назад. Шарлю надо срочно как-то оправдаться, пока его подарок не попал в список самых худших и сомнительных. — Я не знал, что тебе подарить. Ну, в смысле что тебе подарить такого, чего у тебя еще нет, — Шарль тараторит так быстро, что проглатывает окончания слов, но Макс все равно слушает его внимательно, не перебивая. — И я вспомнил, как ты сказал однажды, что хотел бы со мной погоняться. Ну, ты говорил, что можешь себе такое представить, вот я и подумал, что надо попробовать. К сожалению для всего мира или к твоему счастью, я не могу составить тебе конкуренцию на трассе, но здесь хотя бы попробую. В последние слова Шарль непроизвольно добавляет больше сарказма, потому что у него активируются защитные механизмы. Макс продолжает молчать, просто смотрит на него, словно Шарль только что выдал ему какую-то сложную шараду, и Макс не может решить, что с ней делать. Это начинает немного напрягать, Шарль уже хочет заверить его, что если затея ему не нравится, они могут уехать, все нормально, ему совсем не обязательно… — Это прекрасная идея, Чарли, — голос Макса звучит привычно мягко, как и всегда, когда Шарль умудряется чем-то приятно его удивить. Он, наверное, мог бы сейчас поцеловать его, но они находятся на открытой территории, поэтому Макс просто берет его за руку и слегка сжимает, большим пальцем поглаживая по нежной коже запястья. — Спасибо. — Ты рано благодаришь, еще не известно, смогу ли я вообще завести эту штуку, столько лет уже прошло, — Шарль пытается вести себя непринужденно, но в голове у него царит такой бардак, что он явно наговорит сейчас какой-нибудь херни. — Пойдем. Шарль заранее обо всем договорился. Он забронировал картодром на пару часов только для них двоих, выложив круглую сумму денег и убедив руководство, что придет сюда с кем-то очень важным и лишнее внимание этому человеку не нужно. Он даже смог обустроить все так, чтобы из персонала на месте осталась лишь пара инструкторов и штатный медик на всякий случай. Ну, если вдруг Шарль окончательно слетит с катушек и врежется куда-нибудь, переломав себе пару конечностей. Это не очень большой картодром, скорее любительский, а не гигант типа Сарно или Керпена, оборудованных для проведения Чемпионатов Европы. Они быстро переодеваются в комбинезоны и берут шлемы. Не такие пафосные и стилизованные, к которым привык Макс, эмблемы льва на них нет и кучи спонсоров тоже, но они выполняют свою основную задачу, поэтому этого достаточно. Макс в гоночной одежде выглядит привычно, он даже не обращает внимания на все замки и застежки, справляясь с ними довольно быстро. У Шарля на все уходит больше времени, а когда они выходят на улицу, он едва сдерживается. Его тошнит так сильно, что на мгновение кажется, что съеденный утром кусок праздничного торта сейчас полезет наружу. Вдох-выдох, вдох-выдох. Эта нервозность скоро пройдет, надо только перетерпеть. Шарль справится, в конце концов, это всего лишь карты, а не гоночные болиды. У него нет никаких проблем с тем, чтобы управлять своей машиной, так почему сейчас так трудно переступить через себя и сесть внутрь этой дурацкой железяки? — Шарль, ты в порядке? — Макс слишком хорошо его чувствует. Чаще всего это радует, но сейчас бесит. Потому что Шарль не хочет казаться слабаком, у которого начинается паническая атака при виде обычного карта. — В полном, давай начнем? — он натянуто улыбается и подходит к машине по убийству его нервных клеток. Карты для них приготовили чуть помощнее, чем обычные, Шарль сам попросил. Было бы глупо и стыдно сажать Макса за консервную банку, на которой гоняют дети. Это даже невежливо, в конце концов. Инструктаж им не требуется, персонал сидит внутри здания, наблюдая за происходящим со стороны. Как здорово, когда у тебя есть деньги и ты можешь запретить людям выполнять их работу. Шарль только надеется, что его настойчивые просьбы о неразглашении информации были услышаны. Он даже пригрозил им судом, если они проболтаются и, не дай бой, сфотографируют Макса. Шарль окидывает карт быстрым взглядом. Наметанным глазом фиксирует положение руля, силовую установку, трансмиссию, ходовую часть. Быстрее, чем сомнения успеют его одолеть, он буквально запрыгивает в карт и пристегивается. Все, назад дороги нет, он сам это выбрал и сам решил устроить Максу такой своеобразный подарок. И одновременно проверку на прочность для себя самого. Шарль продолжает вести мысленный отсчет и старается дышать глубоко и ровно, пока они с Максом подъезжают к стартовой линии. Конечности выполняют нужные действия раньше, чем мозг посылает команды. Шарлю казалось, что он будет за рулем как слон в посудной лавке, но тело слишком хорошо все помнит, словно он только вчера вылез из своего последнего карта. — Готов? — громко спрашивает Макс, опуская визор на своем шлеме. — Готов надрать тебе задницу. Судя по тому, как Макс рассмеялся, заявление Шарля прозвучало крайне сомнительно. И пускай, надо отыгрывать роль самоуверенного засранца до конца. Не признаваться же ему, что ладони у Шарля такие влажные, что даже в перчатках по рулю скользят. Макс поднимает руку, по очереди загибая пальцы. Досчитав до пяти, он резко срывается вперед. Шарль сразу же несется за ним, сжимая руль так, будто от этого зависит вся его жизнь. Первые несколько секунд проходят в напряжении, а потом вдруг все меняется. Шарль смог выдохнуть. Тело расслабилось, действуя на чистом автомате по старой памяти. Это напоминает езду на велосипеде. Ты можешь не садиться на него хоть двадцать лет, но тело все равно помнит, как крутить педали и сохранять баланс. И Шарль позволяет этому течь плавной рекой, не зацикливаясь на том, что где-то впереди может быть бурный поток и обрыв с водопадом. На треке Макс вырывается вперед довольно быстро. Человеку, который практически каждые выходные пилотирует гоночный болид, вся эта затея должна напоминать детскую возню в песочнице. Но Шарль не торопится его нагнать, ему нужно вспомнить все нюансы и вновь привыкнуть к ощущениям. Спустя пару кругов он даже начинает получать удовольствие, чувствуя, как ветер обдувает его со всех сторон и забирается под плотную ткань комбинезона. Пальцы, сжимающие руль, чуть расслабляются, освобождая хват. Ноги действуют синхронно, то вдавливая педаль газа, то слегка оттормаживая на поворотах. Шарль начинает вспоминать, почему когда-то давно ему это нравилось. Почему начиная с ранних лет он помешался на этих маленьких машинках, наслаждаясь их скоростью и громкими вибрирующими звуками, которые они издавали, проносясь по треку. Почему Шарль так радовался, когда замечал отца в толпе остальных родителей, пришедших на картодром, чтобы поддержать сына и поболеть за него. Это было их общей страстью. Их общей мечтой, к которой Шарль шел несколько лет, наращивая опыт день за днем. Гонки действительно доставляли ему удовольствие. Как и большинство мальчишек, он представлял, как когда-нибудь в будущем станет пилотом Формулы-1. Как сядет за руль настоящего болида и проедется по трассе родного Монако. Как будет поднимать победные кубки над головой и громко смеяться, подставляя голову под шипящие брызги шампанского. Как встанет в один ряд с такими великими пилотами, как Шумахер, Сенна, Прост и многие другие. Шарль правда этого хотел. Он мечтал о величии, о славе, о rosso corsa, в который были окрашены знамена, снившиеся ему по ночам. Но Шарль был всего лишь мальчишкой. Наивным и немного глуповатым, верящим, что в жизни все всегда складывается именно так, как ты хочешь. Ему довольно быстро пришлось разочароваться и уяснить для себя одну простую вещь: не бывает все так идеально. А построенные воздушные замки имеют свойство обрушиваться и погребать под своими завалами глупцов вроде него. Шарль крепко жмурится, до разноцветных пятен на обратной стороне век, давая себе секундную передышку. А затем резко распахивает глаза и цепляется взглядом за карт, несущийся перед ним. Плевать, что ему пришлось отказаться от своих мечт. Плевать, что он ничего не добился в гоночном мире. Он заслужил признание на другом поприще, он сам без чужой помощи достиг всего, что сейчас имеет. Ему нравится его работа, ему нравится его жизнь и то, как она построена. Для него важно настоящее и будущее, а не прошлое, которое осталось далеко позади. Но даже сейчас Шарль все еще может доказать, что он был неплох. И если бы звезды сложились иначе, как однажды сказал Макс, они могли стать соперниками. Шарль хочет показать, как сильно Максу повезло, что этого не произошло. Карт набирает скорость на прямой, сокращая разрыв до минимума. Между ними остается не больше секунды, но Шарль знает, что сможет срезать это время на повороте, если рискнет и пролезет по внутренней траектории, блокируя Макса. — Не боишься вылететь с трека? — Макс орет, перекрикивая шум двигателя. Шарль только вскидывает руку и показывает Максу средний палец. Он уже далеко впереди, но готов поклясться, что вслед ему доносится громкий смех. — Ты слишком в себя поверил, чемпион, — бурчит Шарль себе под нос, полностью сосредоточившись на дороге. Трек петляет, резко уходит направо, заставляя Шарля задействовать все свои навыки, чтобы действительно не влететь в ограждение. Но он не может так опозориться. Он бы никогда не устроил это свидание, если бы не был уверен в себе. Порадовать Макса на день рождения — это, конечно, первоначальная цель. Но Шарлю так же хотелось доказать ему, что он не кисейная барышня, которая кроме как с задумчивым видом разглядывать картины и рассуждать о древностях ничего больше не умеет. Они катаются долго, наворачивая круги и соревнуясь друг с другом. Вперед выходит Макс, затем Шарль снова его обгоняет и так бесконечно. Все смахивает на детскую игру в догонялки, когда смысл скорее не в том, чтобы выиграть, а получить удовольствие и как следует развлечься. Шарль даже начинает думать, что мог бы заниматься этим иногда, в качестве хобби. Все оказалось не так страшно, как ему казалось. За рулем мозг отключается, а воспоминания гаснут, становятся блеклыми и размытыми. Он может гоняться, теперь это не проблема. Макс машет рукой, давая знак, чтобы Шарль остановился. Они оба тормозят неподалеку от линии старта, белой краской выступающей на асфальте. — Давай последний круг на победу, — предлагает Ферстаппен. Его голубые глаза светятся в приподнятым отверстии визора на шлеме, и Шарль, не сдержавшись, фыркает. — Ты не умеешь просто наслаждаться, тебе надо обязательно показать, какой ты крутой, да? — А тебе разве нет? — Макс улыбается. И улыбка эта слишком понимающая. Из серии «я знаю, что ты такой же долбанутый, ты просто лучше скрываешься». Ладно, в этом есть зерно правды. — Поехали уже, чемпион. Они останавливаются у белой линии, мысленно отсчитывают до трех и одновременно срываются с места. В этот раз Шарль не разменивается по пустякам, а сразу идет в лобовую атаку, смещая Макса в сторону и выходя вперед. Карта трассы уже отпечаталась в голове, он знает, что в повороте ему нужно притормозить чуть позже и вывернуть руль одним плавным движением, чтобы урвать время. Макс не позволяет совершать все маневры идеально, потому что цель у них обоих одна — выиграть любой ценой. Не чтобы доказать что-то друг другу — ради бога, они в этом не нуждаются. Макс давно уже на другом уровне доказал всему миру, кто он и что из себя представляет. А Шарль слишком его уважает, чтобы пытаться выяснять отношения на трассе, когда в этом нет нужды. Но при всем этом Шарль все еще остается эгоистичным засранцем, который не привык отступать от своего. И когда того требуют обстоятельства, он умеет играть грязно. Это рискованно, но Шарль знает, что другого шанса у него не будет. Финиш маячит впереди, воображаемый клетчатый флаг уже развевается в воздухе. Макс несется, приближаясь к последнему повороту. Шарль выжидает, терпит до последнего, высчитывая идеальную траекторию, а затем делает то, за что на официальных соревнованиях ему бы либо штраф влепили, либо вообще дисквалифицировали. Он врезается в Макса, таранит его самым натуральным образом, зацепив хвостовую часть карта. Макса разворачивает, он пытается выровнять руль, но момент упущен. Карт вылетает с трассы и вспахивает слегка пожухлую осеннюю траву. Шарль с громким радостным криком преодолевает финишную линию и в победном жесте вскидывает руки над головой. Кое-как выбравшись из карта, он стягивает шлем и хохочет так громко, запрокинув голову, словно только что выиграл чемпионат мира, а не самым подлым образом избавился от соперника. — Браво, Чарли, просто верх мастерства и профессионализма, — Макс уже идет к нему, сжимая шлем под мышкой и лениво хлопая. Он не выглядит злым или раздраженным, скорее борется с улыбкой, наблюдая за ритуальными плясками Шарля, празднующего свою победу. — Ты в курсе, что это прямое нарушение? — А? Какое нарушение, я просто не справился с управлением, — Шарль натягивает на лицо самое невинное выражение и подходит к Максу ближе. Его зеленые глаза буквально светятся от восторга, влажные пряди волос липнут ко лбу, а улыбка на губах такая счастливая, что Макс с трудом борется с желанием притянуть его к себе и поцеловать. — Это несправедливо. Ты вытолкал меня с трассы. — Всего лишь гоночный инцидент, — Шарль пожимает плечами и громко хмыкает. Редкостный засранец, что с него взять. Он даже не пытается сделать вид, что ему стыдно. — Может и хорошо, что ты не стал пилотом. Если бы ты такими методами сражался за каждый подиум, соперникам пришлось бы просто избить тебя. — Бла-бла-бла, ничего не слышу, умей признавать поражение, Ферстаппен. Шарль едва не вприпрыжку идет обратно, ощущая, как восторг подобно пузырькам шампанского лопается у него под кожей. Макс больше ничего не говорит, просто продолжает улыбаться, пока они заходят в здание. Один из инструкторов забирает у них шлемы, скользит взглядом по раскрасневшимся лицам и чуть дольше необходимого задерживается на Максе, но никак не комментирует. Они быстро переодеваются, натягивая чистую одежду на потные тела. Так себе удовольствие, но душевыми кабинами это место не оборудовано. Шарль напоследок благодарит персонал и вразвалочку выходит на улицу. Макс уже поджидает его возле красной Ferrari. — Ну что, тебе понравилось? — Шарлю искренне важно услышать ответ. Он должен знать, что не ошибся с выбором. — Я хотел подарить тебе общие воспоминания и эмоции. — У тебя получилось, Чарли, — Макс снова улыбается — этой своей особой, мягкой улыбкой, от которой Шарль каждый раз растекается лужицей подтаявшего мороженого на асфальте. Они стоят очень близко друг к другу, день еще не клонится к концу и тусклого осеннего света хватает, чтобы рассмотреть крошечные золотистые вкрапления на дне голубых радужек. У Макса правда очень красивые глаза. Кто-то считает их холодными, ледяными, безжизненными, но для Шарля они самые теплые. — Спасибо, schat, это один из лучших дней рождения за последние годы, — Макс делает шаг вперед и обхватывает Шарля двумя руками, притягивая к себе. Движение знакомое, выученное до мельчайших деталей, поэтому тело совсем не сопротивляется, поддаваясь чужому порыву. — Макс, мы на улице, кто-нибудь может увидеть, — Шарль отчаянно пытается бороться с чувствами, которые захлестывают его с головы до ног. Вопреки собственным словам, он обнимает Макса в ответ, утыкаясь подбородком ему в плечо и прикрывая глаза. Кругом не души, они выехали за пределы города, опасности никакой, но Шарль все равно волнуется. — Макс, — снова пробует он. — Дай мне минуту. Я и так сдерживаюсь, чтобы не поцеловать тебя, — его голос теплым дыханием разбивается о шею Шарля, вызывая мурашки. — Мы же договорились. — Знаю, поэтому я просто обнимаю тебя, а не раскладываю на капоте. Прояви немного понимания, ладно? Шарль тихо смеется. Он совсем не против и на капоте, и внутри машины, но точно не здесь и не сейчас. У Макса еще будет возможность выразить ему благодарности, когда они окажутся за закрытыми дверями его квартиры. А сейчас… — Макс, нам пора ехать. Ферстаппен тяжело вздыхает и нехотя отстраняется, разжимая объятия. Напоследок он скользит рукой по щеке Шарля, пальцами мажет по губе и слегка приподнимает подбородок. Слишком интимный жест, не предназначенный для чужих глаз. Шарль мягко отстраняется, разрывая контакт. — Дома, хорошо? Я дам тебе все, что захочешь, но дома, — обещает он. Макс кивает. До дома не так далеко, он готов потерпеть. Всего лишь какой-то жалкий час, и он сможет поцеловать Шарля. И сделать с ним еще кучу других не менее приятных вещей.

***

Дома их встречает Джимми, который сонно щурится и моргает, когда в прихожей загорается свет. Сасси свою королевскую задницу даже не отрывает от нагретого места, продолжая с гордым видом восседать на спинке дивана. Шарлю нравятся питомцы Макса, в глубине души он скорее собачник, чем кошатник, но помацать этих пушистых созданий никогда не бывает лишним. Джимми потирается о его ноги и ласково подставляет голову под нежные поглаживания, пока Шарль сидит на корточках и сюсюкается с ним. — Он опять забирает себе все твое внимание, — голос Макса звучит скорее с насмешкой, нежели раздраженно. Он проходит внутрь, оставляя эту сладкую парочку одних. Их заигрывания обычно длятся несколько минут, пока Джимми не надоедает, и он не кидает Шарля. — Я не виноват, что нравлюсь твоим животным, — Шарль очень горд собой и доволен. Он хочет добавить, что все обитатели этой квартиры к нему неровно дышат, как показывает практика, но не успевает. Раздается звонок в дверь, и прежде, чем Макс успеет выйти и засветить свое лицо, Шарль подрывается и сам разбирается с внезапным посетителем. Уже спустя пару минут, расплатившись и как следует поблагодарив доставщика, Шарль заходит в гостиную с двумя большими пакетами, под завязку набитыми едой. Макс смотрит на него удивленно. — Когда ты успел? — Еще утром, я все заказал заранее, — Шарль широко улыбается, жутко довольный собой. — Все не могло ограничиться только тортом, сегодня же твой день рождения. Надо отпраздновать. Он не дает Максу и слова вымолвить. Ставит пакеты на низкий журнальный столик и начинает деловито раскладывать контейнеры со свежеприготовленными блюдами. Вскоре гостиная заполняется ароматами еды, от которых во рту скапливается слюна, а желудок начинает подавать сигналы бедствия. Макс даже не понимал, как сильно успел проголодаться, пока не увидел все эти яства, красиво разложенные на столе. В качестве финального штриха Шарль возвращается с кухни с двумя бокалами и охлажденной бутылкой красного вина. Опять же, неизвестно, откуда взялось это вино, Макс уверен, что еще утром в квартире его не было. Возможно, Шарль привез с собой. — Чего ты там застыл? Давай скорее есть, пока не остыло, — Шарль вертится у стола, вгоняя штопор в пробку. Вскоре та с громким характерным чпоком выходит из бутылки, и Шарль отточенным профессиональным движением разливает вино по бокалам. Максу нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Он оказывается застигнут врасплох и пребывает в самом настоящем ступоре, потому что Шарль… Ну, Шарль просто в очередной раз заставил Макса испытать эмоции, которые, как он считал, давно для него были потеряны. Он все продумал до мелочей, спланировал этот день, чтобы сделать его идеальным для Макса. Он приехал, устроил им этот импровизированный заезд, заказал еду, выбрав именно те блюда, которые Макс любит. Для кого-то это может показаться банальным, ничего ведь нет удивительного в том, чтобы просто заказать ужин, но для Макса это значит многое. В последний раз нечто похожее он испытывал, когда родители еще не развелись. Когда мама испекла торт, собрала их всех за столом, зажгла свечи и заставила Макса загадать желание. Оно, кстати, сбылось спустя много лет — он действительно стал чемпионом. Идиотская мечта, для нее не требуется волшебство, только годы практики, опыт и усердные старания. Будь Макс тогда умнее, он бы загадал другое. Цельную счастливую семью, к примеру. Но Макс вырос. Научился жить в тех обстоятельствах, которыми окружила его действительность. А потом в его жизни появился Шарль. Шарль, который всеми силами избегает Монако, волнуясь, чтобы их никто не увидел, но все же приезжает на день рождения Макса, притаскивает ему торт, устраивает свидание, организовывает ужин. Шарль заботится о нем, и для Макса это чертовски непривычно. Он уже отвык от подобного отношения к себе, когда люди ведут себя с ним так не потому, что им что-то от него нужно, а потому что просто хотят. — Макс, ты что, уснул? — Шарль стоит с протянутым бокалом вина и смотрит на него с легким прищуром. — Иди ко мне. Макс зовет его тихо, продолжая разглядывать красивое лицо, на котором мелькает замешательство, но тут же испаряется. Шарль не задает лишних вопросов, он подходит и знакомым движением прижимается к Максу, когда тот кладет ему руку на талию и давит, подталкивая к себе. — Все нормально? — Шарль кажется немного обеспокоенным, явно не понимая, какой эффект произвели его действия. Для него происходящее является чем-то обыденным и нормальным. Он жил в полноценной счастливой семье, где за проявление заботы и внимания к близким не наказывали. Шарль не боится показаться слабым или мягкосердечным. Он такой, какой есть, и не собирается это скрывать. — Все отлично, Чарли, — Макс целует его — медленно, аккуратно, словно Шарль хрупкий и может разбиться от любого неосторожного движения. — Спасибо за все это. — Не говори глупостей, это ерунда, я ничего особенного не сделал, — его щеки покрываются румянцем. Он пытается отвернуться, но Макс мягко перехватывает рукой его подбородок и давит, заставляя вновь посмотреть на себя. — Не ерунда, для меня это важно, — в его голосе появляются стальные нотки, потому что ему хочется донести до Шарля очевидную вещь. Все, что он делает, не воспринимается как что-то незначительное или должное. Для Макса это имеет значение. Шарль смотрит на него еще какое-то время, прокручивая в голове слова, и, наконец, кивает. Он понимает, что Макс имеет в виду. Широко улыбнувшись, он снова прижимается к губам Макса и так же быстро отстраняется. Хватает голландца за руку и тащит его к дивану, заставляя сесть. Коты уже поглядывают на стол с любопытством, принюхиваясь к еде. Еще немного и Сасси стащит с тарелки сочный кусок лосося. Шарль подхватывает рыбу и переносит ее на другое место, чем тут же заслуживает возмущенное фырканье. Еда оказывается вкусной — Шарль даже не сомневался, он любит этот ресторан, и с годами там кухня совсем не испортилась. Вино, привезенное им из Рима, идеальное — самое то для запланированного вечера. Они едят не спешно, переговариваются и пьют, периодически обмениваясь колкостями. Макс все еще обвиняет Шарля в нечестной игре на трассе. Шарль только закатывает глаза и советует Максу научиться справляться с поражениями, ведь ему не будет вести всю жизнь. Джимми, прижавшийся теплым боком к бедру Шарля на диване, тарахтит, как трактор, и периодически мнет его лапками, выпрашивая еду. Шарлю приходится делиться, отщипывая ему кусочки рыбы. Сасси, восседающая рядом с Максом на другом конце дивана, бросает на них гневные взгляды, но она слишком горда, чтобы вести себя таким неподобающим образом. Судя по ее мордахе, она скорее готова умереть от голода, чем пасть так низко. — Почему ты сегодня нервничал? — Макс спрашивает это спокойно, но Шарль сразу замирает, как вор, застигнутый на месте преступления. Он даже жевать перестает, бросая на Макса напряженные взгляды. — По дороге туда ты сжимал руль так, что у тебя костяшки побелели. А когда мы увидели карты, ты напрягся. На секунду мне показалось, что у тебя начнется паническая атака. Блядь. Макс не слепой, разумеется, он заметил состояние Шарля. Глупо было надеяться, что это ускользнет от его внимания. Шарлю хочется побиться головой о стену или выйти в ближайшее окно, чтобы избежать этого разговора. Но совесть внутри орет благим матом, что он и так уже задолжал объяснения Максу. Он молча терпит отказы Шарля посещать Гран-при, он не давит и ничего не требует, когда Шарль в очередной раз сливается. Но у него наверняка есть куча вопросов, на которые Шарль должен дать ему ответы. — Это… сложно объяснить, — у Шарля резко пропадает аппетит. Он откладывает тарелку, подхватывает бокал и с ногами забирается на диван, подгибая колени под себя. Джимми продолжает лежать рядом и ощущение его теплого пушистого бока немного успокаивает. — Просто расскажи мне, я тебя выслушаю, — Макс не пододвигается к нему, остается сидеть на месте и дает Шарлю пространство. Он чувствует, что Леклеру сейчас это нужно. — Не пойми меня неправильно, я тебя не оценивал, но было сложно сегодня не заметить, как ты управлял картом. Прошло много лет, но у тебя по-прежнему хорошо это получается. — М-м-м, похвала от самого Ферстаппена, многие бы на моем месте сейчас упали в обморок, — Шарль пытается язвить и паясничать, но понимает, что долго этот спектакль не продлится. Макс продолжает смотреть на него своими невозможными голубыми глазами, которые срабатывают похлеще детектора лжи. — Почему ты бросил картинг? Так много вариантов лжи, которую можно скормить, не моргнув и глазом. Шарль представляет, как ловко он мог бы сейчас выставить все в банальном свете, типа, понял, что это не мое, разочаровался, не видел в этом свое будущее. Он ведь уже говорил Максу, когда они ужинали впервые — бросил, потому что разонравилось. Шарлю хочется снова воспользоваться возможностью свести все на нет. Он почти это делает. Он даже открывает рот, чтобы произнести что-то незначительное, но вместо этого… — Жюль Бьянки. Имя слетает с губ прежде, чем Шарль успевает остановить себя. Он сидит, оглушенный, будто до сих пор сомневается, что сказал это вслух. Растерянный взгляд бегает по комнате, по столу, все еще заставленному тарелками, по дивану, где калачиком свернулся Джимми, по Максу, который смотрит на него слегка удивленно. Разумеется, Макс знает, о ком идет речь. Он не успел познакомиться с ним лично, потому что пришел в Формулу-1 позже, когда все уже случилось. Но Макс наслышан. Сложно было оставаться глухим, когда даже спустя годы периодически всплывали фразы по типу «был подающим надежды», «не реализованный талант поколения». Однажды Даниэль, слегка выпивший и заметно погрустневший, сказал, что Жюль был хорошим парнем. Не талантливым гонщиком или перспективным спортсменом — нет, именно хорошим парнем. Доброжелательным. Надежным. Честным. — Ты его знал? — тихо спрашивает Макс, непроизвольно напрягаясь в ожидании ответа. Он внимательно следит за Шарлем, который отводит взгляд и замыкается в себе. Пальцы нервно сжимают бокал с вином, трясущийся так, что несколько алых капель грубыми кляксами едва не падают на диван. — Он был моим крестным и близким другом семьи, — голос подобен натянутой струне. Шарль давно уже не ребенок, с годами стоило бы привыкнуть и научиться говорить об этом спокойно, но он не может. Не в состоянии переступить через это и сделать вид, что пережил. Никогда не переживет. Некоторые раны остаются в людях гораздо глубже, чем они готовы признать. — Благодаря его поддержке я продолжал заниматься картингом, когда папа больше не мог меня обеспечивать. Ты и сам знаешь, сколько денег на это уходит, а Жюль… Он всегда был рядом. Он верил, что у меня все получится. Он сам жил гонками и привил мне любовь к ним. Я был уверен, что когда-нибудь мы будем стоять на стартовой линии вместе. Шарль замолкает, давая себе небольшую передышку. Делает глоток вина и морщится. Еще десять минут назад оно казалось ему самым вкусным, а теперь отдает горечью и затхлостью. Именно так Шарль себя и ощущает изнутри, словно кто-то открыл дверь в комнату с воспоминаниями, в которую давно не заходили. Кругом все покрылось пылью, паутиной и щемящей тоской. — Я был там. В Судзуке. Мы полетели с папой, Жюль сам пригласил нас. Я… видел, как это произошло. Максу так сильно хочется просто обнять его. Попросить замолчать и больше не рассказывать о том, что очевидно доставляет Шарлю боль. Его запах поменялся. Теперь это не свежие мандарины, растущие в солнечной Италии. Это несчастные плоды цитрусов, которые сотнями ног втоптаны в асфальт и размазаны по мостовым. С прокисшей обветрившейся мякотью и горьким соком, окрасившим тротуары в охру. Шаль весь — натянутый нерв, хрупкий и беззащитный. Не взрослый мужчина, а мальчик, вынужденный наблюдать за тем, как кумир его детства и человек, на которого он ровнялся, буквально умирает у него на глазах. Макс жалеет, что вообще завел этот разговор. Ему стоило промолчать, затолкать свое любопытство куда подальше и не давить на раны, которые спустя столько лет все еще кровоточат. Он пододвигается ближе и аккуратно накрывает ладонью руку Шарля, безвольно лежащую на диване. Невесомо поглаживает и сжимает, давая понять — он здесь, он рядом, если будет нужен. Шарлю совсем не обязательно снова проходить через это одному. — Мне было двенадцать. С тех пор за руль карта я больше не садился. До сегодняшнего дня я не думал, что вообще смогу снова приблизиться к ним. Я не знаю, что произошло, Макс. Я честно не знаю. Я просто больше не смог. Все, что доставляло мне удовольствие, стало отвратительным. Я вычеркнул гонки из своей жизни, я больше не хотел иметь с ними ничего общего. Они забрали человека, который был для меня невероятно важен. Я видел, как он умирал. Девять месяцев мы все молились и надеялись, что он поправится, но чуда не произошло. Как я мог продолжать заниматься этим? Какое имел право присвоить себе его мечту? Шарль медленно поднимает голову и смотрит на Макса. Он не плачет, глаза абсолютно сухие, но в них застыла такая печаль, которую не вылечат ни годы, ни десятилетия. Так ощущается не просто потеря близкого человека, но и потеря себя самого. Когда все, чем ты являлся, вдруг перестает иметь значение, и ты понятия не имеешь, кто ты теперь. Куда тебе идти дальше? Что делать? Какая у тебя цель? Что ты из себя представляешь без своих мечт и желаний, которым никогда не суждено сбыться? — Через несколько лет умер папа. Он никогда ни в чем не винил меня, ни разу слова не сказал и даже косо не посмотрел, но я все равно чувствовал, что он во мне разочаровался. Он столько вложил в меня, он верил, что я смогу пробиться, но я струсил, Макс. Я просто струсил. Я не мог продолжать. — Чарли, ты не виноват. Ты был ребенком, — Макс сжимает его руку крепче. Слова Шарля задевают болезненные воспоминания, глубоко запрятанные в нем самом. Ему знакомо на вкус отцовское разочарование. Он знает, каково это — бояться не оправдать чужих ожиданий. — Когда Артур подрос, его словно гребаным магнитом тянуло в картинг. Он как одержимый занимался им постоянно, тренировался, ездил на все соревнования. Я думал, что со временем ему надоест, и он забросит, но посмотри, где он сейчас. В отличие от меня, ему хватило смелости дойти до конца, — Шарль улыбается, но эта улыбка отнюдь не веселая, а ироничная, ядовитая, шипами направленная вовнутрь на себя самого. — В начале года я практически не спал, мне постоянно снились кошмары. Я прокручивал в голове самые страшные варианты, мне все время казалось, что каждый заезд может стать для него последним. Я представлял, как он не справляется с управлением, как болид вылетает с трассы и врезается в барьеры. Я раз за разом смирялся с мыслью, что он может не вернуться. Я, блядь, миллион раз с ним прощался. Я знаю, это звучит как бред сумасшедшего, но это то, с чем мне приходится жить. Шарль вдруг замолкает и резко подается вперед ближе к Максу. Потревоженный Джимми соскакивает с дивана и с возмущенным мяуканьем уходит, оставляя их одних. Шарль обхватывает двумя руками лицо Макса, кладет холодные ладони ему на щеки и смотрит с таким страхом, словно Макс в любой момент может исчезнуть. — А потом появился ты. Человек, который живет гонками. Ты, для которого скорость и езда — это и есть жизнь. Ты без них не можешь, Макс, а я не могу смотреть, как ты несешься по трассе, где любая мелочь и неосторожное действие могут привести к катастрофе. Я закрываю глаза и затыкаю себе уши, я будто живу в гребаной симуляции, пока ты там вытворяешь такое. — Шарль… Он кладет руки поверх запястий Шарля и большими пальцами поглаживает нервно пульсирующую точку пульса. Это всегда срабатывает, помогает Шарлю успокоиться, но в этот раз он даже не обращает внимания на чужие прикосновения. Взгляд потемневших от эмоций зеленых глаз все еще направлен на Макса. Если напрячь слух, Макс смог бы, наверное, расслышать его сердцебиение — грохот кажется настолько сильным. — Я не могу присутствовать на Гран-при. Артур продолжает звать меня и обижается, когда я отказываюсь. Но он не понимает, что я чувствую каждый раз, когда смотрю на вас. Когда смотрю на тебя, — Шарль наклоняется и своим лбом прижимается ко лбу Макса. Жмурится так крепко, что перед глазами начинают мелькать разноцветные пятна. Его руки дрожат, а дыхание рваное, поверхностное и быстрое. Он отчаянно цепляется губами за жалкие клочки воздуха, но паника не отступает, а наоборот усиливается с каждой секундой. Он снова там. На трибунах, окруженный криками сотен людей. Дождь льет как из ведра, Шарль мокрый с головы до пят, потому что выбежал из-под крыши. Где-то раздается встревоженный голос отца, но Шарль не оборачивается. Все его внимание сосредоточено на покореженной груде металла, из которого маршалы вытаскивают обмякшее тело человека. Шарль не хочет смотреть, он должен отвернуться, но тело не слушается, застывает от липкого страха и ужаса, что накрывает с головой. Он практически ничего не видит из-за стены дождя и спин людей, которые склонились над телом. Такое никогда не попадет в прямые эфиры. Шарль знает, что это останется с ним навсегда. Сколько бы лет не прошло, он не сможет вычеркнуть из памяти момент, когда его детство как по щелчку пальцев закончилось. Когда он вдруг внезапно повзрослел, осознав очевидную вещь — плохие вещи случаются. Ужасные вещи происходят. И никто от них не застрахован. Каким бы сильным и непобедимым тебе не казался человек, он все еще остается человеком. Хрупким, легко ранимым, состоящим из костей и мяса, из алой крови, которая льется на холодную мокрую землю, смешиваясь с дождем. Когда маршалы сдвигаются в сторону, Шарлю кажется, что он видит лицо. Бледное обескровленное лицо. Долгие годы это был Жюль. Это был Артур. А теперь это Макс. Всегда только Макс. Когда идет дождь. Когда светит яркое солнце. Когда кто-то слетает с трассы. Когда две машины сталкиваются. Когда голос комментатора звучит громче из-за очередного инцидента на дороге. Когда случается мелочь, на которую любой адекватный человек не обратил бы внимания. Но для Шарля это всегда Макс. Самое худшее — это не гонки. Самое ужасное — это прощаться с ним, каждый раз думая, что это в последний раз. Стараться запомнить каждую черточку его лица. Пытаться вдохнуть его запах, втянуть побольше, закупоривая где-то внутри себя. Прикасаться к нему, чтобы на кончиках пальцев навсегда отпечаталось его тепло. Потому что всего этого может не стать. Однажды он просто может не вернуться. И Шарль не знает, что тогда он будет делать. Он боится снова оказаться в мире, в котором нет его Макса. Он скучает по жизни, в которой Макс Ферстаппен был просто громким именем и человеком с экрана. Он пытается сохранять дистанцию, уговаривает себя не привязываться так сильно, внушает себе, что все это временно, их отношения не продлятся долго. Они расстанутся и все вернется на круги своя. У него снова будет нормальная жизнь, в которой он не просыпается в чужих теплых объятиях и не думает о том, что это утро для них последнее. Шарль давно вырос, но так и остался трусливым мальчишкой. Возможно, по-настоящему он не сможет вырасти никогда. — Прости меня. Шарль не знает, за что извиняется. За всю эту историю. За свою истерику. За свои детские страхи. За то, что испортил день рождения Максу. За то, что вообще появился в его жизни. Пошел на эту гребаную гонку в Монако, просидел в гараже, смотря куда угодно, только не на экраны, облегченно выдохнул, когда Артур приехал к финишу целым и невредимым. И все равно Шарль проебался. Как бы все удачно не складывалось, он умудрился все запороть. Просто не вовремя вышел в коридор. Просто столкнулся с человеком, который перевернул всю его жизнь. Просто впервые посмотрел в эти ледяные глаза, которые для него стали самыми теплыми. — Тебе не за что извиняться, schat, — голос Макса тихий, но твердый. Он не позволяет Шарлю отстраниться. Обнимает его, крепко обхватив руками и прижав к себе. Большими ладонями проводит по подрагивающей спине вверх-вниз, разгоняя напряжение, избавляя от страха, который острыми иглами впивается в позвоночник. — Ты очень смелый, Чарли. Несмотря ни на что, ты сегодня сел в карт. Ты управлял им и справился восхитительно. Ты преодолел свой страх. — Я просто хотел тебя порадовать, — Шарлю кажется, что он сейчас натурально рассыплется. Просто разойдется по швам, треснет и разлетится по комнате кровавыми ошметками. Он чувствует себя полностью выжатым, обессиленным, и если бы не руки Макса, удерживающие его в вертикальном положении, он бы давно уже свалился мешком вниз. — И я всегда буду тебе за это благодарен, ты сделал этот день лучшим, — Макс касается губами подрагивающей жилки на шее Шарля. Оставляет на ней невесомый поцелуй. Окутывает своим запахом, пытаясь успокоить омегу. Дать ему понять, что все хорошо. Ничего страшного не случилось. Они вместе. Они рядом. И они оба живы — Шарлю не о чем волноваться. — Но ты должен пообещать мне, что никогда больше не заставишь себя проходить через такое. — Макс… — он пытается возразить, хочет отстраниться, но Макс не позволяет. Усиливает хватку, сжимая Шарля так крепко, что тот при всем желании не смог бы пошевелиться. — Ты не можешь мучить себя, пытаясь меня порадовать. Это того не стоит. Пообещай, Чарли. Но ты стоишь. Ты стоишь всего, Макс. Шарль должен открыть свой рот и произнести это вслух. Он должен сказать хоть что-то. Макс один из немногих, кто заслуживает всего. Чтобы ради него старались. Чтобы его радовали. Просто так — без причины. Но Шарль просто кивает. Дает обещание, которое очень постарается сдержать, но, скорее всего, не сможет. Потому что когда речь заходит о людях, которые имеют для него значение, он готов жертвовать собой. Когда-нибудь его это уничтожит. Шарль лишь надеется, что у него будет чуть больше времени.

***

Максу нравится утренняя рутина. Когда Монако еще толком не проснулось, можно открыть окна и впустить в квартиру немного свежего воздуха и осенней прохлады. Тихое жужжание кофе-машины разбавляется хрустом, который долетает со стороны кошачьих мисок. Джимми и Сасси за обе щеки уплетают корм, изредка поглядывая на Макса, словно проверяя, готов ли он в случае чего насыпать им добавку. Максу не жалко, конечно, но скоро их толстые задницы перестанут пролезать в двери, потому что жрут эти усатые чудища как не в себя. Из ванной долетают звуки воды. Шарль зашел в душ около двадцати минут назад и все еще не вернулся. Макс искренне не понимает, что там можно делать так долго каждый раз, потому что его душ вместе со всеми намыливаниями и помывками занимает обычно не более пяти минут. При условии, что они не заходят в ванную вдвоем. В таком случае процедура заметно растягивается. Макс берет чашку с дымящимся американо и садится за стол. В душе царит непривычное спокойствие. Послевкусие вчерашнего дня все еще с ним, окутывает его и заставляет улыбаться. Макс чувствует себя редкостным придурком, которому в голову ударил пубертат, судя по расшалившимся гормонам, но он не может с этим бороться. Он не виноват, что Шарль заставляет его испытывать такие эмоции одним своим присутствием. Вечером он должен уехать в Рим, его ждет работа. Они не увидятся несколько дней, и Макс искренне не хочет думать о том, как для него пройдут эти дни. Ничего хорошего в них не будет. Шум воды затихает, дверь с тихим щелчком открывается. Макс слышит, как Шарль босыми ногами шлепает в спальню. Шорох полотенца, выверенные движения — Макс не видит его, но знает, что прямо сейчас Шарль вытирает волосы, тщательно избавляя их от влаги. Уже через несколько минут, подсыхая, они начнут у него завиваться, если вовремя их не уложить. Шарль от природы не особо кудрявый, но с годами структуре волос свойственно меняться. Он вечно возмущается, что ему приходится возиться с прической, в то время как Максу достаточно просто высушить их. Шарль что-то тихо бурчит себе под нос на французском. Наверняка достает телефон и начинает листать ленту новостей, исполняя утренний ритуал. Сам Макс не брал телефон в руки со вчерашнего вечера. Он знает, что там скопилось достаточно пропущенных звонков и сообщений с поздравлениями, но ему сейчас слишком лень разгребать эти завалы и тратить на них время. Он еще вчера поговорил с мамой и Викторией, терпеливо выслушав их поздравления, а на сообщение Дэна с контекстом подкрадывающейся старости не поленился даже смайлик со среднем пальцем отправить. Высокие отношения, что с них взять. Макс снова переводит взгляд на дверь кухни, ожидая, когда Шарль появится. В квартире стало слишком тихо. Из спальни никаких звуков больше не долетает. Если бы Макс точно не знал, что Шарль все еще находится где-то в комнате, то решил бы, что он дома один. Макс напрягается. Мозг пока пребывает в блаженном неведении, но сердце уже пропускает удар, чувствуя приближающуюся беду. Макс толком не может понять, откуда исходит это ощущение, но он привык доверять своему внутреннему чутью, которое всегда остро реагирует на малейшие изменения в окружающей обстановке. Иначе он бы не стал пилотом и не добился того, что имеет. Макс встает одновременно с тем, как на кухню заходит Шарль. И при взгляде на его лицо Макс сразу понимает — что-то не так. За те несчастные минуты, пока Шарль вышел из ванной, переодевался и шел на кухню, что-то произошло. Что-то катастрофическое и ужасное. Что-то настолько страшное, что у Шарля лицо бледное, как у покойника, а воспаленный взгляд потускневших зеленых глаз лихорадочно бегает по кухне, ни на чем конкретно не останавливаясь. От человека, с которым Макс проснулся в одной постели каких-то полчаса назад, ничего не осталось. Лишь безжизненная пустая оболочка. И отвратительный, горчащий запах страха, который фонит так сильно, что моментально пропитывает собой все пространство кухни. Коты, почуяв неладное, шустро убегают, позабыв о своем корме. — Что? — с опаской спрашивает Макс, замечая, как Шарль вздрагивает. Он будто забыл, где находится. Его взгляд скользит по Максу и останавливается на лице, все еще лишенный каких-либо эмоций, кроме бесконечного поглощающего ужаса. Шарль не говорит ни слова. Он просто молча поднимает телефон и протягивает его экраном в сторону Макса. Его рука трясется так, что Максу не сразу удается сфокусироваться на изображении, которое заполняет собой весь экран. Блядь. Просто блядь. Это единственная мысль, бьющаяся в голове Макса — как же сильно они проебались. Потому что прямо сейчас он смотрит на себя самого, обнимающего Шарля. Качество фотографии достаточно четкое, чтобы у любого обладателя двух глаз не осталось никаких сомнений, кого именно он видит на снимке. Это Макс и Шарль. Макс и Шарль, которые только вышли с картодрома. Макс и Шарль, которые стоят возле кричаще алой Ferrari. Макс и Шарль, которые обнимаются, и выглядит это до того обыденно и привычно, что не возникает никаких сомнений — они делают это не в первый раз. И это не просто объятия двух приятелей или знакомых. Слишком личные. Слишком близкие. Слишком интимные. Макса тошнит. Чувство такое, будто кто-то засунул грязную руку в его глотку, дотянулся до внутренних органов и как следует взболтал их, перетирая в кровоточащую труху. Макс выхватывает телефон и судорожно скользит пальцем по экрану, проматывая фотографию. Следующий снимок еще хуже. На нем вчерашний Макс кладет ладонь на щеку Шарля и поглаживает. Макс слишком отчетливо помнит, какой на ощупь была щека Шарля. И как забавно он смутился и покраснел. Макс листает страницу все дальше и дальше. Бездумно прокручивает ленту, которая вся сплошь и целиком забита этими фотографиями с разных ракурсов. Он не вчитывается в подписи и комментарии, но один особо кричащий заголовок привлекает его внимание. Такое невозможно не заметить. Текст горит жирным алым, будто кто-то вывел его кровью на белом холсте.

«Что мы знаем о новом партнере Макса Ферстаппена?»

Гребаные идиоты и падальщики. Как будто они много знали о бывших партнерах Макса Ферстаппена, шлющего их нахрен при любом вопросе, даже косвенно затрагивающем его личную жизнь. Все эти годы они собирали хлебные крошки, перемывали ему кости и пытались уличить в чем-либо, чтобы создать сенсацию и возвести ее в абсолют. И наконец дождались, получили свой бесценный материал. — Я говорил, — голос Шарля режет повисшую тишину подобно ржавому затупленному ножу. Вспарывает пространство между ними, оставляя рванные края. — Я говорил, что так будет. Я просил тебя не трогать меня на улице. Просил сохранять дистанцию, не демонстрировать личное, но ты все равно сделал по-своему. Ты же, блядь, никого не слушаешь, да? Никогда никого не слушаешь. — Шарль, успокойся. — Успокоиться? — он резко выхватывает телефон из руки Макса, сжимает его так крепко, что костяшки белеют, и трясет перед лицом голландца, размахивая мелькающей на экране фотографией как белым флагом в разгар войны. Мы сдаемся, видите? Все закончилось, вы победили. — Как мне успокоиться, Макс? Ты хоть понимаешь, что произошло?! Его голос становится громче, приобретает истеричные нотки и срывается, пока глаза лихорадочно блестят. Грудная клетка Шарля поднимается и опускается так быстро, будто он пробежал марафон. Макс на автомате тянется вперед, чтобы коснуться его и успокоить, но Шарль отшатывается. Двигается так резко, что едва не сшибает стул. — Я говорил тебе! Почему ты меня не послушал?! Ты все испортил! — Шарль, — он предпринимает еще одну попытку. Знает, что если сейчас не остановит его, все это зайдет слишком далеко. Макс чувствует себя сидящим в болиде, без руля и с отказавшими тормозами, пока машина на полной скорости несется прямо в стену. И он ничего не может сделать, никаких навыков не хватит, чтобы предотвратить катастрофу, которая на них обваливается подобно камнепаду. — Фото везде. Прямо сейчас тысячи людей рассматривают их, смакуют каждую деталь и обсуждают нас. Ты видел эти заголовки? — Шарль снова трясет телефоном, только теперь держит его так, будто это свернувшаяся кольцами ядовитая змея, которая в любой момент может его ужалить. — Новый партнер. Новый, блядь, партнер, словно у меня даже имени нет. Шарль запускает свободную руку в волосы, оттягивая еще влажные пряди так, что почти больно. Ему хочется содрать с себя скальп, открыть черепную коробку, вытащить наружу мозг и просто выкинуть его за ненадобностью, потому что серое вещество абсолютно не функционирует. Какой в нем смысл, если Шарль так глупо подставился? Какая, нахрен, теперь разница, если все, что у него было, обратилось пылью? — Им понадобилось несколько слов, чтобы извалять все в грязи. И эта грязь потечет дальше. Она затронет всех, — Шарль едва не давится кислородом, который застревает в глотке и отказывается проходить дальше. — Как это скажется на Артуре? Его брата сняли обжимающимся с соперником. Ты хоть представляешь, какой скандал раздуют итальянские СМИ? Ferrari его просто сожрут, и виноват в этом буду только я. Потому что был таким идиотом. Не обращая внимания на его протесты, Макс обходит стол и встает так, что между ним и Шарлем теперь ничтожно мало расстояния. Он может протянуть руку и коснуться его, но Леклер снова отходит назад, создавая дистанцию. Словно близость Макса мешает ему дышать, отравляет одним своим присутствием воздух. Шарль все еще напуган, но паника постепенно уходит, растворяется в куда более сильном чувстве. Он зол. Он доведен до бешенства. Макс никогда его таким раньше не видел и не думал, что когда-либо увидит. Потому что стоящий перед ним человек — это не Шарль. Не улыбчивый, смеющийся, забавно краснеющий и невинно взмахивающий ресницами Шарль. Теперь это животное, загнанное в угол. А таким ничего терять. Они знают, что единственный способ вырваться из западни — нападать в ответ на своего обидчика. — Ты этого добивался? Ты хотел, чтобы вся моя жизнь и все, чего я добился, сводилось к роли аксессуара рядом с тобой? Об этом ты думал с первого дня? — Шарль усмехается и качает головой, будто удивляясь собственной глупости. — Вы ведь все одинаковые. Вы хотите, чтобы омега принадлежал вам целиком и полностью. Открыто заявляете свои права, словно мы гребаные вещи, а не живые люди. — Что за хуйню ты несешь, Шарль? — Максу хочется схватить его и как следует встряхнуть, потому что его слова начинают напоминать бредни сумасшедшего. — Как будто я сам сделал эти фотографии и опубликовал их. Мне нахер не нужна вся эта публичность. Ты прекрасно знаешь, что я бы никогда не сделал ничего подобного намеренно, подставляя нас обоих. — Какая теперь разница? Они уже все для себя решили, они сделали выводы! — Шарль скалится и издает смешок, пропитанный иронией. — Я не для того учился, всю жизнь впахивал, зарабатывая себе имя, пробивая себе дорогу, чтобы все это было перечеркнуто долбанным партнером. Словно мое единственное достижение в жизни — это то, что меня трахает чемпион мира. — Ты себя со стороны вообще слышишь? Макс близок к тому, чтобы сорваться. Он сдерживается из последних сил, чувствуя, как злость закипает в нем самом. Агрессия рождается в ответ на агрессию, потому что все, что вылетает из рта Шарля — это абсолютный бред, который мог прозвучать где угодно, но только не между ними. Макс ни разу не давал ему повода так думать. Он не сделал ничего, чтобы заслужить эти обвинения. Он может быть самым худшим и невозможным человеком на свете, но для Шарля он старался. Никто не скажет, что он не старался. — Я не один из этих сопляков или пустоголовых девок, для которых предел мечтаний — это раздвинуть ноги перед богатым мужиком, — Шарль выплевывает слова и сам же морщится, ощущая их гадкий вкус на языке. — Мне плевать на эти заголовки. Они могут писать, что угодно, это буквально их работа — разгонять эту херню. Я не собираюсь зацикливаться на их словах. И если у тебя остались мозги, ты поступишь так же. — Они уничтожат мою репутацию. Они испортят жизнь моему брату и всей моей семье. — Если ты им позволишь. — Уже позволил. В тот момент, когда впустил тебя в свою жизнь. Это было моей главной ошибкой. Шарль замирает. Даже дышать перестает. Глупо таращится на Макса, словно сам до конца не верит, что сказал это вслух. Он не мог такое сказать. Он жалеет о своих словах сразу же, мечтая затолкать их себе в глотку обратно, но это невозможно. Худшее уже случилось. Макс услышал. Шарль замечает, как его глаза темнеют. Голубой цвет, который он обожает, сменяется штормовым небом. Глухой рык эхом отскакивает от стен, оглушая. Шарль статуей застывает на месте, не в состоянии пошевелиться. Он даже шагнуть назад не может, чтобы спиной вжаться в стену, потому что взгляд Макса буквально пригвождает его к полу. Шарль тяжело сглатывает, когда Макс подходит к нему, обжигая своим жаром. Его тело такое горячее, от него исходят волны злости, а запах насыщенный, горький, давящий. Он обволакивает Шарля, сжимает в стальных тисках. — Повтори это еще раз, Шарль. Не смей отводить взгляд, — Макс грубо хватает его за запястье и рывком тянет на себя. Шарль врезается в него и тут же выставляет ладонь, чтобы оттолкнуть, но Макс не позволяет. Держит так крепко, что его пальцы вминаются в нежную кожу запястья, доставляя боль. Через несколько часов на этом месте расцветут синяки. — Почему ты молчишь? Ты ведь так любишь использовать свой болтливый язык, обвиняя меня во всех смертных грехах. — Отпусти меня, — Шарль снова пытается вырваться, но бесполезно. Все становится только хуже, потому что Макс теснит его к стене и давит так, что дышать практически нечем. Шарль лопатками врезается в твердую поверхность, мечтая просто провалиться сквозь нее. Перестать существовать прямо сейчас, потому что все между ними катится в бездну, превращается в кромешный ад. — Это то, чего ты действительно хочешь? Чтобы я отпустил тебя? — Макс знает, что речь сейчас не о его хватке на руке Шарля. Они оба знают. Смысл слов гораздо глубже, значимее. — Нам… нам лучше не видеться какое-то время. — Что ты творишь, Шарль? — он наклоняется близко, носом задевая его скулу. Шарль вздрагивает и пытается отвернуться, но вторая рука Макса хватает его за челюсть, вминается в кожу, пальцами сжимая с двух сторон. И это тоже доставляет боль, которую Макс никогда бы ему не причинил. Но он сейчас на взводе. Он едва себе контролирует. — Ты знал. Ты с самого начала знал, что этим все закончится. Ты даже не пытался дать нам шанс. — Отпусти. — Ты хоть раз был со мной честен? Или ты притворялся каждую секунду? — горячее рваное дыхание срывается с губ Макса. Он чувствует, как его клыки заостряются, лезут наружу. Примитивное желание укусить Шарля разрывает его изнутри. Хочется вогнать зубы в кожу, порвать ее, оставить свой след. Клеймить так, чтобы ни у кого не оставалось сомнений, кому этот омега принадлежит. Макс бы мог сделать это. А потом все оставшееся время жить с последствиями своего поступка, каждый день сталкиваясь с ненавистью на дне любимых глаз. Потому что Шарль никогда это не примет. Он никогда не согласится связать себя с Максом по-настоящему. — Убери руки. Макс, я хочу уйти. Пожалуйста. Тело слушается, подчиняется. Макс не хочет причинять ему боль. Никогда не сможет. Пальцы разжимаются, выпуская из крепкой хватки тело, которое ему так нравилось трогать. Теперь Макс не уверен, было ли все взаимно. Возможно, его прикосновения просто терпели. Возможно, все, что между ними происходило, имело значение только для него. Он не пытается удержать Шарля. Отпускает его. Макс однажды спросил у матери, почему они с отцом разошлись. Софи сказала, что невозможно привязать к себе человека и заставить его полюбить. Теперь Макс понимает. У некоторых людей просто изначально не бывает шансов.

***

Топот собственных шагов эхом отдается в ушах. Шарль сбегает по лестнице, перепрыгивая ступени. Ноги подкашиваются, с трудом держат, но он хватается за стены, чтобы не упасть. Шарль не замечает, как спускается на подземную парковку. Как добегает до своей машины и залетает внутрь, громко хлопая дверью. Лишь оставшись в тишине салона, он замирает, чувствуя, как все тело моментально наливается свинцом и лишается остатков сил. Шарль хватается руками за руль. Впивается в мягкую кожу и сжимает, будто это единственная вещь, связывающая его с реальностью. Ему нужно держаться хоть за что-то, иначе он окончательно сойдет с ума. Перед глазами застыла фотография. Шарль не знает, кто ее сделал, но этот человек постарался и поймал самый уязвимый момент. Когда они с Максом были счастливы. Еще вчера все было идеально. Все казалось таким правильным и настоящим. Несколько месяцев. Всего несколько месяцев и все закончилось. У них оказалось так чертовски мало времени. Но Шарль был готов. Макс прав. Шарль изначально знал, чем все закончится. Рядом с ним иначе попросту не бывает. Ему нельзя привязываться к людям — он всегда их теряет. Ему нельзя быть счастливым. Он ведь бракованный. Соленая влага стекает по щекам. Капли падают вниз, впитываются в ткань футболки. Футболки, которая ему велика. Футболки, которую он вытащил из шкафа Макса. Шарль до крови прикусывает губу, чтобы не закричать. Он думал, что привык к боли, научился с ней жить, но этой суке не бывает достаточно. Она приходит раз за разом, чтобы забрать еще больше, в моменте, когда ты наиболее уязвим. Чтобы вытащить из человека все до последней капли, оставляя разбитое сердце и раскрошенное в труху сознание. В конце концов Шарль делает то, что у него получается лучше всего. Сбегает.