Четвертый Завет

Матушка поправила тесный воротник платья. Драгоценная вышивка на её манжетах отразила свет масляных ламп в коридоре. Одри невольно залюбовалась ею, поняв вдруг, что она совсем ещё не старая. Возраста матушке придавали сжатые в тонкую нитку губы и скрипучий голос, которым она читала молитвы. Но сегодня она выглядела иначе. Уложила волосы в немного фривольную причёску со спадающими на плечи прядями, подкрасила губы, которые больше не были сжаты. — Выглядишь бледной, дитя. — Плохо спала, — призналась Одри. Матушка осуждающе покачала головой, но ничего не сказала. Лишь выудила из маленькой, расшитой той же вышивкой сумочки, три тюбика с коричневой, розовой и бежевой краской. — Это театральный грим, — её лёгкие ловкие пальцы растушевала краски под глазами девушки. — Ну вот, почти скрыли твои синяки. Теперь у тебя отдохнувший вид. Одри почувствовала себя неловко. С чего вдруг матушка начала так её выделять? Почему заступилась там, в камере? Но она побоялась спросить её об этом. Тем более, что та вновь стала суровой и отошла к другим девушкам, наводившим последние штрихи марафета перед выходом в зал. Церемониальный зал пансиона находился в бывшей оранжерее. Через высокие окна лился ослепительный солнечный свет, и после темноты коридора перед глазами заплясали тёмные пятна. Одри слегка оступилась, тут же услышав смешок от Нины, которая тоже сегодня проходила Церемонию. От этого смеха стало немного обидно. Нина, в общем-то, всегда хорошо к ней относилась. Синедрион приглашал на Церемонию официальных лиц, чиновников, командиров патрулей — всех, кому полагалось своим присутствием засвидетельствовать брачные союзы. Люди в серых и тёмно-синих мундирах сидели в первых рядах и негромко переговаривались. Над их головами висели транспаранты с символикой Республики. Белых мундиров здесь не было. Конечно, кто бы из столицы рискнул ехать сюда? Разве что тот странный полковник из Департамента. Одри вышла к аналою самой последней. Она старалась держать спину прямо, но страх неизвестности буквально пригибал к земле. На лбу выступила испарина. Жёсткая, накрахмаленная ткань платья впивалась в подмышки. Она подумала об Иверии. Должно быть, ей тоже было страшно. Церемониймейстер Векслер начал произносить торжественную речь в третий раз, но его уже почти никто не слушал. До Одри доносились перешёптывания и обрывки разговоров. Она заставила себя посмотреть на Малека. У того был совершенно отсутствующий вид. Ни любопытства, ни тревоги, ни даже привычного мужского оценивающего взгляда, которым смотрели на невест остальные мужчины. Парадный тёмный мундир без знаков отличия, на который он сменил пиджак, был наглухо застёгнут у горла. Наконец, Векслер закончил свою тягомотину. Он захлопнул молитвенник и повернулся к Одри. По традиции женщина должна была отвечать первой. Маленькая толика уважения, брошенная, как подачка. — Согласна ли ты взять сего мужчину в мужья, дабы служить ему духом и телом, рожать детей и не прекословить, пока смерть не разлучит вас или пока Синедрион не расторгнет союз по причине бесплодия одного из супругов? — проскрипел он. Все замерли в ожидании положительного ответа. Но Одри находилась где-то за тридевять земель от собственного тела. Когда Церемониймейстер повторил вопрос, перед аналоем, обтянутым белоснежной парчой, стояла лишь тень Одри, которой было всё равно. Она бросила взгляд на матушку Лукрецию, и та сурово кивнула. Глотка сжалась, будто её перетянули бечёвкой, но она выдавила из себя «да». По знаку Векслера она поднялась на цыпочки и коснулась губами губ Малека. Он не дрогнул; с тем же успехом она могла целовать утопленника, выловленного из канала. Её же, несмотря на всю выученную покорность, охватила дрожь. Исчезла дерзость, исчезло желание прекословить. Утренняя выходка перед куратором показалась нелепой и детской. В тот самый миг, когда её рот прижался к его рту, страх затопил всё её нутро. Надевая кольцо на его онемевший палец, она ступила в мир, где всё стояло на голове. Мир, из которого нет выхода. В затею Каина с переворотом она не верила. Слишком нерушимым казался порядок, возведённый Донован. Эта женщина смогла подчинить себе Небеса, так что могут противопоставить ей два беглых ангела и горстка людей? Векслер провозгласил их мужем и женой. Потом добавил что-то про «да будут плодовиты», но Одри уже не слушала. Она смотрела на свою руку, которая лежала поверх руки Малека, и не узнавала её. Всё казалось чужим. К вечеру все три воспитанницы были собраны. Но только Одри предстояло уехать из города. Её ждала столица. — Помни, дитя, — матушка Лукреция взяла Одри за подбородок, заставив посмотреть себе в глаза. — Ты больше не маленькая девочка и не моя воспитанница, а жена уважаемого человека. Это не просто слово, а твоя обязанность. Надеюсь, ты не посрамишь пансион. «Куда уж больше», пронеслось в голове, но Одри кивнула. Горло сдавило, однако она не заплакала. Ей захотелось броситься матушке на шею. Всё-таки, несмотря на её строгость, она стала для неё почти родной. Матушка отпустила её подбородок. — Вот и славно. Ступай. Помедлив, она быстро перекрестила Одри и вернулась в пансион. Одри осталась стоять с горящими щеками и колотящимся сердцем. Синий военный «Меркурий» выглядел внушительно. Одри никогда не каталась на машинах, только на стареньком автобусе, стёкла которого были затянуты чёрной плёнкой. Здесь же были большие, чисто вымытые окна. Даже городская пыль, казалось, не прилипала к ним. Малек уже был внутри и читал какие-то бумаги. От мундира он избавился, оставшись в рубашке с закатанными рукавами. Одри села как можно дальше от него, не желая вторгнуться в его пространство. А потом подумала, что теперь они муж и жена, их записали в один реестр, поселили в один дом и положат в одну могилу, если до этого дойдёт. Так какое, к дьяволу, пространство?! И она подсела ближе, отбросив сомнения. Поёрзала, устраиваясь поудобнее, и замерла. Одри с удивлением поняла, что от него вкусно пахнет. Чем-то горьковатым и свежим, как ветер перед грозой. Малек не отодвинулся, но и не приблизился. Водитель сообщил, что до столицы шесть часов дороги. — Документы у обоих при себе? — спросил он. — При себе, — ответил Малек, по-прежнему не поднимая глаз. — Тогда поехали. Автомобиль дёрнулся, чихнул выхлопом и покатил по разбитой дороге, увозя их из Роттенхейма. Август выжимал из земли последние соки. Жара стояла такая, что в машине было нечем дышать, несмотря на открытые окна. Ветер был сухим и горячим. Над равнинами, которые, как и тусклый кант неба, уходили в бесконечность, висело малиновое закатное солнце. Поговаривали, что когда наступил Апокалипсис, луна раскололась на две половины, и из-за этого погода сошла с ума. Но слухов о тех временах ходило великое множество, а по прошествии лет никто уже не знал, кому и во что верить. Сквозь чистые стёкла мир виделся без искажений. Одри прижалась щекой к окну и ей казалось, что её влечёт непостижимый зов предназначения, ожидающего впереди. Предназначение выбирало людей ещё до их рождения, притягивая друг к другу как магнит, неуклонно влекущий к позабытому первоисточнику. Спускало ниже, по нисходящей спирали, тем самым возвращая к первоисточнику. А мир шёл вперёд, предлагая женщине иллюзию движения, хотя все прекрасно знали, что уж её-то мир точно будет ограничен. В основном, потолком спальни. На одной из остановок Одри вышла размять ноги. За плавящимся горизонтом угадывались первые башни столицы. Она прошлась у края дороги, вдыхая горячий воздух, смешанный с запахом солярки и сухой полыни. И не заметила, как Малек оказался рядом. — Поешь, — он протянул ей сэндвич, завёрнутый в пергаментную бумагу. Одри вдруг ощутила, что зверски голодна. С утра в её желудке не было ничего, кроме морковного пюре. Она с благодарностью приняла свёрток и тут же запустила в сэндвич зубы. — Спасибо, — пробурчала она с набитым ртом. — А как же ты? — Я не голоден. Одри уселась на остов какого-то ветхого киоска. Доела сэндвич и облизала пальцы. Малек возвышался над ней, и Одри это нервировало. — Вы… не мог бы ты тоже сесть? Как-то странно разговаривать со стоящим человеком, смотря на него снизу вверх. — В пансионе я сделал так намеренно. Разговор с сидящим человеком при стоящем оппоненте является инструментом давления. — Ну и зачем? — Одри скомкала бумагу. — Не знаю. Было забавно посмотреть, что ты из себя представляешь. Насмотрелся на покорных клуш. Он сел перед ней на корточки и поднял глаза. То ли всё дело было в догорающем свете солнца, то ли в том, что он снял мундир, оставшись в рубашке, но сейчас он выглядел иначе. В прозрачных, отливающих ртутным серебром глазах, появилась глубина, черты лица, до этого будто стёртые ластиком, проявились отчётливее. Красиво очерченные губы изогнулись в улыбке. — Разве скромная девушка и добродетельная жена смотрит так откровенно на мужа своего и господина? — произнёс он с долей лукавства. Одри покраснела. — Прости, я… — Ладно, возвращайся в машину. Если тебе нужна вода, в кармане переднего сидения есть бутылка. Но она, конечно, уже нагрелась и на вкус не очень. Предупреждаю сразу. Он поднялся, отряхнув колени, повернулся, и его тень упала на пыльную землю. Но было в ней что-то не так. Словно на одну проекцию наложилась вторая. Одри потёрла глаза. Наваждение прошло. Столица называлась Каэрос и была Первым из Семи городов. Самый большой, самый укреплённый и безопасный город. Тех, кому повезло жить здесь, девчонки из пансиона считали счастливчиками. Широкие улицы, высокие дома, работающие фонари… Кое-где даже горели вывески увеселительных заведений, откуда доносилась музыка, что-то энергичное и живое, не похожее на заунывные мелодии, которые они разучивали на уроках пения. Одри очень хотелось послушать ещё, но она не посмела сказать об этом Малеку. Квартал Высшего Совета был закрытой территорией и располагался в центре города. Автомобиль прошёл через три поста, прежде чем остановился у жилого корпуса «Б» — массивного серого здания, которое выглядело одновременно крепостью и дворцом. Квартира находилась на четвёртом этаже. Когда Малек открыл тяжёлую резную дверь, Одри замерла на пороге, не в силах сделать шаг. Прихожая была огромной. Высокий потолок, полированный белый камень под ногами. Из неё открывался вид на гостиную размером с зал Церемонии. Высокие окна от пола до потолка, ничем не занавешенные, массивный кожаный диван цвета тёмного шоколада, два глубоких кресла, низкий столик из настоящего дерева. Малек прошёл вперёд, не снимая ботинок, и взял из её рук чемодан. — Твоя спальня, — бросил он, открывая левую дверь. Одри робко вошла следом и снова остановилась. Комната тоже показалась ей огромной. Широкая кровать, застеленная белоснежным бельём, чёрное покрывало, подушки, которых было больше, чем платьев в её чемодане. У окна стоял туалетный столик с большим овальным зеркалом в белой раме. В углу — глубокое кресло и лампа из каких-то гнутых трубок. Одри почувствовала, как у неё пересохло во рту. — Моя? Не наша? — испуганно уточнила она. — Ты всё верно поняла, эта комната только твоя. Кухня, гостиная и всё прочее в твоём распоряжении. По пятницам, с десяти до двенадцати, приходит уборщик. — А… — А в мою комнату я попрошу тебя не входить. Личное пространство, слышала о таком? Вообще-то Одри хотела спросить совсем другое. Но получив этот ответ, захлопнула рот. Он вышел, оставив её одну. Одри медленно подошла к кровати и села на самый краешек, боясь помять покрывало. Руки дрожали. Спиной она почувствовала какое-то движение и резко обернулась. Но комната была пуста. Одри сглотнула. В голове крутились все истории, которые она слышала в пансионе. От воспоминаний к горлу подкатила дурнота. Одри вздохнула до рези в лёгких. Она подошла к окну. Квартал внизу жил своей вечерней жизнью. В переулке напротив горели фонари. В пансионе лампы были слабенькими и постоянно мигали. Здесь же свет был холодным и ярким, выбеливающим асфальт до стерильной чистоты. По тротуару прошла пара — мужчина в белом кителе и женщина в чёрном платье. Одри забралась на низкий подоконник, подогнув под себя ноги. Её не покидало ощущение, что она не одна, что за ней наблюдают. Она боялась раздеться. Платье давно натёрло нежную кожу, но она не могла заставить себя расстегнуть ни одной пуговицы. Пока она одета, то ещё не совсем принадлежит этому миру. Пока платье застёгнуто — ничего ещё не началось по-настоящему. В пансионе их учили, что стыдливость — это добродетель. Что женщина не должна показывать своё тело никому, кроме мужа. Что даже перед зеркалом следует прикрываться, потому что скромность украшает женщину. Раньше Одри смеялась над этими словами, но теперь ей было не до смеха. Взрослая жизнь обрушилась на неё так внезапно, что она будто всё ещё не могла отдышаться. Она примерно знала, как это будет. На занятиях в пансионе о «семейной физиологии» говорили сухо и без подробностей, предоставив воображению дорисовать остальное. «Жена должна принимать мужа», «плоть служит для продолжения рода», «боль — это очищение» — подобные короткие постулаты повторялись на занятиях с завидным постоянством. Одри зажмурилась. Паника сковала её разум. Ладони взмокли. Платье вдруг стало тесным, и она машинально расстегнула верхнюю пуговицу. А потом, набравшись смелости, стянула платье через голову и осталась в одной нижней сорочке. Дышать сразу стало легче. Она выключила лампу, и в комнате стало темно. С улицы пробивался бледный отсвет огней, ложась на потолок неровными пятнами. Подумав ещё немного, Одри открыла шкаф, обнаружив там несколько полотенец, запасное одеяло и комплект постельного белья. Взяв одно из полотенец, она решила заглянуть в ванную. Туда-то ей хотелось больше всего, так как из-за дневной жары она чувствовала себя грязной. Ванная комната тоже была просторной. И здесь белое резало глаза. Огромная ванна, покоившаяся на каменных львиных лапах, казалась выходцем из другого мира, в котором роскошь и комфорт были неотъемлемой частью жизни. На полочках лежало самое простое мыло, завёрнутое в вощёную бумагу. Одри почувствовала небольшое разочарование. Она думала, что найдёт здесь всевозможные крема и гели и выяснит, чем так вкусно пахло от Малека. После душа (лезть в ванну Одри не рискнула) она вышла, воровато озираясь по сторонам. Но дом спал. Из-под двери комнаты Малека не пробивалось и полоски света. Мимо неё Одри кралась на цыпочках. Она прошла в комнату и легла, свернувшись калачиком. Простыни и подушки пахли еле уловимым ароматом мяты, больницы и мыла. Чужой неприятный запах. Сорочка задралась, открыв колени. Она поправила её, но ткань снова сползла. В комнате стало жарко, и сил возиться не осталось. «Интересно, кто жил здесь до нас? — думала она. — Тоже пара? Тоже распределённые? Она тоже боялась первой ночи? Дьявол, как же я ненавижу ожидание!» Глаза закрывались сами собой. Шесть часов дороги, тряска и жара вымотали её больше, чем она думала. «Не засыпай. Он придёт. Он должен прийти. А если придёт, когда я сплю? Что он сделает? Что он…» Ори провалилась в сон, как в колодец, на дне которого была только чёрная вязкая тишина.