Как вы яхту назовёте, так она и поплывёт

Рокэ Алва был истинным кэналлийцем. А это означало, что он умел всё: фехтовать, плести интриги, пить не пьянея и, разумеется, соблазнять. С последним у него никогда не было проблем. Никогда. По крайней мере до появления в его жизни одного несносного, очаровательного, невероятно бестолкового надорского поросёнка. Он мог часами говорить о своём оруженосце. И в последнее время этим злоупотреблял, судя по страдальческому взгляду Лионеля, который стал невольным слушателем монологов о «прекрасных глуповатых серо-голубых глазах», «неуклюжести как у новорождённого жеребёнка» и прочей ерунде касаемой некого Окделла. — Росио, я всё понимаю, — как-то заметил Лионель, — но если ты ещё раз скажешь, что-то про своего оруженосца, я попрошу короля о переводе в Торку. Хотя бы ради собственного душевного спокойствия. Рокэ только отмахнулся. Лионель ничего не понимал. Этот мальчик — такой чистый, невинный, неловкий — был желаннее всех людей вместе взятых. Рокэ был готов писать любовные поэмы, но он уже вышел из этого возраста. Пусть лучше его сокровище пишет сонеты. И желательно ему. Поскольку любой соперник, который попытается встать между ними будет либо вызван на дуэль Первой шпагой Талига, либо сослан в Багерлее. Если не вместе. Он заботился о Ричарде, следил, чтобы у того всё было. Чтобы его драгоценный мальчик улыбался чаще. За эту улыбку Рокэ был готов убить. Не фигурально. И, будучи лучшим стратегом, он разработал Прекрасный. Идеальный. Замечательный. Действенный. Единственный. Центральный (сокращённо — ПИЗДЕЦ) план. Схема была проста и стара как мир : цветы, комплименты, прикосновения, признание, совместный ужин, и долгожданный финал. Для него у Алвы был отдельный план. Но как бы Ворон не старался, план не работал. Ричард не воспринимал ухаживаний. Либо не воспринимал себя их объектом (Рокэ начал даже задуматься о состоянии головы своего мальчика, поскольку подобная слепота пугала). Цветы он отдавал Кончите. Комплименты принимал за язвительность и сарказм. Прикосновения объяснял тем, что к нему что-то прилипло. А совместный ужин счёл наказанием и сидел насупившись, не поднимая глаз от тарелки. Рокэ был готов рвать на себе волосы. Его прелестный, милый мальчик оставался таким близким и таким недостижимым. Дикон совершенно не понимал намёков. И Алва уже почти смирился, что никогда не сможет его коснуться, прижать к себе, показать, как можно чувствовать себя на вершине блаженства, когда тела переплетаются в страсти, когда дыхание сливается в одно. Пока не наступил тот самый день. Его Величество изволили созвать совет. Рокэ планировал как обычно проигнорировать это сборище скуки, но пришло письмо от кардинала, в котором тот активно настаивал на присутствии Первого маршала, так что пришлось ехать. И, разумеется, брать с собой Ричарда — оставлять мальчика без присмотра было опасно. Да и возможность любоваться своим солнцем лишней никогда не бывала. Совет был тошнотворен. Рокэ сидел, делая вид, что слушает рассуждения о налогах и границах, и мысленно перебирал способы умертвить Штанцлера, который старательно притворялся старым немощным человеком, даже кряхтел время от времени. Хах. Да этот старый интриган любого на такое подговорит, что потом не отмоешься. Яркий пример — Ричард, который после каждого визита к кансилльеру возвращался блёклой тенью себя. Это было ужасно. А вот и королева. Бледный Гиацинт собственной персоной. Вся такая бедная и несчастная, что хочется вывернуться наизнанку. Хуже этого только влюблённый взгляд Ричарда, устремлённый на неё. В голове отчаянно крутится одна мысль: «Родной, не смотри на неё, не доводи своего монсеньора до греха». Дорак тоже не выглядел счастливым и выглядел, явно предпочитая чашку шадди в своём кабинете этому балагану. Даже общество Лионеля не спасало. Да, день обещал быть гадким. А началось всё с утра. Ричард пролил на себя шадди, застеснялся раздеваться при монсеньоре, и в итоге на нежной коже выступили маленькие ожоги. Мальчик стал ещё более грустным, а любая боль Ричарда ранила и Рокэ. Видеть грусть на этом милом личике было невыносимо. Наконец совет закончился. Рокэ уже собрался уходить, когда его остановил Дорак. — Рокэ, прошу Вас задержаться на минуту. Рокэ покосился на Ричарда, который стоял у двери, сжимая в руках его плащ. Оставлять мальчика одного в коридоре, полном придворных, было нельзя. — Ричард, пойдёмте, — сказал он, но Дорак покачал головой. — Разговор конфиденциальный. Ваш оруженосец может подождать снаружи. — Он пойдёт со мной, — отрезал Рокэ тоном, не терпящим возражений. Кардинал удивлённо вскинул бровь, но спорить не стал. Разговор был коротким и малосодержательным — Дорак хотел обсудить какие-то формальности, не требующие такого срочного внимания. Рокэ отвечал односложно, краем глаза следя за Ричардом. А потом случилось то, что случилось. За дверью раздался голос Штанцлера. Кардинал нахмурился и жестом приказал Алве с Ричардом скрыться. Так они и шагнули в ближайшую укрытие, а именно тесный, очень тесный шкафом для хранения свитков. Дверь за ними захлопнулась. Рокэ упёрся спиной в стенку, а перед ним, прижатый вплотную, стоял Ричард. Их разделяли считанные бье. Он чувствовал тепло его тела, слышал сбивчивое дыхание, вдыхал тот самый запах — лёгкий, едва уловимый, присущий ему одному, сводящий с ума. — Монсеньор, — прошептал Ричард, упираясь ладонями ему в грудь. — Нас точно не обнаружат? Попадаться кому-то на глаза в подобной компроментирующей ситуации не хотелось от слова совсем. — Молчите, — так же тихо ответил Рокэ, и его голос прозвучал хрипло. В темноте все чувства обострились. Он чувствовал каждый вздох Ричарда, каждое движение, каждый удар сердца. И ещё кое-что. То, что Алва никак не мог контролировать. Ричард замер. Потом, после долгой паузы, прошептал прямо в ухо: — Монсеньор, у Вас кинжал в штанах? Рокэ закрыл глаза. — Нет, юноша. — Но… там что-то твёрдое… — Ричард попытался отодвинуться, но куда? В шкафу и так было не развернуться. — Если Вас это беспокоит, — процедил Рокэ сквозь зубы, — давайте попробуем поменять положение. Они завозились, пытаясь развернуться, и стало только хуже. Теперь возбуждение Рокэ упиралось прямо в аппетитную, мягкую, такую желанную попу Ричарда. Мальчик замер, видимо, что-то начав подозревать. — Монсеньор, — голос его дрогнул. — Это… это не кинжал? — Нет. — А что же? — Подумайте, юноша. Тишина. Ричард думал. Дышал. И вдруг, кажется, понял. Потому что его тело напряглось, сердце забилось быстрее. — О, — выдохнул Ричард. — О… это… Вы… — Я, — подтвердил Рокэ, и терпение его лопнуло. — И если Вы сейчас не замолчите, я сделаю то, о чём мечтал последние полгода. Поняли? Ричард молчал. Но не пытался вырваться. Что не могло не радовать. Это давало надежду. — Ричард, — прошептал Рокэ, прижимаясь губами к его уху, нарушая все допустимые границы. — Я пытался быть вежливым. Дарил цветы, говорил комплименты, пел серенады. Ты не понимал. А теперь мы здесь. И я больше не намерен ждать. Он развернул мальчика к себе. Ладони сами нашли лицо, большие пальцы погладили скулы. Ричард взрогнул, но даже не предпринял попыток отстраниться. Даже как будто слегка приблизился, если такое конечно было возможно в узком пространстве. — Монсеньор… — Рокэ, — поправил он. — Для тебя — Рокэ. Он поцеловал его. Просто взял то, что давно принадлежало ему по праву. Губы Ричарда были мягкими, податливыми. Он отвечал неумело, доверчиво, подаваясь навстречу и это раззадоривало. Он целовал его долго, жадно, вжимая в дверь, чувствуя, как дрожит это хрупкое тело, как пальцы вцепляются в его камзол. Вкус Ричарда был сладким, и Рокэ понимал, что теперь никогда не сможет остановиться. — Рокэ, — прошептал Ричард, когда они оторвались друг от друга. — Я… я тоже люблю. — А Катарина?— меньше всего Рокэ хотелось обсуждать королеву, но оставлять вопрос открытым он не собирался. — Неужели не понимаете? Я никогда не был в неё влюблён, в моём сердце были только Вы. Вы сами решили, что она мне нравится. Рокэ улыбнулся в темноте полностью довольный ответом. Обнял, чувствуя, как сердце мальчика бьётся в унисон с его собственным. В шкафу было тесно, душно и темно. Но Рокэ готов был оставаться здесь вечность. Потому что его план, пусть и не сразу, но сработал. И теперь его сокровище наконец-то было там, где и должно быть — в его руках.