Крайние меры

В подсобке было тесно. Коробки громоздились вдоль стен, оставляя узкий проход. Свет от единственной лампы падал сверху, выхватывая их фигуры, оставляя пол в тени. Где-то в коридоре хлопнула дверь, послышались голоса, шаги, кто-то ржал, как конь. Картман стоял, прислонившись к стеллажу, руки в карманах. Кайл — напротив, опираясь на коробку. Тени делали их лица жёсткими, чужими. — Слушай, я вроде ясно сказал: сам обосрался — сам и выкручивайся. Я не заставлял тебя устраивать тот трюк с Баттерсом. И я не виноват в том, что ты, идиот, спалился. — Да, но ты видишь, во что превратилась моя жизнь, Кайл?! — Картман заколотил ладонями по собственной груди. — Меня считают не просто педиком, а извращенцем не хуже Гаррисона! — А ты и есть извращенец, если считаешь подобное смешным. — У кого-то просто хреновое чувство юмора. — Да. У тебя. Картман сжал зубы, шумно выдохнул. — Не понимаю, нахрена тебе вообще надо было всем об этом рассказывать? Кайл дёрнул уголком рта — спокойно, почти лениво. — Потому что это смешно. И теперь ты получил по заслугам. Картман дёрнулся, но сдержался. Пальцы в карманах сжались в кулаки. — Так, — голос стал тише, почти вежливым, будто он разговаривал с учительницей, от которой зависела оценка. На агрессию этот гном еврейский не реагировал, это он уже усвоил. — Вот что. Ты говоришь всем, что я не гей, и то, что ты увидел, тебе на самом деле... не знаю там, приснилось. — Картман кивнул, будто сам утверждая эту версию. — Да. И всё кончается хорошо. Для всех. Кайл фыркнул. — А если не стану говорить? Устроишь гомофобам геноцид и скажешь, что всё по моей вине? — Уже пытался. Не прокатило. Кайл покосился на него, сощурился — в глазах застыл немой вопрос. Пауза затянулась. Картман смотрел на Кайла, выдерживая взгляд. Потом бросил, почти не разжимая губ: — Ну так что? Кайл нахмурился: — Что? — Скажешь? Кайл медленно потёр подбородок костяшками пальцев. Взгляд скользнул в сторону, задержался на коробках, потом вернулся к Картману. — М-м... нет. Слово повисло между ними — лёгкое, короткое, но Картман среагировал на него так, будто Кайл ударил. Он кивнул. Один раз. Медленно. Будто ставил точку. — Н-да, ну что ж, Кайл... — голос стал тише, почти ласковым — от этого ещё более жутким. — Ты сам напросился. Я не хотел идти на крайние меры, но ты меня вынуждаешь. Кайл прищурился. В голосе проскользнула привычная насмешка, но глаза оставались настороженными: — Крайние? Картман посмотрел прямо. Не моргая. — Да. Крайние. Кайл открыл рот — хотел сказать что-то колкое, привычное, но слова застряли в горле. В голове пронеслось: геноцид уже пробовал. Что может быть хуже? С этим жирным ублюдком — что угодно. Кайл почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не успел ни испугаться, ни придумать ответ. Картман шагнул ближе. — Значит так. Либо ты говоришь всем, что ошибался, либо я сделаю так, что ты сам поверишь в свои же слова. Может, и в себе засомневаешься, кто знает. Кайл нахмурился, вглядываясь в его лицо: — Это ты сейчас к чему? Картман смотрел прямо. Не отводя взгляда. Голос стал тише — почти шёпотом, но от этого ещё более вязким: — А сам как думаешь? На лице Кайла на секунду застыло выражение — не то испуг, не то недоверие. Потом он криво усмехнулся — дежурно, на автомате, будто проверял, не ослышался ли. — Стой. Ты же не собираешься... Но тело уже отступило на полшага. Картман не отводил взгляда. — Да, Кайл. У Кайла чуть забегали глаза — он шарил взглядом по лицу Картмана, пытаясь найти там хоть намёк на блеф. — Жиртрест, я, конечно, знал, что ты тупой, но не настолько. — А по-моему, неплохой план. — Да ты в жизни на такое не пойдёшь. — Кайл ткнул пальцем в воздух между ними, будто пытался отгородиться, оттолкнуть саму мысль. — Кайл, я привык добиваться своего. — Картман шагнул ближе. — И какая разница, какие методы? Главное — результат. Он подошёл вплотную. — Сдавайся. Иначе я сделаю с тобой такое, что на сраном Порнхабе забанить могут. Голос звучал карикатурно, с нарочитой театральностью — но в нём проскальзывала пугающая серьёзность. — Чего?! Ничего ты не сделаешь. У тебя и так репутация на дне. Ещё и... — Вот именно. На дне. — Картман наклонил голову. — Хуже уже всё равно не будет, так? Кайл замер. Картман ухмыльнулся — предвкушающе. — Решай, Кайл. Кайл смотрел на него с приоткрытым ртом, медленно оглядывая — лицо, плечи, руки, сжатые в карманах. Будто видел впервые. Потом тряхнул головой, прогоняя наваждение. — Да ну тебя. — Кайл оттолкнул Картмана и шагнул к выходу. Обернулся. — И да. Сам выкручивайся. Он уже взялся за ручку. Картман видел, как пальцы сжались, как ручка пошла вниз. Секунда — и дверь откроется. Ну нет. Он схватил Кайла за руку — резко, рывком. — Что за... — Кайл обернулся, не успев испугаться, только удивиться. Картман не дал ему договорить. Рванул на себя, развернул и прижал к стене. Ладони впились в плечи, лицо в лицо. — Какого хрена?! — Кайл дёрнулся, пытаясь оттолкнуть. — Пусти, идиот! — Я же сказал: не вынуждай меня. — Пусти! Кайл упёрся ладонями в грудь Картмана, толкнул — но Картман держал крепко, наваливаясь всем телом. В коридоре послышались шаги. Картман замер, прислушиваясь. Потом тишина. — Ты ведь не хочешь, чтобы кто-нибудь зашёл, да? Кайл замер. Смотрел на Картмана расширенными глазами. Дыхание остановилось. Да. Ты никуда не сбежишь. Картман позволил себе пару секунд злорадства. Редкое зрелище — этот рыжий засранец, который вечно огрызается, умничает, смотрит сверху вниз. А сейчас смотрит снизу вверх. С тревожно сведёнными бровями. С ноздрями, которые раздуваются от каждого сбитого вдоха. Картман впитывал это, как губка. Уязвимость. Здесь и сейчас. Его уязвимость. Никакой Баттерс не сравнится с заманчивостью этого зрелища. Потому что это Кайл. Внутри всё закипало от предвкушения. Но ухмылка застыла на его лице, когда пришла мысль: что делать-то? Ладно порнуха, ладно жесть в интернете. Но сам-то он подобным никогда... Он перевёл взгляд в сторону. Потом — обратно на Кайла. — Так, а теперь... как это делается-то? Он смотрел на Кайла как на незнакомый механизм. В голове мелькали обрывки — отрывистые, сбивчивые, как плохо смонтированное видео. С чего начинать? Как там, в тех роликах? С губ? С шеи? С груди? Картман медленно, словно вспоминая каждое движение, просунул руку под край футболки. Тепло чужого тела обожгло пальцы — живое, слишком горячее, и он на секунду замер, привыкая. Провёл ладонью по животу. Кайл проследил за его рукой, потом перевёл взгляд на Картмана. И снова на руку. — Эм... Картман цыкнул: — Тсс. Чтобы Кайл замолчал, не мешал подумать, сосредоточиться. — Ну? — спросил он гнусаво, не прекращая движений. — Что-нибудь чувствуешь? Да уж. До Порнхаба далеко. Неловко. Глупо. Там мужики с первой секунды лапают друг друга как сырое тесто, а здесь... С другой стороны, действовать смелее — рискованно. Кайл скорее со всей дури жахнет по животу, нежели станет терпеть грубую похабщину. Да и без неё дела шли... весьма неплохо. Кайл почувствовал, как к лицу прилила кровь. От неловкости. От абсурда ситуации. От того, что это Картман. Что он вообще себе позволяет? Стоит, вжал в стену, руку засунул под футболку — и ещё вопросы задаёт, как будто это тест-драйв новой игровой приставки. — Чувствую, что сейчас врежу тебе как следует. Руки убрал! Кайл попытался оттолкнуться, но Картман напористо не отступал. Тяжёлая туша. — Ясно... Попробуем иначе. Картман поколебался секунду — потом нагнулся, провёл носом по шее. Кайла передёрнуло. Щекотка — от кончика носа, скользнувшего по коже, от дыхания, задевающего мелкие волосинки. От чужого лба, влажного, который на секунду прижался к коже. И этот запах. Картман всегда брызгался дезодорантом — нарциссический ход, чтобы не вонять как все. Но подростковый возраст сделал своё: под слоем парфюма чувствовалось что-то тяжёлое, кисловатое — пот, столовая, жаркое тело, которое не спасал никакой флакон. Всё смешалось в один густой, удушливый ком. Изо рта Кайла вырвался дурацкий смешок — короткий, нервный, совсем не вовремя. — К-картман, что ты... Язык Картмана скользнул по мочке уха — влажно, горячо. Дыхание, прерывистое, обожгло следом. На коже остался мокрый, быстро остывающий след. Кайл дёрнул головой, зажмурился, брови дрогнули, но Картман не отстранился. Кайл замер, чувствуя, как внутри всё сжимается. Ахренеть... Я серьёзно это делаю. Мысль пришла откуда-то сбоку, но Картман её отодвинул. Дразнить Кайла всякой мерзкой хренью всегда было отдельным развлечением. Просто теперь это не «насрать под дверь» и не «сунуть в нос очередную дрянь». Теперь это... работает. И как-то по-другому. И с ним самим что-то происходило, от чего хотелось продолжать. — Фу... — выдохнул Кайл. — Ну как? Сдаёшься? — шепнул Картман прямо в ухо. Губы касались мочки, нос задевал противные рыжие кудри под шапкой, которые назойливо лезли в ноздри, заставляя их подёргиваться. — Нет! — вырвалось у Кайла громко, возмущённо. — Да что ж такое? — Картман нахмурился. — Может, к шее? Кайл вновь попытался оттолкнуть: — Отстань, придурок! Но Картман уже спустился губами ниже. Кайл застыл — волна мурашек прошла от затылка к позвоночнику. Чужое дыхание щекотало кожу. А потом губы вжались, и Картман неуютно, словно пробуя, как это вообще делается, всосал, чуть укусил. Кайл ахнул. Тихо, сдавленно. Привкус был солёным. От шеи пахло остатками дешёвого геля для душа — тем самым, который они все используют после физкультуры. О, чёрт. Картман никогда не был так близко. Только в драках — когда наваливался сверху, зажимая в углу, пытаясь отдышаться, пока Кайл колотил его по спине, по плечам, куда придётся. Но тогда пахло потом, кровью и страхом. А сейчас... сейчас он чувствовал только его. Чтоб вас. Картман отстранился на секунду, посмотрел на свою работу. Красный след, блестящий от слюны — синяк гарантирован, минимум на неделю. И Кайл не ударил. Кайл ахнул. Ахнул как последняя... Мысль оборвалась. В глазах у Картмана загорелся интерес. — Надо же, сработало. — Ты... Рука Картмана скользнула выше — по прессу, по чуть выступающим рёбрам, — и замерла на груди. Он сглотнул. Сердце стучало где-то в ушах. Картман повёл большим пальцем по соску — шершавому, сплюснутому, но под пальцем тут же налившемуся, принявшему форму. Щекотка пробила до дрожи. От этого прикосновения к лицу Кайла прилила жаркая волна, и он на секунду забыл, как дышать. Пальцы вцепились в чужую куртку крепче, сминая ткань. И Кайл не понимал: это ненависть заставляла его вжиматься? Желание к чертям разодрать этому засранцу спину? Или притянуть ближе? Какого хрена вообще происходит?! И почему это так... Кайл начал непроизвольно выгибаться навстречу, и из горла вырвалось: — М-мыах... Он тут же закусил губу, но было поздно. Глаза на секунду расширились. Из него. Из Кайла Брофловски. Такой звук — из-за Картмана. Стыд обжёг лицо. Чёрт... Картман замер. Этот звук был другим. Не тем коротким «ах», когда он впервые вжался губами в шею. Тогда Кайл просто удивился, не успел среагировать. А сейчас... сейчас звук шёл откуда-то из глубины. Ниже. Гуще. Тяжелее. На секунду он просто смотрел на Кайла, не мигая. Будто видел впервые. Кайл мог оттолкнуть его. Мог выскользнуть, ударить, уйти. Но не двинулся. У самого Картмана внизу живота резко, тяжело прилила кровь — не спросив разрешения, не подчиняясь логике. Странно. По-пидорски. Но насрать. Он смотрел на красные щёки Кайла, полыхающие даже в полумраке подсобки. На кудри, прилипшие ко лбу от пота. На тёмные зелёные глаза — расширенные, с огромными зрачками, почти чёрные. Кайл смотрел в ответ. Не отводил взгляд. Не пытался отвернуться, спрятаться, прикрыться. Просто смотрел — тяжело, сбито дыша, с тонкой ниточкой слюны, протянувшейся от нижней губы к подбородку, с этим дурацким засосом на шее, который уже начинал темнеть. Рука Картмана всё ещё лежала на его груди, большая ладонь накрывала сосок, а другая прижимала плечо к стене — давила, не отпускала, но и не двигалась. Кайл чувствовал это давление, чувствовал, как грудь тяжело вздымается под чужой рукой, и ждал. Чего — сам не знал. Может, хватит? — мелькнуло в голове Картмана. Коротко, панически. А если он потом... Но вторая мысль пришла следом. Более настойчивая. Более тёмная. А впрочем... к чёрту. Посмотрим, что будет дальше. Не крик, не «пошёл на хрен», не привычное отторжение. Это была сдача. Что-то новое, неисследованное, отличное от всего, что Кайл бросал в него раньше. И это... затягивало. Картман нажал пальцем на затвердевший сосок — с нажимом, но не слишком сильно, пробуя, как отзовётся. Кайл дёрнулся, но не оттолкнул, только закусил губу. Картман провёл ладонью по горячей, липкой груди, задел ключицу — тонкая кость, выступающая из-под влажной кожи. Кайл сжал пальцы на его плече, надавив через ткань куртки — больно, но не до конца, будто хотел оттолкнуть, но не смог заставить себя. — Кажется, начинаю понимать, — сказал Картман почти шёпотом. Он спустился пальцами обратно, к набухшей ареоле, покрывшейся мелкими пупырышками. И двинул по кругу. Медленно. Чувствительно. Дразняще. Едва касаясь, с каждым кругом чуть сильнее — следя за реакцией. В пальцы отдавалось лёгкой вибрацией — Кайл дрожал, пытаясь сдержаться. Картман чувствовал это. Чувствовал, как напрягаются мышцы под его рукой, как Кайл непроизвольно подаётся вперёд, хотя секунду назад пытался оттолкнуть. Воздух в подсобке стал тяжёлым, спёртым, пропитанным их запахами. Картман прижимался всем телом, чувствуя, как собственное налившееся кровью достоинство упирается в чужой живот, прижатое плотной тканью джинсов. Было жарко. Невыносимо. Сердце колотилось где-то в горле. Кайл тоже это чувствовал. Твёрдое, горячее, упёршееся в низ живота — через джинсы, через футболку, но всё равно ощутимо. Всё — мерзость. Кайл — мерзость, раз самому уже не терпится расстегнуть ширинку к чертям собачьим. Или вжарить жиртресту в кадык? Да чёрт его знает. — Какого... Он попытался двинуться. Скорее потому что надо. Потому что неправильно. Опять же, потому что это Картман, вашу мать! Но Картман уже вжался коленом между его ног — резко, с нарастающим давлением, не оставляя пространства для манёвра. Колено упёрлось в святое, и Картман почувствовал, как Кайл вздрогнул, перехватил дыхание, замер. — Ну что? Кайл молча держался, сжав зубы. Внизу живота разливался жар — тягучий, непрошеный, злой. От каждого небольшого ёрзания, когда Картман уставал держать колено прижатым в одном положении, вниз отдавалось током, мышцы сводило, и Кайл ненавидел себя за то, что не может это контролировать. Чтоб его, этого Баттерса. Чтоб его, Картмана. Чтоб его, эти дурацкие розыгрыши. Чтоб его самого за то, что он в это ввязался. Руки, которые должны были оттолкнуть, застыли на чужих плечах. Под вжатыми пальцами чувствовалось тело — мягкое, но напряжённое, будто Картман сам едва сдерживался, чтобы не двинуться. Кайл непроизвольно подался бёдрами, вжимаясь в чужое колено — и тут же замер, проклиная себя. Снизу стыдно полыхнуло, по спине пробежали мурашки. Он зажмурился на секунду, потом приоткрыл один глаз, украдкой глянув на Картмана. Тот не заметил? Нет, не заметил. Или сделал вид. Он весь в ожидании. — Кайл, — голос Картмана стал ниже. — Я ведь продолжу. — Ты... блефуешь, — выдавил Кайл. Зачем он это сказал? Картман ведь не остановится. Нет. Не остановится. На что ещё жиртрест способен? Мысль пришла откуда-то из глубины, острая, пугающая. И вместе со страхом — липкое, стыдное любопытство. Кайл ненавидел его. Ненавидел себя за него. Но спрятать не мог. — Вот как? — протянул Картман. В голосе проскользнуло что-то новое — не насмешка, не злорадство. Интерес. Кайл через силу кивнул. Картман не расскажет. Никому. Хочет вернуть прежний статус, а не утвердить новый. Это останется только между ними. Чувство унижения отодвинулось. Осталось только: это только между ними. Запретное. Отвратительное, но своей запретностью странно притягательное. За дверью слышны голоса, кто угодно может зайти. И странная интрига перевешивала здравый смысл. Затмевала очевидный вопрос: «А если кто-то увидит?» Он почувствовал, как массивная рука обхватила бедро, заставляя ноги непроизвольно сжаться — стыдливо, тесно. Колено между ног давило сильнее прежнего. Кайл скосил глаза. Пухлые щёки, каштановые волосы, которые он ненавидел. Чтоб вас! Какие нахрен интриги?! С этим надо кончать! Не буквально... ну, вы поняли. Он рванулся, пытаясь выскользнуть, ударить, освободиться. Но Картман успел раньше. Картман чуть отстранил колено, потом снова прижал — медленно, с нажимом, чувствуя, как под джинсовой тканью угадывается твёрдый бугорок. Бугорок, чёрт возьми. Хотя, что с них, подростков, взять? Местами от мельчайшего прикосновения может встать. Так что да, проехали. Да и потом... это же и нужно. Чем больше доказательств, тем лучше. Картман начал водить коленом, меняя нажим, то усиливая, то ослабляя. От каждого движения Кайл ёрзал, и Картман чувствовал, как чужое тело напрягается, пытаясь и удержаться, и податься навстречу одновременно. Ударь его, — приказал себе Кайл. — Просто возьми и врежь. Но рука, сжатая в кулак, не поднималась. Вместо этого бёдра сами качнулись вперёд — коротко, предательски, поймав момент, когда колено Картмана ослабило нажим. Что... что я делаю? Мысль была вязкой, не успевала за телом. Где-то на задворках сознания пульсировало: это отвратительно, это он. Но ниже, глубже, там, где логика не работала, разрастался жар, и каждое новое движение отзывалось не страхом, а тупым, злым нетерпением. Ещё. Чёрт, ещё чуть-чуть. Он ненавидел Картмана за то, что тот это делает. Но себя — за то, что позволял. И за то, что не мог понять: это позволение или уже участие? Кайл не сдержался: — М-мф... Твою ж... Картман наклонился снова — теперь без паузы, без сомнений. Язык прошёлся по шее, влажно, настойчиво, снизу вверх, от ключицы к подбородку, оставляя мокрую дорожку, которая тут же начала остывать на воздухе. Кайл дёрнул головой, но Картман перехватил, вжал затылком в стену. Губы впились в кожу у уголка челюсти, присосались, посасывая и прикусывая, оставляя за собой горячий, пульсирующий след. — М-м... — вырвалось из горла Кайла глухо, рвано. Он закусил губу до белого, сжимая кулаки, ресницы дрожали, но второй звук — более низкий, более тягучий — уже поднимался из груди, и он не мог его остановить. Стон и рык одновременно. Звериное, вынужденное, от которого захотелось провалиться сквозь землю. Чтоб тебя... Чтоб его, тело... И место такое... Тесно, темно, уединённо — будто они специально сюда пришли. Не за договором. Из мыслей выбил голос Картмана. Прямо у виска, в самую раковину, горячо и прерывисто. — Слушай... Дыхание обожгло ухо, и Кайл непроизвольно повёл плечом — не оттолкнуть, скорее стряхнуть наваждение. — Это даже как-то... Ну, знаешь... Голос Картмана дрогнул. У самого внизу всё горело, сбивая с мысли. Кайл с трудом разлепил веки. Глаза слипались, в них стояла влага, и он моргнул несколько раз, пытаясь сфокусироваться. Пальцы Картмана впивались в бедро, больно, по-хозяйски, и это почти помогало — возвращало в реальность. Почти. — Что? — выдохнул он. Слово вышло коротким, хриплым, с тягучим «о», которое повисло в тесной подсобке. Не вопрос. Скорее — разрешение. — Не знаю... — Картман помолчал, словно пробуя слова на вкус. — Но мне нравится. Они замерли. Кайл смотрел на него, и в голове щёлкнуло. Он вдруг понял, что Картман не играет. Картман, будто осознав, что сказал, отстранился лицом — не отошёл, только отвёл взгляд, сведя брови к переносице: — Ну типа... Власть, всё такое... Кайл смотрел на него несколько секунд. Картман — в стену, на дырку напротив. В подсобке было тихо — только их сбитое дыхание и где-то далеко, за стеной, чей-то ржач. Кайл фыркнул. Коротко, нервно. Звук вырвался сам. Картман дёрнул плечом, покосился на него. Уголок его рта дёрнулся вверх — сначала криво, недоверчиво, потом шире. — Чего лыбишься? — прохрипел Кайл, но в голосе уже не было злости. Только неловкость. И ещё что-то — на грани смеха. — Сам лыбишься, — выдавил Картман. Кайл прикусил губу, пытаясь сдержаться, но из груди всё равно вырвался смешок — глупый, истерический, какой бывает только когда напряжение доходит до точки кипения и некуда деваться. Картман хрюкнул. И они оба засмеялись. Тихо, сбито, всё ещё тяжело дыша. Не над чем-то смешным — над ситуацией. Над собой. Над тем, во что превратился их разговор о Баттерсе. Смех Картмана оборвался, когда колено Кайла влетело ему между ног. — АЙ!.. Картман сложился пополам, схватившись за хозяйство, и повалился на коробки. Металлический стеллаж жалобно звякнул, что-то покатилось по полу. — Кайл... Какого хрена?! Сука... Он поднял лицо — красное, потное, с расширенными от боли и непонимания глазами. Кайл стоял в трёх шагах, тяжело дыша. Одной рукой он оттягивал футболку от живота — там, где только что были чужие пальцы, — будто хотел стряхнуть с себя само прикосновение. Другую прижимал к шее, прикрывая свежий след, который уже начинал темнеть. — Нахрена по яйцам-то?! — прохрипел Картман, всё ещё не разгибаясь. — Затем, — голос Кайла сел, но он прочистил горло. — Чтобы в следующий раз думал. — Думал?! — Картман попытался встать, но снова согнулся. — Я тебя щас... — Что? — Кайл сделал шаг назад, но не испуганно. Скорее — на всякий случай. Повисла тишина. Тяжёлая, сбитая, пропитанная их дыханием. Кайл опустил руку от футболки, но пальцы всё ещё сжимались и разжимались, будто не могли забыть, как вжимались в чужую спину. Он посмотрел на Картмана — скрюченного на коробках, жалкого и одновременно всё ещё опасного. — Слушай, — неожиданно сказал Кайл. Картман поднял голову. — Я скажу. Про Баттерса. Картман замер. Даже боль, кажется, отступила на секунду. — Чего? — Скажу, что ошибался. Что ничего там не было. Что всё приснилось. — Кайл говорил быстро, будто боялся, что передумает. — Но не потому, что ты меня… — он дёрнул рукой в воздухе, не найдя слова, — ...это. И не потому, что ты меня шантажируешь. — А потому что? Кайл посмотрел на него. Взгляд был тяжёлым, но в нём не было привычной злости. — Потому что это уже достало. И потому что... — он запнулся, дёрнул воротник куртки, прикрывая шею, — я больше не хочу в этом участвовать. Ни в чём из этого. Картман медленно выпрямился, всё ещё держась за пах, но уже не скрючиваясь. — То есть ты сдаёшься? — Я не сдаюсь, — отрезал Кайл. — Я прекращаю это. Есть разница. — Какая? — Такая, что сдаётся тот, кто играет. А я... — Кайл замолчал. Провёл ладонью по лицу, устало, по-взрослому. — Я больше не играю. Картман смотрел на него. Что-то в его лице изменилось — насмешка исчезла, осталась только настороженность и что-то ещё, чему Кайл не мог подобрать название. — То есть ты просто... возьмёшь и скажешь? — Да. — Просто так? — Не просто так, — Кайл усмехнулся, но без веселья. — Я скажу, а ты прекращаешь этот цирк. Больше никаких историй про Баттерса, никаких «случайных» разговоров, никаких... — он кивнул на стеллаж, на коробки, на всё пространство между ними, — ...этого. Договорились? Картман помолчал. Потом кивнул. — Договорились. — И ещё, — Кайл уже было взялся за дверную ручку, но обернулся. — Если ты хоть кому-нибудь расскажешь, что здесь было... — А что здесь было? — Картман приподнял бровь. Кайл замер. Посмотрел на него — долго, пристально. — Ничего, — сказал он наконец. — Здесь ничего не было. Картман кивнул. Один раз. Медленно. — Ничего не было, — повторил он. Кайл выдохнул — шумно, будто только сейчас вспомнил, как дышать. Отвёл взгляд в сторону, в угол подсобки, куда не доставал свет лампы. На секунду замер, собираясь с силами. Потом резко застегнул куртку до конца — пуговица за пуговицей — и дёрнул воротник повыше, почти до самых ушей, пряча покрасневшие следы чужого доминирования. Пальцы дрожали. Внизу всё ещё пульсировало. Противная, липкая пульсация, которую не спрятать за джинсами. Он чувствовал, как кровь приливает к щекам, как в голове становится пусто и тесно одновременно. Надо перестроиться. Надо взять себя в руки. Картман задержал взгляд на его руках. На этой нервной, почти панической суете — такой наигранно-резкой, будто Кайл сам не верил в свою уверенность. Забавно. Жалко. Почти мило. Кайл поднял взгляд. На секунду их глаза встретились. Блики лампы скользнули по его зрачкам — влажным, неестественно блестящим. В уголке губ Картмана шевельнулось что-то похожее на ухмылку, но она вышла кривой, неуверенной. Потому что в этом блеске было что-то ещё. Не просто смущение. Не просто стыд. Что-то, от чего у Картмана ёкнуло под рёбрами. Он отвёл взгляд первым. Кайл поджал губы, развернулся и толкнул дверь. Картман проводил его взглядом — до самого порога, до того мгновения, когда фигура скользнула в коридор и исчезла. Дверь закрылась с глухим стуком. Картман остался стоять, глядя туда, где только что исчез Кайл. Тишина. Глухая, тесная, нарушаемая только его сбитым дыханием. Картман выдохнул — рвано, с присвистом. Дёрнул воротник парки. Потом ещё раз, сильнее, будто тот душил. Оглядел комнату. Коробки. Стеллаж. Стену, к которой только что прижимал Кайла. Всё на месте. Ничего не изменилось. А он изменился. В груди саднило. Не от удара — тот пришёлся ниже. Что-то другое. Словно когда Кайл выскользнул, он забрал с собой не только своё тело, но и тот странный, пульсирующий жар. Тот самый, который Картман пытался называть «властью». Осталось чувство незавершённости. Липкое, тянущее, как нитка, которую забыли отрезать. Но власть всё равно была. Он видел её. В дрожащих пальцах. В лихорадочном блеске глаз. И в том, как тело требовало продолжения. Картман почувствовал это — новый, манящий прилив адреналина. Рука, поправлявшая пояс, замерла. Фантазия пришла сама: Кайл не уходит, а останавливается у двери. Оборачивается. В его глазах — то же, что у Картмана внутри. Желание, которое он не может назвать. Гордость, принципы, религия — всё это велит ему уйти. Но тело слушается Картмана. Оно не двигается с места. Оно ждёт. А дальше? — шепнул внутренний голос. А дальше ты сделаешь с ним всё, что не успел. И он позволит. Потому что не может иначе. Картман сглотнул. Пальцы сжались в кулак. Нет. Кайл не имеет права так властвовать над его телом и разумом. Над его, Картмана, гомофобным, принципиальным, не-пидорским телом — и над тем, что творится у него в голове. Если он сейчас не перестроится, придётся выпускать пар. Одному. В этой подсобке. А это уже не власть — это поражение. Унизительное, молчаливое признание того, что Кайл победил. Он зажмурился на секунду. Сделал глубокий, шумный вдох. Прогнал картинку силой — так, как выгоняют из комнаты непрошеного гостя. Одёрнул куртку — резко, уверенно, будто ставил точку. — Ну что ж, другое дело, — бросил он в пустоту. Потом вышел в коридор. Там было пусто. Только далёкие голоса, только шаги, которые уже не различить. Он прислонился к стене, выдохнул. Наконец-то, — подумал он. Всё станет как прежде. Картман представил, как завтра в школе к нему снова будут относиться нормально. Как Кайл снова будет на него орать из-за ерунды. Как всё вернётся в привычное русло. Возможно, — поправил он сам себя. — А может, и... Ай, в жопу. Он оттолкнулся от стены и поспешил туда, где кричал Кайл: «Эй! Слушайте все!» Послевкусие осталось. Странное, липкое, непрошеное. Но он задвинул его подальше. Сейчас не до того. Сейчас нужно поддакивать, задирать подбородок выше, наслаждаться позором оппонента. А заодно — меткой, выглядывающей из-под воротника.