Пепел на золотом алтаре

Заброшенный складской терминал в порту Иокогамы казался пастью огромного бетонного зверя. Снаружи ревел океан, разбиваясь о волнорезы, а внутри стояла тишина, которая была страшнее любого шторма. Это было не просто собрание — это была месса. Месса во славу «Канто Манджи». Майки сидел на возвышении, сооруженном из пустых грузовых контейнеров. Его фигура, облаченная в черную форму, казалась неестественно маленькой на фоне огромного пространства, но именно от него исходила тяжесть, заставлявшая сотни людей внизу дышать через раз. Справа от него, чуть поодаль, расположилась «элита». Верхушка, собранная из осколков прошлых эпох и поверженных банд. Коко стоял, прислонившись к железной балке, и лениво листал что-то в планшете. Его лицо не выражало ничего, кроме скуки, но пальцы, затянутые в дорогие кольца, едва заметно подрагивали — он считал деньги, которые эта война приносила и забирала. Рядом с ним, как два хищных зверя, замерли братья Хайтани. Риндо разминал кисти рук, а Ран с полуулыбкой поправлял свои косички, поглядывая на стоящих внизу рядовых, словно выбирал жертву для вечерней забавы. Чуть в тени стояли Бенкей и Вакаса. Легенды первого поколения «Черных Драконов» выглядели здесь как инородные тела — слишком опытные, слишком спокойные. Вакаса жевал соломинку, его глаза-щелочки были прикованы к Майки. Он видел в нем тень Шиничиро, и эта тень причиняла ему физическую боль. Мочо и Шион перешептывались о предстоящей стычке, их кулаки чесались от желания пустить кровь. Какучо стоял особняком. Его взгляд был направлен в пол. Из всей верхушки он был единственным, кто сохранил остатки совести, и эта совесть сейчас медленно выгорала под ледяным взглядом Сано Манджиро. И, конечно, Ханма. Шуджи Ханма возвышался над всеми, его длинная фигура изгибалась в нелепом поклоне, а на губах играла та самая безумная ухмылка «Бога Смерти». Он наслаждался этим хаосом. Но ближе всех к Майки был Харучиё Санзу. Он не просто стоял рядом. Он был продолжением тени Майки. Его верный пес, его палач, его единственный истинный последователь. Санзу не смотрел на Коко или Хайтани. Он смотрел только на Майки. Для него остальной мир перестал существовать в тот момент, когда Сано Манджиро признал его своим «Королем» Санзу чувствовал, как под маской чешется кожа. Шрамы в углах рта будто пульсировали в такт сердцебиению Майки. Харучиё знал: сегодня Король не в духе. «Черные импульсы» внутри Майки сегодня были похожи на густой деготь — они заполняли пространство, лишая людей кислорода. «Смотрите на него», — думал Санзу, обводя взглядом верхушку банды. — «Вы все здесь ради выгоды, ради силы, ради старых долгов. Но никто из вас не видит того, что вижу я. Вы видите монстра. Я вижу Бога, который решил сжечь себя, чтобы осветить этот никчемный мир». Санзу сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до Майки до непозволительного минимума. Он чувствовал запах его волос — слабый аромат шампуня, который смешивался с едким запахом сигаретного дыма, пропитавшего склад. Ему хотелось коснуться плеча Майки, сжать его, чтобы убедиться, что тот еще здесь, в этой реальности, а не ушел окончательно в свои темные чертоги. — Мой Король, — прошептал Санзу так тихо, что услышать мог только Майки. — Все готовы. Дай только знак, и я вырву им языки за их сомнения. Майки не ответил. Он даже не повернул головы. Его глаза, темные и глубокие, как Марианская впадина, были устремлены в пустоту над головами подчиненных. — Начинай, Харучиё, — наконец произнес Майки. Его голос был лишен эмоций. Это был голос мертвеца, который забыл, каково это — чувствовать тепло солнца. Санзу вышел на край импровизированной сцены. Его голос, усиленный акустикой склада, зазвенел, как удар хлыста. — Слушайте внимательно! Те, кто сомневается в приказах Главы — трусы. Те, кто обсуждает его решения за спиной — предатели. В Канто Манджи есть только один закон: воля Майки. Шион усмехнулся, скрестив руки на груди. — Эй, Санзу, не слишком ли ты разошелся? Мы все здесь не первый день в деле. Какучо и ребята из Рокухара Тандай тоже имеют право знать, какой план на следующий район. Мы не просто пушечное мясо. Атмосфера мгновенно накалилась. Ран перестал улыбаться. Какучо поднял голову, его шрам на лице напрягся. Санзу медленно потянулся к внутреннему карману пиджака. Его движения были плавными, почти нежными. Он достал таблетку, закинул её в рот и разжевал, не запивая. Через секунду его зрачки расширились, а на лице расплылась пугающая, блаженная улыбка. — Право? — переспросил Санзу, и в его голосе послышался смех гиены. — У тебя есть только одно право, Шион. Право сдохнуть за этого человека. Если ты хочешь «планов» и «обсуждений», иди в правительство. Здесь — абсолютная монархия. Он мгновенно оказался рядом с Шионом. Катана, которую Санзу всегда носил с собой, наполовину вышла из ножен. Металл зловеще лязгнул. — Еще одно слово, и я проверю, насколько длинный у тебя язык на самом деле, — прошипел Харучиё. — Хватит, — коротко бросил Майки. Одного слова было достаточно. Санзу замер, словно его выключили. Он тут же отступил, убрал клинок и снова превратился в покорную тень, встав за спиной своего лидера. Шион сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодный пот. Он понял: Санзу не шутил. Он бы убил его прямо здесь, на глазах у всех, и Майки бы даже не моргнул. Собрание продолжалось еще час. Коко докладывал о финансовых потоках, Бенкей угрюмо кивал, обсуждая логистику, но Майки больше не произнес ни слова. Он сидел, подперев голову рукой, и казался фарфоровой куклой, из которой вынули душу. Когда последние байки взревели и уехали в ночь, на складе остались только они. И тишина. Майки медленно спустился с контейнеров. Его шаги эхом отдавались от стен. Он подошел к выходу, где открывался вид на ночной залив. Ветер трепал его светлые волосы, открывая пустой, измученный взгляд. Санзу следовал за ним на расстоянии трех шагов. Он чувствовал, как действие препарата начинает ослабевать, оставляя после себя лишь липкую тревогу. — Харучиё, — позвал Майки, не оборачиваясь. — Да, мой Король? — Тебе не надоело? — Что именно? — Санзу подошел ближе, вглядываясь в профиль Майки. — Играть в эту верность. Защищать меня от людей, которые и так меня боятся. Зачем тебе это? Санзу замер. Вопрос ударил его сильнее, чем любой кулак. Он подошел вплотную, так близко, что чувствовал холод, исходящий от кожи Майки. — Ты — всё, что у меня есть, — честно ответил Санзу. Его голос дрогнул. — Без тебя этот мир — просто куча мусора. Ты дал мне имя, ты дал мне цель. Если я не буду твоим псом, то кто я? Просто урод со шрамами? Майки наконец повернулся к нему. В лунном свете его лицо казалось почти прозрачным. Он протянул руку и медленно, кончиками пальцев, провел по шрамам Санзу. Харучиё затаил дыхание. Это было то самое прикосновение, ради которого он был готов убить тысячи людей. — Ты сумасшедший, Харучиё, — тихо сказал Майки. В его голосе проскользнула тень улыбки, но она была такой печальной, что сердце Санзу сжалось. — Мы оба сумасшедшие, Манджиро, — ответил Санзу, впервые за вечер назвав его по имени. Майки прислонился лбом к плечу Санзу. Это был жест высшего доверия и одновременно — высшего отчаяния. Он был так слаб в этот момент, так человечен, что Санзу захотелось закричать от этой несправедливости. Его Бог не должен быть таким хрупким. — Обними меня, — приказал Майки. Санзу обхватил его руками, прижимая к себе так сильно, будто пытался срастись с ним кожа к коже. Он чувствовал, как Майки дрожит. Не от холода — от той тьмы, что пожирала его изнутри. Самое чистое и искреннее, которое только могли испытать два сломленных человека. В этот миг не было Канто Манджи, не было трупов за спиной, не было будущего. Были только они — два одиночества, нашедшие друг друга в эпицентре бури. Санзу чувствовал тепло тела Майки и понимал: он нужен ему. Прямо сейчас он — единственная опора для человека, который держит в страхе весь Токио. Обнимая Майки, Санзу чувствовал запах смерти. Он понимал, что Майки уже не спасти. Что эта близость — лишь отсрочка перед неизбежным падением в бездну. Майки использовал Санзу как обезболивающее, а Санзу использовал Майки как наркотик. Они уничтожали друг друга этой любовью-преданностью. — Я никогда тебя не оставлю, — прошептал Санзу в макушку Майки. — Я знаю, — ответил Майки, закрывая глаза. — Именно поэтому мне так жаль тебя, Харучиё. Они стояли на краю причала, две тени на фоне огромного, равнодушного города. Счастливые в своем единстве и бесконечно несчастные в своей обреченности. Когда Майки и Санзу отошли к краю причала, оставшаяся на складе верхушка не спешила расходиться. Напряжение, оставленное Харучиё, всё еще вибрировало в воздухе, как натянутая струна. Коко убрал телефон в карман дорогих брюк и негромко хмыкнул, глядя в спину удаляющемуся Санзу. — Этот парень окончательно слетел с катушек, — произнес он, обращаясь скорее к самому себе. — Он не просто предан. Он болен. Майки для него — не глава банды, а доза, без которой у него начинается ломка. — А разве мы все здесь не «больные»? — отозвался Ран, лениво потягиваясь. Его фиолетовые глаза блеснули в полумраке. — Мы пошли за Майки, потому что он — сильнейший. Но Санзу… он видит в нем что-то другое. Что-то, чего мы не понимаем. Или не хотим понимать. Риндо раздраженно фыркнул, поправляя очки. — Мне плевать на их «связь». Но если этот бешеный пес еще раз кинется на кого-то из наших с катаной, я не посмотрю на то, что он правая рука. Он дестабилизирует дисциплину. — Дисциплину? — Ханма расхохотался, его смех эхом отразился от высоких сводов склада. — О какой дисциплине ты говоришь, малыш Риндо? Мы в Канто Манджи! Здесь правит хаос, обернутый в черную форму. И Санзу — идеальное воплощение этого хаоса. Он — зеркало Майки. Вы все боитесь смотреть в это зеркало, потому что видите там собственную смерть. Какучо молчал. Он смотрел на Майки, который стоял у воды, и видел в его позе такую запредельную усталость, что ему самому захотелось закрыть глаза. Он помнил другого Майки. Того, кто улыбался, кто ел тайяки и верил в дружбу. Тот Майки умер. А этот… этот принадлежал только Санзу. Только Харучиё мог выносить этот ледяной холод, исходящий от Сано, и не превратиться в сосульку. Вакаса и Бенкей переглянулись. Старая гвардия понимала больше других. — Он ведет его в ад, — тихо сказал Бенкей, имея в виду Санзу. — Нет, — покачал головой Вакаса, выплевывая соломинку. — Майки уже в аду. Санзу просто решил стать там его троном. В голове Санзу, пока он прижимал к себе Майки, всплывали обрывки прошлого. Это было необходимо, чтобы понять, почему он так одержим. Он вспомнил тот день, когда Майки впервые посмотрел на него не как на «бешеного пса» или «Акаши», а как на самостоятельную единицу. Это было после того, как Майки распустил Томан. Мир рушился. Все пытались «спасти» Майки, вернуть его к свету, навязать ему мораль и правила. Санзу был единственным, кто пришел к нему и сказал: — Я не буду тебя спасать. Я буду тонуть вместе с тобой. Майки тогда посмотрел на него своими пустыми глазами, в которых отражалась вечность, и спросил: — Ты понимаешь, что я убью всё, что тебе дорого, Харучиё? — Ты — единственное, что мне дорого, — ответил Санзу, опускаясь на колени. — Убивай остальное. Мне плевать. С того дня их связь стала неразрывной. Это был договор, скрепленный не кровью, а общим безумием. Санзу стал принимать препараты, чтобы заглушить крики совести и страха, чтобы соответствовать тому уровню тьмы, который требовал Майки. Он стал «бешеным псом», потому что Майки нужен был кто-то, кто не будет задавать вопросов. Кто не будет плакать о «старых добрых временах». — Поехали отсюда, — негромко произнес Майки, отстраняясь от Санзу. — Куда, мой Король? В штаб? Или в апартаменты? — Просто вези. Подальше от этого запаха рыбы и ржавчины. Они сели в черный матовый седан. Санзу сел за руль, а Майки устроился на заднем сиденье, но через секунду передумал и пересел вперед, рядом с Харучиё. Это был редкий жест, знак того, что Майки не хочет быть «Главой» прямо сейчас. Он хочет быть просто человеком. Машина плавно тронулась, рассекая ночной туман Иокогамы. В салоне пахло кожей и дорогим парфюмом Санзу — тяжелым, с нотками сандала и чего-то металлического. Санзу вел машину одной рукой, вторая покоилась на рычаге переключения передач. Майки откинул голову на подголовник и закрыл глаза. В свете пролетающих мимо фонарей его лицо казалось маской из белого мрамора. — Харучиё, — позвал Майки, не открывая глаз. — Я слушаю. — Почему ты всё еще носишь маску? Здесь только мы. Санзу вздрогнул. Его пальцы на руле сжались сильнее. Он медленно, свободной рукой, потянул за края черной ткани и стянул маску на подбородок. Шрамы в углах рта — те самые «улыбки», которые подарил ему Майки в далеком детстве — обнажились. — Ты ненавидишь их? — спросил Майки, поворачивая голову к нему. — Эти шрамы? — Санзу коротко взглянул в зеркало заднего вида. — Нет. Это твой почерк на моем лице. Это единственное доказательство того, что я существую для тебя. Я люблю их больше, чем собственную жизнь. Майки протянул руку. Его холодные пальцы коснулись изуродованной кожи. Он медленно обвел контур шрама, и Санзу почувствовал, как по телу пробежала дрожь, граничащая с экстазом. Это была пытка и благословение одновременно. — Ты такой преданный, что это пугает даже меня, — прошептал Майки. — Ты ведь знаешь, что я не смогу дать тебе ничего взамен? Ни любви, ни покоя, ни будущего. Только эту бесконечную ночь. — Мне не нужно будущее, — голос Санзу стал хриплым. — Мне достаточно того, что я могу дышать тем же воздухом, что и ты. Если ты решишь, что нам пора закончить — просто скажи. Я сам нажму на курок, когда ты закончишь со мной. Машина неслась по скоростному шоссе. Майки снова закрыл глаза, и его дыхание стало ровным. Он провалился в тот тревожный полусон, который был его единственным отдыхом. Санзу смотрел на дорогу, но боковым зрением он видел Майки. В его затуманенном препаратами мозгу начали всплывать образы. Ему казалось, что из спины Майки растут огромные черные крылья, которые заполняют весь салон машины, душат его, но при этом дарят небывалое чувство защищенности. «Мой Король... Мой Бог... Моя погибель», — пульсировало в голове Харучиё. Он вспомнил, как на одном из прошлых собраний он застрелил человека просто за то, что тот слишком долго смотрел на Майки. Он помнил вкус крови на своих губах и то, как Майки тогда даже не обернулся. Это безразличие было для Санзу лучшей наградой. Оно означало, что Майки доверяет ему свою безопасность настолько, что даже не считает нужным проверять работу своего палача. Но сейчас, в тишине машины, Санзу чувствовал не силу, а бездонную печаль. Он видел, как подрагивают ресницы Майки во сне. О чем он видит сны? О Шиничиро? О Эмме? О Баджи? О тех временах, когда он еще умел смеяться? Санзу стало невыносимо больно от мысли, что в этих снах нет места для него. Что он — лишь часть этой темной, кровавой реальности, от которой Майки так хочет сбежать. Они приехали к высотному зданию в центре Синдзюку — пентхаусу, который служил Майки убежищем. Санзу заглушил мотор. Тишина в салоне стала абсолютной. Майки открыл глаза. Он выглядел потерянным, словно не сразу понял, где находится. — Приехали? — тихо спросил он. — Да. Подняться с тобой? Майки долго смотрел на него. В этом взгляде на мгновение промелькнуло что-то человеческое, какая-то отчаянная просьба о помощи, которую он никогда не облечет в слова. — Да. Останься сегодня. Я не хочу… не хочу видеть сны в одиночестве. Сердце Санзу пропустило удар. Это было оно. Его личное «счастье». Его позвали в святая святых. Ему позволили быть рядом в самый уязвимый момент. Для любого другого это было бы просто приглашением зайти в гости, но для Санзу это было признанием его жизненной необходимости. Они поднялись в лифте в полном молчании. В огромной гостиной с панорамными окнами на ночной Токио было холодно. Майки не зажигал свет. Он подошел к окну и прислонился лбом к стеклу. Санзу подошел сзади. Он не смел коснуться его без приказа, но Майки сам взял его за руку и притянул к себе. — Харучиё… если я когда-нибудь совсем исчезну… — начал Майки. — Я найду тебя даже в аду, — перебил его Санзу. — Нет. Если я исчезну… убей меня. Не давай мне стать кем-то другим. Санзу прижал Майки к себе, чувствуя его хрупкость. Он был избранным. Единственным, кому доверена такая великая и страшная миссия. Он чувствовал себя самым важным существом во вселенной. В эту секунду Санзу осознал: его любовь — это смертный приговор. Он любит человека, который просит об убийстве как о последней милости. Он обнимает того, кто уже мертв внутри, и всё, что им остается — это ждать, когда внешняя оболочка окончательно разрушится. Они стояли в темноте, два сломленных бога в золотой клетке, окруженные огнями города, который они скоро сожгут дотла.