Четвертый Завет

Колонна воспитанниц прошла через главные ворота рыночной площади. Новенькая Воспитательница Эгле шла впереди, Воспитательница Агата сзади, замыкающей. Иверия крепко сжимала руку Одри, словно боялась, что та вновь заблудится и окажется в Склепах. Одри нервно огляделась. Было утро, и до Парада оставалось несколько часов. Однако клетки с бессмертными уже стояли на площади. Лошади, которые повезут эти клетки, фыркали рядом, облепленные детворой. Ряд начинался у северного края площади. Над ними тянулся транспарант: «БЕЗОПАСНОСТЬ. ПОРЯДОК. БУДУЩЕЕ». — Ну что, за леденцами? — Иверия с надеждой заглянула в глаза подруге. — Конечно, — Одри выдавила улыбку. — Ты иди, а я хочу посмотреть представление. — Точно? — в голосе Ив послышалось подозрение. — Да, Ив. Буду ждать тебя здесь. Пробиться к пятой клетке сквозь ярмарочную толпу было почти легко. Все смотрели на жонглёров у фонтана. Мужчины в пёстрых костюмах подбрасывали горящие факелы, и толпа ахала. На девочку в форменном платье никто не обратил внимание. Пансионерок в городе знали и уважали за важность миссии, которая на них возложена. Одри вытерла мокрые ладони о подол и сделала пару глубоких вдохов. Она встала вплотную к помосту. Клетка была на уровне её глаз. Женщина внутри даже не шевельнулась, её лицо осталось отрешённым. Одри невольно присмотрелась к ней. Ребекка была высокой, с волосами цвета выгоревшей соломы, которые спадали на плечи неровными прядями, и лицо её отмечено тем, что в прежние времена называли «аристократичностью»: высокие скулы, тонкие губы, прямой нос. Но то была красота цветка, раздавленного в пыли. В глазах серафима совсем не осталось жизни. Она смотрела вперёд, сквозь толпу, и вряд ли видела хоть кого-то. Казалось, она полностью ушла в свои мысли. Или сошла с ума. Одри сглотнула горькую слюну. Замок. Три ступени. Магнитная блокировка, оказавшаяся металлической пластиной, вмонтированной в петлю. Каин описал её максимально точно. Одри сдвинула манжету платья, и прибор лёг в её ладонь. Она развернула руку так, чтобы прислонить его к пластине замка естественным жестом — как будто оперлась об прутья. Многие зеваки иногда заглядывали в клетки, это не должно было выглядеть чем-то подозрительным. Она выждала три секунды. Раздался тихий щелчок, и блокировка отключилась. Одри убрала прибор в рукав и поднесла руку к замку. Сердце грохотало, как сумасшедшее. Ей показалось, что всё вокруг замерло, и она осталась одна в этом огромном мире. Серафим чуть сдвинула голову уставилась на неё с подозрением. Глубокие синие глаза, казалось, проходили сквозь внутренности, и Одри стало не по себе. Она заставила себя сосредоточиться на замке. Три оборота первого цилиндра. Рёбра цилиндра едва прощупывались под пальцами. Они были похожи на мелкие насечки, точно на монете. Она считала на ощупь. Раз. Два. Три. Дверца клетки открылась на полсантиметра, и Одри тут же отскочила. Её пальцы дрожали так сильно, что она боялась выронить прибор. Выдохнула, дрожа всем телом. Ребекка понимающе кивнула, еле заметно, но у Одри отлегло от сердца. — Дренажный канал, решётка у северного фонтана, дальше двести метров на восток, — выпалила она скороговоркой, бросив прибор сквозь прутья. — Мама, мама, смотри, она разговаривает с тётей в клетке! — завопил какой-то маленький мальчик. Одри дёрнулась. Сердце, только-только начавшее успокаиваться, снова подскочило к горлу, и она почувствовала, как кровь приливает к лицу. На лбу выступил пот, а тело завопило: беги, беги, беги. Все разом посмотрели на неё. — Стоять! — раздался грубый голос. — Что ты там делаешь? Одри обернулась. Перед ней стоял патрульный в форме Синедриона. Его пальцы больно впились в плечо. — Я… я ничего, — голос Одри прозвучал испуганно, как у ребёнка. — Я просто смотрела… — Смотрела? — патрульный перевёл взгляд на клетку, на приоткрытую дверцу, и его лицо стало багровым. — Она открыта! Какого… Он не договорил. Клетка распахнулась с таким грохотом, что Одри показалось, будто выстрелила пушка. Ребекка вышла из неё не спеша, со спокойной, хищной грацией тигрицы перед прыжком. — Стой, отродье! — патрульный отпустил плечо Одри и выхватил парализатор, который использовали против бессмертных. — Стоять, я сказал! Ребекка даже не посмотрела на него, расправив ослепительно белые крылья. Пара перьев упали, но тут же взлетели вверх, подхваченные ветром. А потом всё случилось одновременно. Патрульный нажал на спуск, но Ребекка была быстрее. Её рука ударила по парализатору, и оружие отлетело в сторону. Патрульный закричал, выхватывая нож, однако Ребекка уже была рядом, и её рука вдруг оказалась у его горла. Раздался короткий хруст. Патрульный упал на колени, уткнулся лицом в мостовую, его руки конвульсивно дёргались, как у сломанной куклы. А потом он затих. — Убийство! — закричал кто-то из толпы. — Отродье убило человека! Толпа взорвалась. Люди кричали, метались, падали, толкали друг друга, пытаясь убраться подальше от женщины, которая только что свернула человеку шею, точно курице. Ребекка взлетела. Ветер от её крыльев был таким сильным, что шатры зашатались, а транспарант сорвало с креплений и унесло в небо. Вслед ей летели зелёные вспышки парализаторов, но ни один не достиг цели. — Одри! Одри! Одри обернулась на крик Иверии, и в этот момент её схватили двое патрульных. Она задёргалась в их хватке, но удар в солнечное сплетение выбил воздух из лёгких, заставив её закашляться. — Я ничего не делала! Я просто стояла и смотрела! — хрипела она, умоляюще глядя на них сквозь слёзы. — Расскажешь это Главному, сука! Её потащили сквозь обезумевшую толпу. Ноги Одри едва касались земли, в ушах звенело. А в голове билась только одна мысль: «Я сделала это. Я действительно это сделала». И сразу следом: «А теперь меня, скорее всего, убьют».

***

Её привели в городской Департамент и втолкнули в допросную. Крошечная комнатушка смердела плесенью и дезинфекцией. Подземный этаж, толстые стены, отсутствие надежды… Дверь захлопнулась с металлическим лязгом. Ей показалось, что её замуровали заживо под землёй. Первый удар пришёлся в живот. Одри согнулась, хватая ртом воздух, и упала на колени. Патрульный выплюнул злобное ругательство. Второй удар заставил её проехаться носом по полу. — Это лишнее, — раздался чей-то спокойный голос. — Виноват, сэр, — патрульный встал по стойке смирно. Одри услышала, как щёлкнули его каблуки. — Она сопротивлялась при задержании, сэр. — Я не сопротивлялась, — прохрипела Одри. — Я даже не знала, что меня задерживают. Меня просто схватили и… — Молчать, — рявкнул патрульный и двинулся к ней, чтобы нанести ещё один удар. — Я сказал, это лишнее, Клайв, — голос мужчины стал твёрже, и патрульный сделал шаг назад. — Выйди. — Но, сэр… — Я справлюсь. Выйди. Дверь открылась и закрылась. Одри осталась наедине с голосом. — Ты можешь встать? — спросил мужчина. Одри попыталась встать. Руки скользили по мокрому полу, колени подгибались, и она упала снова. На этот раз у неё не было сил даже на то, чтобы огрызнуться. — Я не слышу ответа, — сказал мужчина. — Нет, — прошептала Одри, и это короткое слово стоило ей таких усилий, что она почувствовала, как темнота наваливается на неё. И, пожалуй, она была готова не выныривать из неё. — Подай девушке платок, — сказал мужчина, обращаясь к кому-то, кто стоял за дверью, или к патрульному, который, наверное, всё ещё ждал в коридоре. Дверь открылась, и ботинки снова застучали по полу. Одри почувствовала, как коробка с бумажными салфетками упала рядом с её лицом. Она зло выдернула сразу с десяток штук. Мужчина откашлялся. — Имя и возраст. — Одри Солано, — выдохнула она, пытаясь выпрямиться. — Воспитанница пансиона матушки Лукреции. Семнадцать лет. Кровь заливала лицо. От запаха железа желудок катался туда-сюда, и Одри еле сдерживала рвоту. Рёбра немилосердно болели. Ей хотелось закрыть глаза, свернуться клубочком и стать маленькой, незаметной, такой, чтобы её не видели, не трогали и не били. Но тело не слушалось, а глаза отказывались закрываться. Поэтому она просто прижимала окровавленную бумагу к носу и старалась дышать ртом. — Ты понимаешь, что натворила? За побег серафима тебя не по головке погладят, Одри Солано, а казнят, как государственную изменщицу. Не так, наверное, ты представляла свою судьбу, да? — Я ничего не делала. Я просто стояла рядом. — Хочешь сказать, это было совпадением? — Я не знаю. Я не виновата, — упрямо твердила Одри. Мужчина подался вперёд. Белизна его костюма провоцировала отвести глаза, но Одри заставила себя смотреть. Она увидела, что он немолод, и в его фигуре чувствовалась военная выправка. Голубые глаза сверкнули недобрым блеском. — Даже если ты не виновата, участие в этом… инциденте уже бросает на тебя тень. Тебе светит либо Дом анонимности, либо ссылка в Пустоши, в качестве жены какого-нибудь отщепенца. Это поставит крест на всём, чему тебя учили в пансионе. Он замолчал, и в этой паузе было что-то такое, что заставило Одри вновь поднять голову и посмотреть ему прямо в глаза. — И что вы от меня хотите? — Скажи, кто надоумил тебя устроить побег, кто научил, как открыть замок. И я лично буду ходатайствовать о твоей невиновности. Одри хрипло рассмеялась. — Я не буду врать. Я же сказала, что не виновата. Я не открывала эту проклятую клетку! — Мы оба знаем, что ты лжёшь, — тихо ответил мужчина. — Сказать, что тебя ждёт? Тебя бросят в камеру, а тамошние охранники не добрые пасхальные зайцы. Ты, наверное, понимаешь, что лишаться девственности лучше с заботливым мужем, нежели с немытым потным охранником, которому нет дела до твоих чувств? — Как будто другим мужчинам есть, — процедила Одри. — Вы, наверное, понимаете, что брак не гарантирует того, что первый раз не будет похож на насилие? А если нет, то, может, спросите у матушки Лукреции? Она точно знает, сколько воспитанниц готовы благодарить своих мужей за нежность и заботу. — А ты дерзкая, Одри Солано. Разве такие речи позволительны для воспитанниц элитного пансиона? — А разве полковнику Департамента можно заключать сделки с государственными изменниками? Эти слова вырвались против воли. Страх, который был с ней всё это время, отступил, и на его место пришла горячая злость. Она знала, что эта дерзость может стоить ей жизни, но не могла остановиться. Если умирать, то с гордо поднятой головой. Он сухо рассмеялся. — Как ты поняла, что я половник? — Это просто. На вас белая форма. Белый — цвет столицы. Да и у нас, в Роттенхейме, начальники полиции не столь элегантны. — Усердная ученица, да, Одри? — В мом табеле нет плохих отметок, — елейно отозвалась девушка. Полковник посмотрел на неё с холодным интересом. — Дальновидности, судя по всему, тоже. Раз ты так упорно продолжаешь лгать мне. Одри расправила мятое и окровавленное платье, точно примерная девочка. — Можете бить меня, можете запереть, можете отправить в Пустоши. Но мне нечего больше вам сказать, полковник. — Жаль, — сказал он тихо. — Из тебя вышла бы хорошая жена. — А вы спросили, хочу ли я быть чьей-то женой? Спросили, хочу ли я жить в мире, где женщины — это вещи, которые можно покупать, продавать, насиловать, а потом называть это священным долгом. Нет. Потому что вам всё равно. Поэтому бросьте играть в доброго Санта-Клауса. Я всё равно вам не поверю. Полковник жёстко усмехнулся. Потом открыл дверь и бросил в коридор: — Приведите Лукрецию Симон. Дверь открылась. Вошла матушка Лукреция. Она была в своём обычном чёрном платье с белым воротником, волосы собраны в тугой узел. Ни капли эмоций на лице, только подрагивающие губы выдавали её ярость. Одри захотелось провалиться сквозь землю. — Одри Солано, — матушка Лукреция покачала головой. — Ты была одной из лучших моих воспитанниц. Кроткая, послушная, нежная девочка. А теперь посмотри на себя. Я не узнаю тебя, дитя. И это перед самой Церемонией! Одри с удивлением посмотрела на наставницу. Что она несёт? Одри никогда не отличалась послушанием. А за ту давнюю историю со Склепами она получила такое суровое наказание, что даже при воспоминании сердце начинало ныть. Матушка подошла ближе. Одри уставилась на её лаковые туфли. — Я уверена, что эта девочка не виновата, — обратилась она к полковнику. — Одри не могла предать Порядок, нарушив Четвёртый Завет. Она не могла открыть клетку чудовищу и выпустить на свободу тварь, которая убила человека на глазах у детей. Одри почувствовала, что краснеет. Ей стало так стыдно перед матушкой, что на глаза навернулись слёзы. — Почему вы так уверены в этом, госпожа Симон? — спросил полковник. — Я стояла у истоков пансиона и могу поручиться за каждую свою воспитанницу. Ко мне попадают только лучшие, дурные семена в наших стенах просто не приживаются. — А как у вас появилась Одри? — Так же, как и все остальные воспитанницы. После начального курса в монастыре святой Клары она блестяще сдала экзамены и была принята к нам вместе с двумя другими девочками. — Что ж, понятно, — он кивнул матушке, показывая, что его удовлетворили её слова. — Одри Солано останется у нас на пару недель. За это время будет проведено тщательное расследование инцидента. Если она не виновна, то мы, конечно, её отпустим. В противном случае… Но не будем забегать вперёд. — Через две недели ей исполнится восемнадцать. Она должна будет сдать тест АДАМ. — Мы сделаем всё необходимое, госпожа Симон. Эй, Клайв, уведи нашу гостью. Камера была маленькой и холодной. Но, по крайней мере, тут не было сырости, а кровать оказалась вполне сносной. Из книг, которые были написаны до Апокалипсиса, Одри знала, что обычно заключённых держат в сырой конуре с соломой на полу и крысами. Но, очевидно, ей повезло больше, чем книжным заключённым. Одри думала о многом. Первые два дня она составляла в голове возможные версии событий, пытаясь понять, что именно им уже известно. Знают ли они о Каине? О её прежних вылазках? О том, расколется ли Иверия, сообщив, что Одри бывала в Склепах? Растрезвонит ли Роза о том, что видела, как за два дня до побега Ребекки она видела, как Одри и Ив выходили ночью из спальни? Это ужасно, но слабым звеном была именно Иверия. На неё могли надавить, пригрозив ссылкой в Пустоши. Одри вздохнула. Она не могла злиться на Иверию. Это было бы несправедливо, ведь она сама втянула подругу в эту стрёмную заварушку. Неизвестность пугала до спазмов в животе. Одри ждала исполнения угроз полковника с замиранием сердца. Но прошла неделя, а к ней так никто и не приходил. Только глуповатый охранник, который приносил еду и выводил её в туалет. Одри с болью подумала о том, что пропустила бракосочетание Иверии, бросив подругу в важный для неё день. Что не увидела её в красивом платье и украшениях, ради которых она рисковала шкурой, которые стоили ей свободы и будущего. Теперь, наверное, она больше вообще никогда не увидит Ив. Им даже не дали попрощаться. Сердце будто пилили тупой пилой. Она то проклинала Каина, то плакала из-за собственной глупости. Одри вяло похлебала куриный бульон, разломила хлеб. Еда была сносной, но кусок не лез в горло. За время заключения её платье теперь болталось на ней, как на манекене из магазина дамских платьев. Щёки ввалились. Она каждый день ощупывала своё лицо, стараясь не расплакаться из-за того, что подурнела. Не то чтобы её очень волновала собственная внешность, но из книг она знала, что к милым мордашкам мужчины относятся снисходительнее. На восьмой день к ней пришли. Это была матушка Лукреция. Одри бросилась к ней, но вовремя остановилась, почтительно склонив голову. — Матушка, — хрипло поприветствовала она. — Ты опозорила мой пансион, Одри, — сухо сказала матушка Лукреция, поджав губы. — Я очень разочарована в тебе, дитя. — Простите, — еле выдавила Одри. Стыд обжигал её похлеще, чем огонь в очаге. Она сожалела о боли, которую причинила матушке. — Слова ничего не изменят. Но я не верю в твою причастность, — сказала она прямо, и Одри почувствовала надежду. — Ты не настолько глупа. — Спасибо. — Это не комплимент. — Матушка сложила руки на животе. — Тем не менее ты попала в очень неприятную историю. Единственный выход для тебя — сдать тест АДАМ раньше совершеннолетия. Возможно… — она сглотнула. — Возможно, у тебя совершенно невероятный генетический потенциал, и будет грешно терять столь перспективный материал. Одри почувствовала, как вспыхнувшая было надежда угасла вновь. Порог высокой генетической совместимости не удавалось преодолеть почти никому. За последние двадцать лет таких случаев было задокументировано меньше десятка. Средним показателем воспитанниц пансиона было шестьдесят баллов. И пусть Одри абсолютно ничего не понимала в этой науке, пусть это казалось ей бредом, втайне ей хотелось стать той особенной, у кого с её мужем будет самая высокая совместимость. Возможно, тогда её жизнь изменится к лучшему. Возможно, эти цифры ключ к будущему. — Я согласна, — ответила она тихо. — Я не жду успеха, но если так нужно, то я согласна. — Я не ждала от тебя иного ответа, дитя. Специалисты из Центра будут здесь с минуты на минуту. Если ты боишься, я останусь с тобой во время процедуры. — Да! — вырвалось у Одри. — Да, пожалуйста, матушка, останьтесь. — Хорошо, — коротко бросила она. — И выпрямись, Одри. Одри расправила спину. И даже попыталась расчесать пальцами спутанные волосы, заслужив скупой кивок матушки. — А как… как прошло бракосочетание Иверии? — осторожно спросила Одри. — Так же, как и у сотен воспитанниц до неё, — отрезала матушка. Их было двое: мужчина лет сорока пяти с саквояжем и молодая женщина с планшетом. Оба в серых халатах Центра генетики — ведомства, которое Синедрион основал на третий год после Разлома. Когда стало очевидно, что воспроизводство перестало быть личным делом человечества. Мужчину звали доктор Коэн. Женщина не представилась, держась в тени доктора и вела себя так, словно Одри в комнате не было. — Как вы, наверное, знаете, это стандартная процедура, — сказал доктор Коэн, открывая саквояж. — Забор крови займёт около двух минут, а анализ — примерно сорок. Результат будет передан госпоже Симон немедленно, — он достал иглу и небольшой контейнер с маркировкой. — Вопросы, юная леди? — Есть один, — сказала Одри. Он посмотрел на неё чуть удивлённо. Воспитанницы, видимо, обычно не задавали вопросов. — Как именно работает тест? — спросила она. Матушка Лукреция шикнула на неё, но доктор предпочёл ответить. Очевидно, ему понравилось любопытство Одри. — Если коротко, то шкала АДАМ — Адаптивный Диагностический Анализ Маркеров — измеряет степень генетической совместимости между двумя потенциальными партнёрами. После Апокалипсиса и последующего за ним Разлома учёные установили, что радиационное и химическое поражение почвы и атмосферы воздействует на репродуктивную функцию человека на клеточном уровне. Происходят мутации в зародышевых клетках. К третьему поколению после Разлома фертильность снижается в среднем на шестьдесят процентов. К пятому — прогнозная модель показывает девяносто процентов. Если не вмешается наука, то человечество просто вымрет. — Это понятно. Но для чего нужна именно высокая совместимость? Почему это так важно? — Слишком много вопросов, — посуровел доктор. — Не уверен, что хочу удовлетворять ваше любопытство и дальше. Позвольте руку. Тонкая игла вошла в вену. Она поморщилась, глядя, как тёмная кровь наполняет контейнер. Что-то в словах доктора показалось ей странным, но мысль улетучилась, не успев оформиться в сознании. Доктор Коэн аккуратно прижал ватку к локтевому сгибу. — Подержите так пару минут, — сказал он. — Результат передаст моя ассистентка. Эти минуты показались Одри вечностью. Матушка Лукреция вышла из камеры, оставив её одну мучиться от неизвестности. Одри даже принялась обкусывать ноготь на большом пальце, хотя давно избавилась от этой привычки. Наконец, дверь камеры вновь лязгнула. Лицо матушки было непроницаемо. — Совместимость 98,7 по шкале АДАМ. Практически полное совпадение с профилем субъекта в Реестре. Имя твоего будущего мужа Малек Синнер. Одри знала это имя. Все знали это имя