Спасибо, у меня всё

Первое Обретение спустя почти год после госпереворота вызывает у Марка странные чувства. Есть что-то лицемерное в том, чтобы праздновать появление первого Викария после того, как собственноручно вздернули его преемника, но традиционную инквизиторскую пьянку отменять никто не захотел. Более того, нынче на нее явился сам Приор в сопровождении Лу Рид. Судя по взглядам, которые девушка адресовала их общему начальнику, она была здесь отнюдь не в статусе телохранителя. Хорошо, что Стоуна нет. Если с Лу Жонсьер сработался и даже проникся симпатией, вроде бы даже взаимной, то эмпатик по-прежнему разговаривает с инквизитором сквозь зубы. Марку совершенно пофиг, какая именно кошка между ними пробежала, — отвечает ему точно так же. Хотя он вообще мало кому отвечает по-другому. Сам Марк пришел без особого желания — заставляет себя хотя бы иногда появляться среди людей не только в рабочих поездках и в допросных. Уже прогресс, потому что после казни Летиции он купил себе игровую приставку и ушел в глубокое затворничество. Почти год с их последнего разговора, который Жонсьер помнит слишком отчетливо. Он безмерно благодарен Иво за эту возможность. Формально он не имел права допрашивать собственную жену — конфликт интересов и все такое, — но понимал, что иначе не отпустит. Не то чтобы Марк не доверял коллегам, но всякое бывает, и он до конца жизни сомневался бы в ее причастности. А что если оговорили? Что если вынудили признаться? Летиция под занавес решила оттянуться по полной и высказала супругу все, припомнив каждый косяк — от забытой годовщины до измены, — будто сама была гребаной святошей. Так или иначе, ушел он от нее в полной уверенности, что был самым дерьмовым мужем на свете и полностью заслужил ее презрение. Лишь долгие сеансы с психоаналитиком помогли понять, что в ней в тот момент говорила обида на то, что между женой и долгом Жонсьер выбрал второе. “Надеюсь, Мартен выписал тебе за это хорошую премию. Уже придумал, на что потратишь?”, — язвительно прошипела тогда Летиция. Марк еле сдержался, чтобы не ответить: “Куплю урну со встроенной колонкой и буду каждый день включать твоему праху треки Roxette”. Она почему-то ненавидела эту группу. Его тоже можно понять — у него была причина обижаться. Мягко говоря. А если откровенно, то когда он узнал о предательстве Летиции, там, в кабинете Иво, больше всего хотелось мчаться домой и собственноручно придушить за глупость. За то, что повелась на чей-то больной замысел. Потребовалось неимоверное количество усилий, чтобы перестать ее оправдывать и смириться с тем, что это был сознательный выбор. Иногда хотелось тайно увезти ее куда-нибудь, заставить раскаяться, пусть хоть под пытками, и прятать всю оставшуюся жизнь, как свою самую большую ошибку. А может, и не самую. Снующие между столиками люди пьют, болтают, кто-то слишком громко смеется, кто-то уже успел развязать дискуссию, начав с “Сейчас я вам объясню, какие на самом деле нужны законы”. Марк держится у бара и, кажется, пьян. Не как скотина, но хмурое лицо сурового инквизитора держать уже сложнее. Первый бокал виски был за праздник. Второй — за то, чтобы никто не полез с душеспасительными разговорами. Третий — уже без формулировки, и после него шум в полутемном, подсвеченном неоновыми вывесками зале перестает раздражать, как и чужие лица. — Жонсьер! — слышит Марк знакомый голос. Покосившись, он видит Ришара, который выглядит тем самым мерзко приветливым человеком, довольным задуманной гадостью. Коллега поднимает свой бокал: — Скажи что-нибудь. У тебя отлично получается. — Угрожать? — уточняет Марк. — Вдохновлять, — невинно поправляет Ришар. Жонсьер замечает, как Рид фыркает в бокал от смеха. Ничего-ничего, он тоже от души посмеялся, когда она навернулась на своих каблуках на приеме Сарду. — Мне нечего сказать, — отрезает Марк. — Великолепное начало речи! — не без ехидства хвалит Ришар. Марк закатывает глаза и, развернувшись к компании, собирается произнести пару официальных фраз, когда замечает, что многие продолжают вполголоса обсуждать что-то свое, и им плевать, что Марк Жонсьер собрался говорить тост. Не так уж часто он в принципе что-то говорит, так что можно было бы завалить хлебалушко и послушать. За первой мыслью — по обыкновению прикрикнуть — приходит другая, куда более креативная. Он идет к закрепленному на стойке микрофону, который приметил еще на входе, потому что запнулся о шнур. Сегодня реквизит отставили к стене, поскольку в нем не было нужды… До этого момента. Марк берет стойку и несет ее в центр зала. В этот момент все разговоры стихают. Он проводит большим пальцем по холодному металлу микрофона и включает его. — Всех с праздником, — сухо начинает Жонсьер, а дальше все катится само, как это обычно бывает с катастрофами. Возникающие во рту слова идут явно не от мозга, а от какого-то другого органа, наличие которого Марк долгие годы старался игнорировать, и который, видимо, устал молчать. — Кто не в курсе, Обретение — это день, когда выжившее человечество обрело новый смысл, надежду на будущее и официальный выходной, чтобы бухать во славу духовности, — добавляет Жонсьер с сарказмом, обводя взглядом присутствующих, многие из которых смущенно прячут стаканы за спину. — Вообще, связь с Церковью облагораживает абсолютно все. Например, если ты блюешь в канаву в обычный день — ты свинья, а если в Обретение — то, наверное, очень глубоко проникся напутствием Викария. Подрался в баре в будни — дебошир, а в Обретение, скорее всего, вписался за постулаты. Кто-то хмыкает. Марк задумчиво проходится по центру помещения, ловя на себе взгляды. Теперь, когда начали слушать, отступать уже глупо. — К слову, вписываться за постулаты — это мой обычный вторник. Когда узнают, что я работаю дознавателем, мне говорят: “Ой, вы, наверное, в любом разговоре незаметно используете приемы для допросов”. Я думаю: что за бред? Ну, мне оно надо? Приемы для допросов я использую только на допросах, а допросы веду, когда мне за это платят. Не подумайте, что я меркантильный, — я с недавних пор абсолютно бесплатно подозреваю всех людей. За идею, так сказать. Смех идет уже увереннее. Это неожиданно приятно, хотя Марк не уверен, что хотел именно этого, но грех не продолжить. — У нас в коллективе есть золотое правило: не уноси работу домой. Это очень важно, когда ты дознаватель и при этом семейный человек, а то иногда во время ссоры с женой даже не замечаешь, как светишь ей лампой в лицо и зовешь соседа в качестве понятого… Многие мои коллеги вообще боятся заводить семьи, опасаясь, что профдеформация помешает выстроить здоровые отношения, поэтому я так гордился своим удачным, как мне казалось, браком. Я хотел, чтобы на меня смотрели и говорили: “Вау, у него все получилось, и у меня получится”… А у меня. Ни хера. Не получилось. Но я все равно остался ролевой моделью — теперь на меня смотрят и говорят: “Вот, и у него не получилось, и у нас не получится”. Вдохновляю, как могу. Он чешет лоб и на секунду опускает взгляд в пол. Здесь бы и остановиться, но нет… — У меня была жена, Летиция… — Жонсьер непроизвольно сжимает стойку микрофона. Внутри что-то дергается, но он продолжает: — Разносторонняя женщина: красивая, яркая, любила искусство, светскую жизнь, всякие гламурные штуки. Однажды ее позвали сняться в рекламе автомобиля… Кхм, без одежды. В кадре ничего такого не видно — просто художественный намек, — но я, разумеется, был не в восторге, потому что, посудите сами, какую реакцию у среднестатистического мужчины вызывает изображение красивой голой женщины, еще и рядом с дорогой тачкой? Спрашиваю ее: “Зачем?”. Она говорит: “А что такого?”. Я говорю: “Как что? На это ведь кто-то может подрочить”. Знаете, что она мне ответила? Говорит, знаешь, Марк, по секрету: даже на твою фотку, даже не голую, кто-то может подрочить. С тех пор напрягаюсь каждый раз, когда на меня направляют камеру. Мало ли, у кого-то специфичные вкусы. Слышится смех. Марк горько усмехается, что Летиция даже после смерти — звезда. — Потом ей предложили озвучить навигатор, — продолжает он ровным голосом. — Об этом она мне ничего не сказала, типа сюрприз. С утра сажусь в тачку, еду на работу и слышу ее голос: “Через триста метров поверните налево”. Смотрю на пассажирское сиденье — ее нет. Голос есть, а жены нет. Чуть на ходу из машины не выпрыгнул, думал, совсем крыша едет. Самое забавное, что даже в навигаторе она подсказывала неправильно. Самое забавное, да. Конечно. Если не считать всего остального. Марк мрачнеет. — Позже у Летиции оказались для меня и другие сюрпризы, но их мне можно обсуждать только со своим психотерапевтом. Он, кстати, посоветовал не замыкаться в себе, поэтому сейчас я понемногу начал встречаться с женщинами. Засада, честно говоря. За годы брака я совершенно разучился в романтику, а она нужна всем женщинам, в любом возрасте. Попробовал смотреть романтические фильмы, чтобы немного быть в теме. Это отдельный вид унижения: час назад ты на допросе ломал психику очередному отморозку, а теперь смотришь, как два дебила полтора часа не могут признаться в очевидном. Я, как ценитель признаний, особенно чистосердечных, физически страдаю, понимая, что от хэппи-энда героев отделяет одна-единственная очная ставка. Смешок прокатывается по залу, и Марк вдруг понимает, что говорит уже почти спокойно, словно пересказывает набор абсурдных эпизодов, а не собственную жизнь. — На последнем свидании решил опробовать приобретенные навыки. Замечали, что женщинам нравятся плохие парни? Я вот заметил, поэтому украл прием у героя, который прижимает даму к стене и брутальным низким голосом говорит: “Боишься меня? Я и сам себя боюсь”. Оказалось, это не сексуально, особенно от типа в инквизиторской форме, — непонятно, дальше интим или обыск. Короче, она тоже не оценила, и второго свидания не было. Еще я пробовал томный взгляд, но от человека с моим лицом такой взгляд — повод на всякий случай скинуть подруге свою геолокацию. Рид хрюкает, едва не давясь коктейлем, и смеется в открытую. Иво с непроницаемым лицом подает девушке салфетку. Отлично, по крайней мере, не только Марк сегодня выставляет себя идиотом. — Мне сорок два года, и каждый раз, когда исполняется больше, я, во-первых, радуюсь, что дожил, во-вторых, не хочу этого. Не хочу стареть. Если вы думаете, что только женщины боятся возраста, это неправда. Один мой коллега как-то сказал: “Хочу постареть, но красиво — чтобы седина моих висков отражала мудрость моих морщин”. Я думаю: ты дурак? Типа хочу стать импотентом, но только чтобы красиво? Недавно меня на дороге подрезали две девки лет двадцати на спорткаре. Одна из них высовывается и орет: “Эй, папаша, не спи за рулем!”. Во-первых, будь проклята. Во-вторых, какой я тебе папаша?! Я — твоя сексуальная фантазия, коза! Позже в тот день у коллеги упал со стола стилус. Наклоняюсь, чтобы поднять, начинаю выпрямляться, и ка-а-ак защемило поясницу. Стою в позе вопросительного знака — ни согнуться, ни разогнуться. Коллега суетится, говорит: “Месье Жонсьер, не разгибайтесь так резко, у моего деда такая же фигня”. Моя самооценка упала вслед за стилусом. На этой фразе смех бьет уже громче, и Марк ловит азарт. Все смотрят на него, можно говорить что угодно. — Хотя, строго говоря, я сейчас действительно папаша. У меня есть дочь, ей недавно исполнилось четырнадцать. Так получилось, что всю жизнь она провела в интернате, а теперь живет со мной. У нас натянутые отношения, но я все равно люблю проводить с ней время. Просто обожаю эти десять минут в день. Знаете, что такое четырнадцатилетка, которая постоянно проверяет границы? Я для нее не то что не авторитет, я человек второго сорта. Недавно достает из холодильника молоко, нюхает и дает мне со словами: “Попробуй, оно прокисло?”. Она поела, я говорю: “Убери за собой посуду”. Она отвечает: “Тебе надо — ты и убирай”. Я, к сожалению, не могу бить женщин, тем более маленьких. Была мысль вызвать проститутку, чтобы за деньги дала мелкой подзатыльник, так сказать, оказала деликатную услугу в профилактических целях, но потом передумал. Снюхаются еще, а я не смогу остановить дочь, если она захочет стать проституткой. Сейчас она хочет стать блогером, и я даже не знаю, что хуже. Марк видит несколько ошарашенных лиц и мысленно жмет плечами. Поздно, господа, вы сами попросили “сказать что-нибудь”. — Слышали про трэш-дайвинг? Это такой тренд, когда малолетки роются в мусорках премиальных ЖК в Центре в поисках техники, люксовой одежды и прочего. Понимаю, тринадцать лет в интернате не могли не сказаться на выборе хобби, но я уважаемый инквизитор, а моя дочь на камеру шарится по помойкам! Запрещать что-либо бессмысленно, поэтому я решил зайти через страх и немного изменил для нее концепцию Единого. Сказал, что Единый — это такой чувак, который по определению лучше нас всех, и он — твой главный подписчик. Будешь творить на камеру всякую херню — он отпишется. Вон, от Викария Жана-Франсуа недавно отписался. Зал рвет уже по-настоящему. Даже те, кто до этого держал лица, сдаются. Марк делает короткую паузу, чувствуя, что горло пересохло. Его, кажется, действительно понесло. Ну и черт с ним! Он идет к ближайшему столику, делает глоток воды из бутылки и возвращается в центр. — Мои коллеги не упускают случая пошутить, что я продвинулся по службе только потому, что дружу с Приором. Но, знаете, это еще не самая унизительная версия. В начале моей карьеры ходили слухи, что за повышениями стоит какая-то богатая женщина, которая меня спонсирует. Я до сих пор жду эту богатую женщину, которая меня спонсирует. Автора этого тупого слуха, кстати, недавно уволили. Жалко даже. Гансик, хоть и придурок, но без него скучно. Однажды он чуть не разбился на мотоцикле, но не так, как вы представили. Ганс позвал меня в гости посмотреть его новый байк. Когда я пришел, он уже успел хорошенько так обмыть покупку и был в стельку бухой. Короче, он завалился с ним на бок прямо на парковке, даже не успев газануть. Никогда не видел, чтобы человек так быстро проиграл технике. А как-то во время совещания он захотел попить воды, но промахнулся мимо рта и облил плечо. Теперь вы понимаете, почему у нас все время был чат без Гюлера. Снова смешки. Наверняка все вспомнили Ганса — живое доказательство, что если что-то захотеть, то все получится. В смысле можно стать дознавателем Инквизиции, даже когда ты немного Человек дождя. — В целом, уважаю коллег за исключением некоторых, — с этими словами Марк выразительно смотрит на Ришара. — Один из них такой жмот, что как-то поздравлял меня с Днем рождения и протянул конверт, ну, вы поняли. Черт меня дернул поскромничать для вида. Ой, говорю, не стоило. Знаете, что он сделал? Говорит: “Да? Заебись” и радостно убирает конверт в карман. Он, кстати, уже несколько лет не делает предложение своей девушке, только потому что зажопил деньги на свадьбу. Марк не чувствует ни малейших угрызений совести, ибо это — акт возмездия. Если человек сам позвал его говорить, то пусть не жалуется. — Даже мой начальник, которого я безмерно уважаю, порой не жалеет моих нервов. Вы все в курсе, что из-за Периметра начали запускать птиц? Так вот, недавно нам с Иво нужно было лететь в соседнюю деревню, а у меня жесткая аэрофобия. Мы не смогли взлететь с первого раза, потому что птица попала в лопасть вертолета. Когда, наконец, взлетели, Иво достал телефон и включил доштормовой фильм. “Чудо на Гудзоне” называется. Кто знает? Я в ужасе смотрю и не могу оторвать взгляд от экрана. Спрашиваю: “Это фильм?”. Иво поворачивается ко мне и с абсолютно непроницаемым лицом говорит: “Да”. Я спрашиваю: “Про поломку самолета после столкновения с птицами?”. Он говорит: “Да”. “И ты его смотришь сейчас?”. Он говорит: “Да”. По залу проходит уже понимающий хохот. Приор узнаваем в своей манере тонко издеваться. Марк бросает взгляд на Иво, тот лишь едва заметно закатывает глаза. Мол, подумаешь, легкий дружеский прикол. — Каждый раз, когда на экране самолет трясло, я думал, что у меня случится инфаркт. Иво какое-то время делает вид, что не замечает, потом говорит: “Не надо смотреть в мой телефон, смотри в окно”. И с тем же серьезным лицом добавляет: “Следи за двигателем. Если что, толкни пилота”. Марк качает головой, вспоминая тот полет. — Хвала Единому, Приора чаще сопровождает охрана. Когда я впервые увидел эту зелень, подумал, что с такими телохранителями и таким количеством покушений на Приора у нас скоро точно появится тело. Я был уверен, что они облажаются, но, надо отдать им должное, Стоун и Рид доказали свою профпригодность. Он бросает быстрый взгляд в сторону Лу. Девушка то ли польщена, то ли хочет запустить в него бокалом. Нормально. — Недавно узнал, что Иво и Рид связывают не только рабочие отношения. Я был в таком шоке, что сначала списал на галлюцинации из-за утечки химии в вентиляцию. Дело даже не в том, что у второго лица в государстве роман с мадемуазель без особых манер — хотя, согласитесь, звучит как сюжет для романтической комедии, я знаю, о чем говорю, — а в том… Как. Иво. Все. Успевает? Марк делает паузу, глядя в потолок, словно там должен быть написан ответ. Нет, не написан. — В плане: он Приор, на носу госпереворот, Совет копает под верхушку Церкви, с этим надо что-то делать, и он при этом успевает склеить девушку. Еще и… такую. В смысле, я ничего не имею против — меня никто особо и не спрашивает, — но вряд ли они просто взяли и сошлись. Если честно, вообще не представляю, как это было, потому что со мной Рид каждый раз говорит так, словно я подошел на улице стрельнуть сигарету. Прищурившись, Лу ухмыляется, словно мысленно уже пишет ответный монолог про работу с ненавистным Жонсьером. — В любом случае, сейчас она мне нравится, — смягчается Марк. — И нет, я это говорю не потому, что недавно Иво сделал ей предложение. Надеюсь, когда они поженятся, Рид не возьмет его фамилию, потому что за фразу “Закройте рот, Мартен” могут и уволить. Придется тоже стать блогером и рыться в помойках. Он чувствует, как внутри что-то неожиданно отпускает. Стоя посреди зала с микрофоном в руке, Марк вдруг понимает, что шутки закончились, а под ними все это время лежало то, что он прятал за сарказмом, работой, виски и привычкой говорить поменьше. — Пересмотрел взгляд на многие вещи, — признается Жонсьер. — Раньше мне казалось, что опора — это система, должность, порядок, правильная идеология и дисциплина, а Обретение — нечто официальное: идея и пафосные речи церковников. А потом вдруг рушится брак, вскрывается мерзость, которую не замечал годами, и я заново учусь жить, быть отцом, терпеть подростковый бунт, неуклюже ходить на свидания… и несмотря на это понимаю, что счастлив. Говорить об этом неловко, словно он признается в чем-то постыдном. — И раз я счастлив, то и вы как-нибудь справитесь, — сухо добавляет он, чтобы не скатиться в откровенную лирику. — Настоящее Обретение — это перестать жить одной лишь утратой после своего личного апокалипсиса. Обретение — это вновь найти то, ради чего вставать по утрам, даже если это “что-то” орет на тебя, хлопает дверями и требует новый смартфон. Вот теперь почти всё. Осталось закончить так, чтобы не выглядеть полным идиотом, но, честно говоря, уже поздно об этом переживать. Он поднимает бутылку воды, потому что бокал с виски где-то потерялся еще на середине позора, и усмехается: — За Обретение! За то, чтобы выбраться из собственных катакомб и снова научиться улыбаться. И чтобы ни одна сука не проложила в вашем навигаторе дорогу в ад. Прежде, чем вернуть микрофон на стойку, Марк устало сообщает: — Спасибо, у меня всё.