432 Park Avenue

      Такси затормозило у подъезда так плавно, словно боялось поцарапать асфальт. Это был черный Mercedes V-Class, разумеется, Ландо всегда знал толк в хороших машинах, даже когда не сидел за рулем сам. Норрис вывалился наружу, даже не дождавшись, пока водитель обойдет машину. Рюкзак съехал с одного плеча, толстовка с логотипом Quadrant сбилась набок, а огромные наушники глушили звуки Манхэттена, хотя он и не был уверен, что там есть что-то стоящее: только гудки, сирены, крики, то есть обычный день в Нью-Йорке.       Швейцар в безупречной серой униформе замер на секунду. Его взгляд скользнул по фигуре парня, который вылез из дорогой машины, но выглядел так, будто только что сбежал со школы. Лицо швейцара сохраняло вежливое выражение, но в глазах мелькнуло сомнение. Внутри этого взгляда что-то напряглось — то ли недоверие, то ли попытка сопоставить фамилии из головы с этим гостем.       Ландо был загорелым, слишком загорелым для марта. Из-под чёрной шапки, надвинутой так низко, что она почти касалась бровей, выбивались кудрявые пряди. Маллет, короткий по бокам и длинный сзади, причёска, которая на любом другом выглядела бы нелепо, а на нём выглядела охуенно. Прямая выбритая полоска на правой брови добавляла лицу выражение вечного скептицизма. Его глаза-хамелеоны сейчас казались тускло-зелёными, уставшими от перелёта Лондон — Нью-Йорк. Семь часов разницы, куча кофеина в крови и желание только одного: рухнуть лицом в подушку.       На нём были мешковатые серые спортивные штаны, кроссовки Off-White, грязноватые, между прочим, чёрная худи и та самая шапка. Никаких логотипов Hermès, никаких часов за сто тысяч. Только рюкзак, набитый ноутбуком, фотоаппаратами и парой сменной одежды.       Башня 432 Park Avenue уходила в небо узким квадратным силуэтом из чёрного стекла и бетона. В Манхэттене полно высоток, но эта запоминалась своей аскетичной формой — никаких излишеств, только прямые линии и абсолютная высота. Сплошное тёмное стекло, бетонные колонны по углам, никаких изгибов. Архитектура для тех, кому не нужно никому ничего доказывать. Внутри, говорят, потолки почти четыре метра и панорамные окна от пола до потолка. Вид на Центральный парк, на Ист-Ривер, на весь этот сумасшедший город внизу. Ландо купил пентхаус на восемьдесят первом этаже два года назад, потому что ему понравилось, как лифт едет без остановки целую минуту.       Швейцар в безупречной серой униформе сделал шаг вперёд, загораживая проход. Ландо не появлялся здесь больше двух лет, и за это время сменилась половина персонала. Для этого швейцара он был просто странным подростком в грязных кроссовках, который вылез из дорогой машины, но выглядел так, будто только что сбежал откуда-то.              — Сэр, этот подъезд только для резидентов, — произнёс швейцар с идеально выверенной вежливостью.              Ландо лениво поднял взгляд и снял наушники, повесив их на шею. Теперь он слышал город, и этот город был слишком громким.              — Да, — сказал он просто. Голос звучал спокойно, с мягким британским акцентом. — Я здесь живу.              Он полез в карман худи и вытащил пластиковую карту доступа. На ней не было ни имени, ни фотографии, только матовый логотип 432 Park Avenue и тонкая магнитная полоса. Швейцар взял карту, приложил к планшету, экран моргнул зелёным. Фамилия Норрис, пентхаус на восемьдесят первом этаже, покупка два года назад, оплачено полностью, счета на автоматическом списании.       Лицо швейцара изменилось мгновенно. Он вытянулся, убрал руку за спину и кивнул с той самой идеальной улыбкой, которую тренируют в школах для обслуживающего персонала люксовых отелей.              — Мистер Норрис. Добро пожаловать домой.              Ландо не улыбнулся в ответ. Он просто надел наушники обратно, коротко кивнул и шагнул внутрь. Вестибюль встретил его тишиной, где каждый звук становится событием. Мраморный пол отражал приглушённый свет, пахло деньгами, дорогим деревом и цветочной композицией. Белые орхидеи в огромной стеклянной вазе стояли так одиноко, будто их поставили сюда только для того, чтобы никто не догадался, сколько они стоят на самом деле. Никто не бегал, никто не кричал, никто вообще не разговаривал. Только консьерж за стойкой, мужчина с идеальной осанкой и в синем костюме, который стоил как его месячная зарплата, молча указал рукой в сторону лифтов, без улыбки и без лишних движений. Сделал это профессионально, холодно, как будто перед ним был не жилец пентхауса, а случайный курьер.       Ландо прошёл мимо, и его кроссовки скрипели по мрамору так громко, что этот звук казался оскорбительным для этого молчаливого места. Он вдруг остро почувствовал, как здесь пахнет чужим достатком, и этот запах не имел к нему никакого отношения, даже если на восемьдесят первом этаже его ждала собственная квартира, купленная за деньги, которые два года назад казались ему огромными, а теперь просто лежали на счёте мёртвым грузом.       Он нажал кнопку вызова, двери разъехались бесшумно, и внутри оказались зеркала, панель из тёмного дерева и никаких кнопок. Ландо приложил карту, двери закрылись, и лифт дёрнулся так плавно, что пол ушёл из-под ног почти незаметно, но ощущение падения всё равно ударило в живот. Три секунды, и он уже на высоте, где воздух становится другим, а город внизу превращается в плоскую и нестрашную карту, но Ландо не смотрел вниз. Он смотрел на своё отражение в зеркальной двери: уставшие глаза, съехавшая набок толстовка, дурацкая шапка, из-под которой выбивались кудри. Он выглядел так, будто забрёл сюда случайно, но это не было случайностью. Он купил этот долбанный пентхаус сам, своими руками, и тогда, два года назад, это казалось победой, но теперь он не был ни в чём уверен, кроме одного: здесь он чувствовал себя гостем, которого вот-вот попросят на выход.       Ландо прислонился спиной к стене, закрыл глаза и дал наушникам утащить его в другой мир. В них играл его собственный трек, сырой, ещё не сведённый, накиданный за три ночи до отъезда в маленькой лондонской студии, где было тесно и пахло кофе и едой. А здесь всё было слишком чисто, слишком правильно, слишком тихо, и эта тишина давила на уши сильнее, чем любой звук Манхэттена снаружи.       Родители в Англии спросили: «Ты уверен, что хочешь вернуться в Нью-Йорк? Может, останешься?» Он ответил: «Да, у меня там дела», но на самом деле он не был уверен ни на секунду. Просто не мог сказать им, что в этой огромной квартире на восемьдесят первом этаже ему иногда становится неуютно до тошноты, что ночью город внизу светит так ярко, что невозможно уснуть без маски на глаза, и что он скучает по дому — по запаху маминой кухни, по тому, как брат ржёт над его шутками, даже когда они не смешные, и по той дешёвой тишине английского пригорода, где не нужно платить миллионы, чтобы тебя никто не трогал.       Какие дела? Запуск новой капсулы Quadrant, сессия в студии с одним битмейкером из Бруклина и куча тишины, которую можно купить только на высоте четыреста метров над землёй. Только он не был уверен, что эта тишина ему нужна, потому что внутри него самого было слишком громко.       Лифт остановился, двери открылись прямо в прихожую, и Ландо шагнул внутрь, бросил рюкзак у порога, не снимая наушников, и пошёл к окнам. Огромные квадратные окна, три на три метра, и внизу раскинулся Центральный парк, похожий на зелёный ковёр, по которому кто-то рассыпал крошечные фигурки людей и машин. Солнце садилось, и город зажигал свои первые огни, и это было красиво, слишком красиво, чтобы быть настоящим.       Ландо снял шапку, провёл рукой по кудрям, взлохматив их ещё сильнее, и посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. Парень, который заработал миллионы, но до сих пор не знает, куда их деть, чтобы почувствовать себя не чужим в собственной жизни. Парень, который может купить всё, что захочет, но не может купить ощущение, что он там, где должен быть.       Башня 432 Park Avenue привычно покачнулась на ветру на пару сантиметров, как ей и положено по проекту, и Ландо почувствовал это лёгкое движение, едва уловимое, как напоминание о том, что даже самые дорогие здания не стоят на месте и что его тошнота сейчас была не от высоты, а от чего-то другого. Он улыбнулся краем губ, но улыбка вышла кривой и быстро погасла.       Он вернулся в прихожую, где у порога всё ещё валялся рюкзак, расстегнул боковой карман и достал оттуда обычный гель для душа из супермаркета, потому что он терпеть не мог эти дурацкие флаконы с французскими названиями, которые, наверное, стояли здесь в каждой ванной комнате по умолчанию, запечатанные и ни разу не открытые. Потом он прошёл в спальню, открыл шкаф из тёмного дерева, и внутри оказались идеально сложенные полотенца. Они были пушистые, белые, пахнущие чем-то неуловимо свежим и совершенно безликим. Ландо замер на секунду, глядя на эту аккуратную стопку, и подумал о том, что полотенца здесь лежали хуй знает сколько: может, неделю, может, полгода, может, с его последнего приезда, потому что никто, кроме него, в этой квартире не живёт, а уборка заказывается автоматически через приложение, о котором он забыл пароль ещё в прошлом году. Он вытащил одно полотенце, самое верхнее, и оно оказалось на удивление свежим и холодным. Ландо повертел его в руках, хмыкнул чему-то своему и пошёл в ванную.       Ванная комната была размером с его первую лондонскую студию, в которой он жил в семнадцать лет, когда только начал работать сам и спал на матрасе, положенном прямо на пол, потому что на кровать уже не хватило денег. Сейчас перед ним были два умывальника на чёрной столешнице, смесители, похожие на скульптуры, и огромное зеркало во всю стену с мягкой подсветкой по периметру. Пол и стены выложены крупноформатной плиткой цвета тёмного мрамора с едва заметными серебристыми прожилками.       В центре комнаты находилась душевая кабина без поддона и без бортиков. Плитка просто уходила под стеклянные стены с небольшим уклоном к сливу. На потолке была встроена огромная круглая лейка тропического душа, а по бокам — две дополнительные панели. Чуть ниже на стене крепилась чёрная сенсорная панель управления: можно было выставить температуру с точностью до градуса, напор воды, включить подсветку или встроенные динамики. Ландо никогда не пользовался и половиной этих функций, потому что ему было лень разбираться.       За стеклянной перегородкой виднелась отдельно стоящая ванна на изогнутых чёрных ножках, такая огромная, что в ней можно было лежать вытянувшись во весь рост и ещё оставалось место. Рядом с ванной на стеклянной полке стояли баночки с солями и маслами, которые никто никогда не открывал. Ландо даже не был уверен, что они настоящие, а не просто часть декора.       Ландо стянул через голову худи, скинул штаны и трусы, оставил всё это там же, на полу, и шагнул внутрь, даже не посмотрев в зеркало, потому что он и так знал, что увидит.А увидел бы он парня, который в свои двадцать шесть выглядел так, будто время замерло для него пару лет назад. Сто семьдесят пять сантиметров, Ландо всегда ходил ровно, привычка из картинга, где осанка решала всё, и эта привычка осталась с ним навсегда. Плечи — узкие, мальчишечьи, но руки при этом жилистые и накаченные ровно настолько, чтобы не выглядеть хлипко, с тонкими запястьями и пальцами, которые вечно что-то крутили или ломали. Грудная клетка узкая, рёбра проступали, когда он поднимал руки, и это не было болезнью или недостатком — это было просто его строением. Живот плоский, и на нём красиво выделялись тазовые косточки, которые торчали чуть выше пояса джинсов, когда он их носил. Вдоль живота от пупка вниз уходила тонкая дорожка тёмных волос, и родинки были разбросаны по всей коже как попало. Ноги были его отдельной историей: худые, но сильные, с тонкими щиколотками, которые выглядели хрупкими. В общем, всё в нём было каким-то неправильно правильным, и он давно перестал париться по этому поводу, потому что тело работало, а остальное было просто эстетикой для инстаграма.       Ландо включил воду, и через секунду сверху полилось. Настоящий тропический душ, а не та хуйня, которую продавцы в салонах называют «эффектом тропического ливня» и берут за это дополнительные деньги. Вода падала крупными тяжёлыми каплями, которые попадали на плечи, спину, лицо, и это совсем не походило на обычный душ, где струя бьёт в одну точку и приходится крутиться, чтобы намокнуть равномерно, как ёбаный шашлык на вертеле. Здесь достаточно было просто стоять. Ландо закрыл глаза, подставил лицо под этот тёплый ливень и выдохнул впервые за последние четырнадцать часов так глубоко, что заболело в груди, и этот выдох был матерным, потому что никаких других слов у него не было для этого облегчения.       Гель из супермаркета пах кокосом и чем-то искусственно-сладким, и это было неправильно для этой безупречной ванной с мраморными стенами и подсветкой, которая меняла цвет от тёплого белого к глубокому синему в зависимости от времени суток — серьёзно? Но Ландо плевать хотел на правильность, он вообще на многое плевать хотел, кроме нескольких вещей, которые помещались на пальцах одной руки. Он намылил руки, потом лицо, потом грудь, и когда ладонь скользнула по животу, он на секунду задержался на этих самых родинках и на этой тёмной дорожке волос, потому что это было единственное, что делало его тело хоть сколько-нибудь запоминающимся, а не просто набором мышц и костей. Вода смывала с него перелёт, усталость, запах самолёта и странную тревогу, которая преследовала его с того самого момента, как он ступил на землю Манхэттена.       Он стоял под этим тёплым ливнем, наверное, минут десять, а может, двадцать, потому что время в таких местах течёт иначе, и думал о том, что надо бы сходить в зал. На самом деле он его ненавидел всей душой, потому что это была скучная хуйня для психопатов, которые получают удовольствие от боли, но завтра приедет Макс, и если Ландо не дай бог скажет, что пропустил тренировку, Макс посмотрит на него своим фирменным взглядом, который означает ровно одно: «Ну ты ленивая задница, приятель». И потом они всё равно пойдут в зал вместе, потому что Макс Фьютрелл — это тот человек, с которым невозможно спорить, даже если очень хочется послать его нахуй, потому что он всегда прав, и это бесит.       И ещё надо было позвонить Максу. Не прямо сейчас, конечно, потому что сейчас он мокрый, голый и стоит под тропическим душем в собственной ванной, а потом, завтра или сегодня вечером. Договориться насчёт встречи, рабочей встречи, потому что у них бизнес, и капсула Quadrant, и какие-то там контракты, которые надо подписать, и продюсер, который ждёт их обоих в студии в четверг. Всё это было важно. Всё это имело смысл, хотя иногда Ландо казалось, что весь этот смысл — просто хуйня, чтобы не думать о том, что на самом деле ему ничего не нужно, кроме пары вещей.       Но честно? Ландо просто хотел затусить с Максом как раньше. Купить пиццу, достать геймпад, врубить какую-нибудь FIFA и играть до трёх ночи, пока у обоих не начнут слипаться глаза, а потом лечь спать на разных концах огромного дивана и не говорить ни слова. Просто быть рядом, просто знать, что он здесь. Вот чего Ландо хотел на самом деле, но сказать это вслух было почему-то стыдно, даже самому себе, потому что мужики, блять, не должны хотеть просто сидеть рядом с другими мужиками и молчать, они должны хотеть деньги, тачки, славу, но Ландо было насрать на то, что он должен.       Он выключил воду. В тишине, которая наступила сразу, как только последняя капля упала на плитку, было слышно, как где-то далеко внизу всё ещё гудел Нью-Йорк. Он вечно орёт, никогда не спит, город, который Ландо то ли любил, то ли ненавидел, но точно не мог понять. Ландо потянулся за тем самым холодным пушистым полотенцем, вытер лицо, плечи, грудь, потом осторожно промокнул родинки на животе и эту тонкую дорожку волос ниже пупка, и вдруг почувствовал, как полотенце пахнет так же безлико и чисто, как и всё в этой квартире. Никакого следа чьей-то жизни, никакой истории. Просто ткань, которую привезли из прачечной и аккуратно сложили в шкаф, чтобы он, Ландо, мог вытереться и почувствовать себя немножко более живым, чем пять минут назад, хотя с таким же успехом он мог бы вытереться о новую футболку — эффект был бы тот же.       Он намотал полотенце на бёдра, и оно держалось на этих самых острых тазовых косточках, потому что задница у него была узкая и полотенце норовило соскользнуть. Ландо вышел из ванной, посмотрел на телефон, который лежал на тумбочке, и экран горел уведомлениями — рабочие чаты, инстаграм, пропущенные звонки, но Ландо просто взял телефон, открыл диалог с Максом и написал: «Приехал. Ты когда?» Потом бросил телефон обратно, упал лицом в ещё холодную простыню и закрыл глаза, даже не сняв полотенце. Наушники валялись где-то на полу, и Ландо не стал их искать, потому что ему было всё равно. Впервые за много часов он слышал только дорогую тишину, купленную за миллионы, пустую и почти ненужную, но хотя бы не такую громкую, как всё остальное.       Но завтра приедет Макс. И, может быть, тогда эта тишина перестанет быть такой громкой. Или хотя бы будет с кем её разделить. Это уже было что-то, на что можно опереться, когда всё остальное плыло хуй знает куда.

***

      На семьдесят первом этаже 432 Park Avenue, этажами ниже пентхауса Норриса, бардак имел право на существование.       Оскар Пиастри сидел за двумя огромными мониторами уже седьмой час подряд, и его широкая, накаченная, но предательски сутулая спина, начинала гудеть где-то в районе лопаток. На одном экране застыл бесконечный столбец кода, который отказывался работать, потому что Оскар забыл поставить гребаное двоеточие в сто сорок третьей строке. На втором экране чат с работы висел молчаливо, как напоминание о том, что дедлайн — завтра, а он всё ещё тупит.       Квартира Артура Леклера, которую Оскар теперь называл своей (по крайней мере, до тех пор, пока платил за уборку и интернет), встретила его привычным хаосом. На журнальном столике из чёрного стекла стояла кружка с засохшими следами кофе, рядом валялся мячик для снятия стресса, три зарядки от разных устройств (и ни одна не подходила к его телефону) и пульт от телевизора, который он потерял неделю назад и нашёл сегодня под подушкой дивана. На подоконнике лежала стопка книг, которые он купил с намерением прочитать, но открыл только одну, да и то на двадцатой странице заскучал. По полу были разбросаны носки, которые он почему-то всегда снимал в разных углах комнаты, и лежал один кроссовок, второй потерялся где-то в прихожей.       Уборщица приходила два раза в неделю, но Оскару казалось, что она просто перекладывает вещи с места на место, потому что бардак возвращался мгновенно, как только он включал компьютер. Порядок был ему чужд. Порядок требовал энергии, а всю свою энергию он тратил на код, на спортзал и на то, чтобы не послать кого-нибудь нахуй в рабочем чате.       Оскар откинулся в обычном, чёрном, геймерском кресле, а не каком-то дизайнерском за десять тысяч, потому что ему было плевать на эстетику, ему нужна была поддержка для поясницы. Кресло жалобно скрипнуло под его весом. Сто семьдесят восемь сантиметров, восемьдесят пять килограммов, и это были не те килограммы, которые дают жировые складки. Широкая спина, массивные плечи и ноги — следствие десяти лет плавания в детстве, а потом упорного труда в тренажерном зале, куда он ходил не потому, что любил, а потому, что не мог иначе. Задница — отдельная история, она круглая, упругая, такая, что шорты на ней сидели так, будто их шили по нему. Он знал это, но не придавал значения, потому что смотреть на свою задницу могут только нарциссы, а Оскар был просто человеком, который слишком много приседал.       Лицо у него было мягкое, если бы не карие глаза, которые смотрели на мир с лёгкой усталостью и скрытой насмешкой. Тонкие брови, русые волосы, которые вечно падали на лоб, и рот, который редко улыбался, но часто кривился в едва заметной усмешке. Он не был красавцем в голливудском смысле, но в нём была какая-то неправильная притягательность, та, что появляется, когда человеку насрать на то, как он выглядит, и это расслабляет окружающих.       Он посмотрел на часы в углу экрана, было пять вечера. Код не шёл вообще никак. Оскар пробовал переписать, потом удалить и написать заново, потом просто уставился в монитор с надеждой, что решение материализуется само. Не материализовалось.       — Бля, — сказал он вслух, потому что больше сказать было нечего.       Он встал, потянулся, и его позвоночник издал серию щелчков. Сутулость — его проклятие. Он знал, что надо держать спину прямо, что плечи должны быть расправлены, но когда целый день сидишь перед монитором, тело само сворачивается в вопросительный знак. В зале он выпрямлялся, потому что там не выжить с плохой осанкой, а дома — похуй.       Оскар прошёл босыми ногами в спальню, перешагнув через футболку. Спальня выглядела так же, как и гостиная: кровать не заправлена, на тумбочке стопка книг, зарядка, пустой стакан, на стуле гора одежды — чистой и грязной вперемешку, потому что сортировать бельё — это для людей с лишним временем.       Он открыл шкаф, где его вещи висели более-менее аккуратно только потому, что их было не так много. Пара джинсов, несколько худи, футболки. Оскар вытащил чёрные свободные шорты до колена. Они были обычные, из спортивного магазина, без логотипов, без технологичных тканей. Он оделся быстро, даже не глядя в зеркало. Кроссовки — старые потёртые Nike, потому что он в них приседал, бегал и вообще делал всё, кроме прогулок по улице. Футболка села на плечи, обтянув их ровно настолько, чтобы было понятно: парень не слабак. Ширина спины была такой, что футболка натягивалась между лопатками, а рукава облегали бицепсы, хотя сама футболка на животе висела свободно. Ноги в шортах выглядели массивно: бёдра, широкие от приседаний, квадрицепсы, прорисованные даже в расслабленном состоянии, и икры, которые Оскар ненавидел за то, что они слишком большие, но ничего не мог с собой поделать.       Он взял с тумбочки телефон, проводные наушники Apple, потому что он терял беспроводные каждую неделю, и бутылку воды. По пути к выходу сунул ноги в шлёпанцы, потому что в кроссовках в зал идти глупо, в спортзале переобуется. Нажал кнопку вызова лифта.       Лифт в 432 Park Avenue — отдельная история. Не тот экспресс-лифт для жителей верхних этажей, который везёт тебя без остановок, а обычный, который ходит между жилыми этажами и спортзалом. Оскар ждал его целых пятнадцать секунд, и это было единственное, что его раздражало в этом доме.       Двери разъехались бесшумно, как всё здесь, и внутри уже кто-то стоял. Он не запоминал лиц, их здесь слишком много, но этого, кажется, запомнил бы, потому что даже в этом городе, где все выглядят так, будто только что сбежали с обложки, кудри и уставшие глаза встречаются не каждый день. На Ландо была чёрная майка, обтягивающая его так плотно, что становилось видно каждое ребро, каждое движение мышц под кожей, и спортивные шорты странного покроя, где сверху ткань висела свободно, а снизу вдруг обхватывала ноги, подчёркивая худые, но сильные бёдра.       Оскар шагнул внутрь, встал в противоположный угол — подальше, чтобы не касаться, чтобы не пришлось делать вид, что он кого-то заметил, и нажал кнопку закрытия дверей, и лифт дёрнулся вниз так плавно, что движение почувствовалось только по лёгкому вакууму где-то в солнечном сплетении.       Ландо сдвинул наушник с правого уха и произнёс почти небрежно, хотя в голосе проскользнуло что-то, чего он сам не ожидал:       — Привет.       Оскар коротко, без улыбки ктвнул, даже без намёка на то, что он вообще заметил присутствие другого человека в этой кабине, и Ландо вдруг почувствовал, как этот кивок, такой пустой и автоматический, ударил его куда-то под рёбра, потому что он привык, чтобы на него смотрели, а этот парень просто стоял и смотрел в дверь, как будто Ландо был частью лифта.       И тогда Ландо начал смотреть не просто так, мельком, как смотрят на случайных попутчиков, а долго и пристально, с каким-то болезненным любопытством, которое он не мог объяснить и не хотел в себе признавать, потому что его взгляд скользил по лицу этого парня, а потом спускался ниже, и на то, как эта футболка натягивалась между лопатками, когда тот скрестил руки на груди, сделав себя ещё больше.       Ландо смотрел на его ноги, такие, какие бывают у людей, которые приседают с весом своего тела, умноженным на три, и не потому, что хотят кому-то что-то доказать, а потому, что не могут иначе, и на то, как шорты сидели на заднице, обтягивая её идеально, и Ландо вдруг понял, что его взгляд задержался там дольше, чем следовало бы. Но он не мог оторваться, не мог перестать смотреть, потому что в этом теле было что-то притягательное, что-то, что заставляло его горло сжиматься, а ладони — потеть.       Он хотел, чтобы этот парень посмотрел на него хотя бы мельком, хотя бы случайно, хотя бы чтобы убедиться, что Ландо существует в этой вселенной, потому что иначе какой во всём этом смысл, но Оскар смотрел в дверь, или в своё отражение в зеркальной панели, или сквозь всё это, и его лицо оставалось совершенно спокойным, будто он не чувствовал на себе этого взгляда, будто ему было абсолютно насрать на то, что кто-то рассматривает его как экспонат в музее современного искусства.       — Ты здесь живёшь? — спросил Ландо, и его голос прозвучал хриплее, чем он хотел, потому что горло пересохло, и он всё ещё держал наушник сдвинутым, и музыка из динамиков играла что-то электронное и совершенно не подходящее к этому моменту.       Оскар медленно и нехотя повернул голову, как будто его оторвали от важного дела, хотя важным делом было просто стоять и ждать, пока лифт доедет до спортзала, и его карие глаза на секунду встретились с зелёными глазами Ландо, и в этом взгляде не было ничего: ни интереса, ни любопытства, ни даже обычной вежливости.       — Ага, — сказал он, и это слово повисло в воздухе, закрывая любую возможность для продолжения разговора, а потом он снова отвернулся к дверям, и Ландо остался стоять с этим «ага», застрявшим где-то в груди, и почувствовал себя так, будто его послали нахуй.       Ландо продолжал смотреть. Он не мог остановиться, не мог заставить себя отвести взгляд от этого лица, от этих плеч, от этих ног, от этой задницы, которая казалась вырезанной из камня каким-то скульптором, решившим поиграть с пропорциями, и в его голове была только одна мысль : «Кто ты, блять, такой и почему я не могу перестать на тебя смотреть?»       Оскар не замечал или делал вид, что не замечает, что в этом лифте, залитом мягким светом и отделанном тёмным деревом, на него смотрели так, будто он был единственным человеком во всём Нью-Йорке. Он просто достал телефон, посмотрел на экран, убрал обратно, потом зевнул, прикрыв рот кулаком, и Ландо увидел его тонкое запястье. И это запястье показалось ему самым эротичным, что он видел за последние несколько лет.       Лифт остановился, двери открылись в коридор, ведущий к спортзалу, и этот звук разорвал тишину, которая стала слишком тяжёлой. Оскар вышел первым — даже не оглянулся, просто шагнул вперёд, и Ландо увидел, как двигаются его широкие плечи под серой футболкой, как перекатываются мышцы на спине, как шагают эти массивные ноги, и как шорты сидят на заднице, когда он идёт — обтягивают, подчёркивают, сводят с ума.       Ландо выдохнул, как после заплыва, когда лёгкие горят и в голове одна мысль: «я жив, я жив, я жив», и остался стоять на секунду дольше, глядя в спину уходящего парня, который даже не знал, что только что стал главным событием чьего-то дня. Потом он надел наушники обратно, включил музыку, ту самую, сырую, не сведённую, которая казалась ему гениальной, а теперь звучала как белый шум, и пошёл следом. И в его голове всё ещё плавало это «ага», и эти глаза, которые смотрели сквозь него, и эти бёдра, которые он запомнил навсегда, хотя не знал даже имени.       Он понятия не имел, кто этот парень. Но он знал, что будет думать о нём весь вечер. И, возможно, не только вечер.       Спортзал был похож на всё остальное в этом доме: идеальный, стерильный и совершенно бездушный, с этим светом, который горел ровно настолько, чтобы никто не жаловался, но не настолько, чтобы чувствовать себя человеком. С рядами кардиотренажёров, откуда открывался вид на Центральный парк, с гантелями, разложенными по весу, и полотенцами в идеальных стопках, которые пахли не стиральным порошком, а деньгами. Никто не говорил слишком громко, никто не дышал слишком тяжело, всё было правильно и чисто, и Ландо хотелось убиться от этого совершенства.       Он расстелил коврик в углу — подальше от зеркал, но зеркала были везде, потому что в этом грёбаном зале их напихали столько, будто кто-то хотел убедиться, что ты никогда не спрячешься от самого себя, и сел, вытянув ноги перед собой. Пол был холодным, даже через коврик, и этот холод пробирался куда-то внутрь, в то место, где уже давно ничего не грело. Ландо наклонился вперёд, захватил стопы руками и замер. Прямые ноги, корпус вниз, лбом коснуться коленей — базовая хуйня, ничего сложного, но он сидел так минуту, вторую, третью, потому что растяжка была единственным в этом зале, что он ненавидел не до конца. В ней не нужно было никуда спешить, можно было просто застыть и притвориться, что ты делаешь это нарочно, а не потому, что не знаешь, куда себя деть между подходами.       Он не считал, но тело считало само, и где-то внутри тикал этот долбанный метроном, который включался каждый раз, когда Ландо переступал порог зала: «Сколько прошло с последнего приёма пищи? Шесть часов. Семь? А если не считать тот кофе с молоком, то все восемь». Он выдохнул и прогнулся глубже, чувствуя, как тянутся задние поверхности бёдер, как ноют поясничные позвонки, как где-то под рёбрами зарождается тупая привычная боль — не голод, голод он давно не путал с болью, просто тело напоминало ему, что оно существует, а Ландо хотелось, чтобы оно существовало чуть меньше.       Он не ел шесть часов. И не съест ещё четыре. Это было единственное, что он мог контролировать с абсолютной точностью, и эта мысль не приносила облегчения уже года два, но он продолжал за неё цепляться, потому что если отпустить и эту, то вообще ничего не останется.       Где-то слева лязгнул гриф. Ландо не поднял головы, он был в складке, лбом касался коленей, и это было удобное положение, чтобы никого не видеть, но звук был тяжёлым, не той хуйнёй с гантельками на восемь кило, а реальным весом, от которого пол должен дрожать. Потом ещё один лязг, и ещё, и Ландо понял, что кто-то набирает штангу для приседаний, и набирает серьёзно.       Он медленно выпрямился, провёл руками по голеням, коленям, бёдрам — просто чтобы проверить, всё ли на месте, не онемело ли чего, и поднял голову. Тот парень из лифта стоял у стойки для приседаний, спиной к Ландо, и навешивал блины, и его широкая спина в серой футболке двигалась плавно, без лишних усилий, будто он делал это тысячу раз и ещё тысячу сделает, не запыхавшись. Двадцатка — на гриф, ещё одна — на гриф, и всё это выглядело так, будто блины ничего не весят, хотя Ландо знал, что весят. Рюкзак валялся в углу, бутылка с водой стояла рядом, шорты были те же, чёрные, и когда парень наклонялся за следующим блином, Ландо видел, как ткань натягивается на его заднице, и это было неправильно. Настолько неправильно, что он отвернулся, уставился в стену и сказал себе мысленно: «Не смотри, блять, не смотри».Но через секунду он снова посмотрел, потому что он мудак и никогда не умел слушать самого себя.       Парень закончил навешивать, встал под гриф, положил штангу на трапецию без этой дурацкой подушки для новичков, которые боятся отдавить позвонки, и Ландо замер, не дыша, наблюдая за тем, как расправляются эти массивные бёдра, как напрягаются ягодицы, когда парень снимает штангу со стоек и делает шаг назад. Присед глубокий, почти до параллели с полом, и Ландо вдруг остро понял, что сам он так никогда не сможет, не потому что не старается или ленится, а потому что его тело создано не для этого, оно создано для того, чтобы быть лёгким, быстрым, для того, чтобы занимать мало места и не есть лишнего.       Он ненавидел этот зал — ненавидел запах резины и чужого пота, ненавидел зеркала, в которых всегда видел какого-то хуёвого Ландо, который никогда не будет достаточно хорош, ненавидел хромированные ручки тренажёров, которые никогда не были тёплыми, но он не мог отвести взгляд от этого парня, потому что тот делал что-то, чего Ландо никогда не поймёт: он двигался так, будто его тело не было врагом, он набирал вес, потому что хотел стать больше, он приседал, потому что это давало ему что-то, кроме чувства вины.       Ландо отвернулся к стене, взял с вешалки гантель — восемь килограммов, смех, и начал делать разводку на плечи, следя за локтем, за углом, за тем, чтобы спина оставалась прямой, потому что если уж он не может приседать с соткой, то хотя бы это он сделает идеально. Восемь килограммов — он мог бы взять десять, мог бы взять двенадцать, но тогда мышцы станут больше, а ему не нужно больше, ему нужно, чтобы они оставались ровно такими — жилистыми, сухими, почти незаметными под одеждой, чтобы никто не смотрел и не думал «ого».       Он сделал подход, потом второй, потом сел на коврик, сделал растяжку на бедра, потом на квадрицепс, потом на ягодицы. И каждый раз, меняя положение, его взгляд возвращался к стойке для приседаний, потому что парень продолжал делать подход за подходом, и Ландо не считал, но тело считало само: пять, семь, десять, с двенадцатью повторениями в каждом, с весом, который Ландо не взял бы даже на плечи, даже если бы ему заплатили хуеву тучу денег.       Он не ел шесть часов и не съест ещё четыре, но сейчас, глядя на то, как этот парень встаёт из приседа с таким лицом, будто ничего особенного не происходит, Ландо вдруг подумал: а что, если бы он мог быть таким? Что, если бы он мог просто приседать, не думая о том, сколько калорий сожжёт, и о том, заслужил ли он ужин, и о том, что Макс снова скажет «ты слишком худой, блять, поешь нормально»? Парень закончил подход, повесил штангу на стойки и выпрямился, на секунду их взгляды встретились в зеркале — карие глаза, спокойные, которым было насрать на всё на свете, и зелёные, слишком внимательные, слишком голодные. Ландо быстро отвернулся, сделал вид, что поправляет коврик, хотя коврик лежал идеально, и его сердце колотилось где-то в горле, и он не мог объяснить, почему этот парень заставляет его чувствовать себя так, будто его тело — недостаточное, ещё более недостаточное, чем обычно, будто он никогда не сможет быть таким.       Он сделал ещё один подход с гантелью, потом ещё один, потом сел на коврик и уставился в пол, считая секунды до того момента, когда можно будет уйти, не выглядев при этом сбежавшим ебанутым, который просидел в зале сорок минут, сделал три подхода растяжки и два — с гантелькой на восемь кило, и всё это время пялился на незнакомого парня, потому что у того красивая задница и он умеет приседать.       Парень тем временем закончил приседания и перешёл к гиперэкстензии — лёг лицом вниз на римский стул, скрестил руки на груди и начал поднимать корпус, и Ландо смотрел, как работает его поясница, как напрягаются ягодицы, как шорты снова натягиваются на этой идеальной заднице, и думал о том, что он, кажется, забыл, зачем он вообще пришёл в этот зал. Растяжка — сделал, плечи — сделал, можно валить, но ноги не слушались, или слушались, но отказывались вставать, потому что где-то внутри, в том месте, которое он обычно заглушал музыкой и цифрами на счётчике калорий, поселилось что-то новое, какое-то тупое, животное «ещё минуту, ещё секунду, дай мне посмотреть на него ещё немного».       Впервые за долгое время Ландо подумал не о еде. Он подумал о том, как узнать имя этого парня. И эта мысль была страшнее любого голода.