Зависть

Внутри было тесно. Не от физического пространства — их квартира в Монако была просторной, с панорамными окнами и видом на гавань, — а от этого липкого, удушающего чувства, которое Джордж научился прятать за идеальной улыбкой. Он сидел на углу огромного дивана, поджав под себя ноги, и листал ленту в телефоне, хотя уже знал, что увидит. Макс. Макс, выходящий из самолета в солнечном Майами, в белоснежной рубашке, которая стоит больше, чем его первая машина в Формуле‑3. Макс, пьющий протеиновый коктейль после изнурительной тренировки, с подписью «Ни дня без работы». Макс, обнимающий пару крутых ребят из какой-то рок-группы, которых Джордж видел только на обложках альбомов. Макс, стоящий на поуле, смотрящий прямо в объектив камеры с этой его полуулыбкой, которая гласила: «Я здесь король, и вы все это знаете». Каждое фото ложилось на грудь Джорджа новым слоем. Сначала это был просто холодок — лёгкое напряжение при виде чужого успеха. Но слои наслаивались: день за днём, неделя за неделей, каждый поул, каждая победа, каждое интервью, где Макс говорит о своей «естественной уверенности», а Джордж слышит только «у тебя этого нет». Теперь это был не просто холодок. Теперь это был бетонный блок, вросший в грудную клетку. Он чувствовал его физически — тяжесть, которая мешала дышать полной грудью, которая тянула плечи вниз, превращая осанку в попытку не согнуться, а не в естественную прямую спину. Джордж провел пальцем по экрану, открывая историю. Вот Макс на симуляторе в три часа ночи. «Всегда на шаг впереди», — гласил текст на фото. Джордж хмыкнул. Горько. Кисло. А следом за горечью пришло привычное, до скрежета зубовное: «А что делаешь ты, Джордж? Правильно, сидишь и ноешь. Ноешь, пока он пашет. Ты никогда не будешь таким. Потому что он хочет этого больше. Потому что он талантливее. Потому что он рождён для этого, а ты — просто сынок богатых родителей, которому повезло родиться в нужной семье». Он поднял взгляд на свое отражение в черном зеркале выключенного телевизора. Безупречная стрижка, ухоженная кожа, мягкий кашемировый свитер, который стоит как чья-то месячная зарплата. Но под этой оболочкой Джордж чувствовал, как внутри разрастается что-то тощее и злое. Он чувствовал себя маленьким. Не в смысле роста — тут у него было преимущество, — а в смысле какой-то внутренней ничтожности. «Ты даже завидовать не умеешь красиво, — продолжал внутренний голос, и Джордж ненавидел его за то, что он прав. — Ты просто сидишь и перевариваешь чужую жизнь, как собака, которая грызёт кость, потому что у неё нет ничего своего. У тебя есть всё: деньги, квартира, красивый парень, который тебя любит. И что? Ты всё равно несчастен. Потому что ты — пустышка. Ты ничего не добился сам. Всё, что у тебя есть, тебе подарили. А он… он создал себя сам. И ты никогда не будешь с ним на равных. Он это знает. Он просто не говорит». Он сжал телефон так, что побелели костяшки пальцев. Ему хотелось швырнуть его в стену, разбить экран, заставить замолчать этот бесконечный поток идеальных картинок. Но он не мог. Потому что тогда пришлось бы признать, что проблема не в телефоне, не в Максе, не в фотографиях. Проблема в нём самом. В этой дыре внутри, которую он пытался засыпать чужими достижениями, а она становилась только глубже. Почему он не может быть таким? Почему он не просыпается с этим врожденным ощущением величия? Каждое его достижение — это заслуга отцовского счета в банке, а не его собственного пота. А для Макса, кажется, весь мир — это просто огромный гоночный трек, где он прокладывает путь сам. Джордж попытался пролистать дальше, наткнувшись на совместный снимок в ленте какого-то общего знакомого. Макс и еще несколько пилотов в дорогом ресторане. Они смеются. У них в руках бокалы с чем-то янтарным. А Джордж сидит здесь один, потому что его туда не позвали. Потому что он — не часть их мира. Он — приложение к Максу. «Бойфренд чемпиона». Ноль собственного веса. «Или потому, что ты просто никто? — тут же впился внутренний голос. — Потому что ты — мальчик на содержании, который целыми днями сидит в этой квартире и ждёт, когда его знаменитый парень вернётся с трассы. Ты даже не работаешь. Ты — декорация. Красивая, бесполезная декорация». Зависть обожгла горло, и Джордж ненавидел её. Ненавидел то, как она делала его лицо жестким, а губы — тонкой линией. Он ненавидел себя за эту слабость. Сильные люди не завидуют. Сильные люди строят свою жизнь. А он — слабак, который пялится в чужую жизнь, потому что у него нет своей. Он представлял себя со стороны: сидит идеальный мальчик Джордж, с идеальной стрижкой и идеальным свитером, и точит зубы на успех собственного парня. Как жалко. Как отвратительно. Он снова посмотрел на экран. Макс с папой, Йос смотрит на сына с гордостью, которая просто сочится из фотографии. У Джорджа внутри что-то болезненно сжалось. Его собственный отец… он гордился им? Да, отец гордился тем, что его сын хорошо выглядит рядом с успешными людьми. Но это была гордость владельца за дорогой аксессуар. А у Макса отец гордился тем, что его сын сделал себя сам. И это была пропасть, которую Джордж не мог перепрыгнуть, сколько бы ни старался. «Ты никогда не услышишь такого взгляда в свой адрес, — шепнул голос. — Потому что тебе нечем гордиться. Ты не построил империю, не выиграл чемпионат, не создал ничего своими руками. Ты просто родился в нужной постели. Это не достижение. Это лотерея. И ты проиграл её, потому что даже с выигрышным билетом умудрился остаться никем». Джордж закрыл глаза и почувствовал, как тяжесть в груди превратилась в ком, который подступает к горлу. Он заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Ты — Джордж Расселл. У тебя есть имя, образование, связи. Ты мог бы заняться чем угодно. Но голос не умолкал. Он всегда был здесь, этот голос. Он сидел у Джорджа в затылке, как паразит, питающийся каждым его сомнением. «Ты мог бы, но не занялся, — передразнивал голос. — Потому что ты ленив. Потому что ты привык, что всё даётся легко. Ты даже парня себе выбрал такого, чтобы он твоей никчёмностью компенсировал. Чтобы ты мог говорить: «Мой парень — чемпион». Как будто это делает тебя чем-то большим. Не делает. Ты — никто. И всегда им останешься». Он резко отбросил телефон на соседнюю подушку. Тот глухо стукнул. Тишина в квартире стала оглушающей. Только шум прибоя где-то далеко внизу, за окном. Джордж сидел, сжав кулаки, и чувствовал, как ногти впиваются в ладони. Боль была хорошей. Честной. Она хотя бы была реальной, в отличие от этого бесконечного парада чужих жизней. — Прекрати, — прошептал он вслух, обращаясь к самому себе. Голос дрогнул. — Просто прекрати. Но он не мог. Он никогда не мог. Он встал, прошел к кухонной стойке, взял бутылку воды. Сделал глоток. Вкус пластика и горечи. Он смотрел на свои руки — мягкие, ухоженные, без мозолей. Руки человека, который никогда не работал физически. Руки человека, который держит только телефон и бокал. Он ненавидел эти руки. Ненавидел свою никчемность, которая проступала в каждой детали. *«Ты даже воду пьёшь как неудачник», — пронеслось в голове, и Джордж усмехнулся собственной абсурдности. Да, он дошел до того, что критикует себя за то, как он пьёт воду. Это был новый уровень. Уровень, где ты становишься сам себе палачом, выискивающим недостатки в каждом жесте, каждом вздохе, каждом моргании. Он поставил бутылку на столик и посмотрел на телефон. Экран погас. В темном стекле отражалось его лицо — осунувшееся, с тенью под глазами, которую он так тщательно маскировал по утрам. «Это лицо человека, который не спит ночами, потому что завидует собственному парню. Это лицо человека, у которого есть всё, и который всё равно сломлен. Это лицо паразита». В прихожей щелкнул замок. Джордж вздрогнул, как пойманный за чем-то постыдным, и выпрямился, автоматически натягивая маску спокойствия. Он быстро провел рукой по лицу, убирая следы усталости, и сделал вид, что изучает что-то на экране телефона, хотя пальцы дрожали. В гостиную вошел Макс. В спортивных штанах, простой футболке, с мокрыми после душа волосами. Без этой своей брони из пиар-имиджа. Без солнечных очков и идеально отглаженной рубашки. Обычный. Уставший. С темными кругами под глазами, которые ретушь на фотографиях так искусно скрывала. Он бросил ключи в миску на тумбочке и потянулся, хрустнув позвоночником. — Привет, — сказал Макс, подходя ближе. — Ты чего не спишь? Завтра рано вставать, у меня съемка для спонсора в девять. Джордж пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Внутри же всё ещё билась паника: «Он видит. Он знает. Он чувствует, что ты снова в этом болоте». — Листал ленту. Не мог уснуть. Макс кивнул, подошел к дивану и без приглашения плюхнулся рядом, положив голову на подлокотник. Он потянулся к телефону Джорджа, который так и валялся на подушке, и экран загорелся, высветив ту самую фотографию с ужина. Сердце Джорджа рухнуло куда-то в пятки. «Вот сейчас. Сейчас он увидит, что я пялился на его фото. Сейчас он поймёт. Улыбнётся этой своей снисходительной улыбкой и скажет что-нибудь вроде «следишь за мной?». И я рассыплюсь. Я не выдержу этого». Но Макс лишь мельком глянул на экран, и его лицо исказилось в усмешке — не той, надменной, с фотографий, а какой-то усталой, почти сочувственной. — О, этот ресторан. Переоцененное место, — сказал Макс, криво усмехнувшись. — Весь вечер пришлось улыбаться спонсорам. У меня до сих пор скулы болят. А эта рыба… я потом всю ночь изжогу матал. Роскошная жизнь, да? Джордж смотрел на него, не веря своим ушам. На фотографии Макс выглядел безупречно. Счастливый, свободный, успешный. А в реальности он сидел сейчас перед ним, уставший, жалующийся на изжогу и дурацкую светскую беседу. — Я думал… — начал Джордж и запнулся. Голос предательски сел. Он ненавидел эту слабость, эту дрожь, которая просочилась в его слова. — На фото ты выглядел иначе. Макс поднял на него глаза. В них не было той самоуверенности, которую Джордж привык видеть со стороны. Была усталость и какое-то странное понимание. Он аккуратно положил телефон экраном вниз, словно убирая с дороги ненужный предмет, и посмотрел на Джорджа в упор. — Это всё картинка, Джордж, — тихо сказал Макс. — Мы продаем картинку. И, поверь, иногда я смотрю на твои сторис, где ты сидишь в кафе с видом на гавань, читаешь книгу, ничего не делаешь, и думаю: «Вот у кого есть жизнь. Настоящая». А я, если не гоняю или не сижу в симуляторе, чувствую, что схожу с ума от пустоты. Что я — просто машина для зарабатывания очков. Эти слова обожгли Джорджа похлеще собственной зависти. Он представил: Макс, кумир миллионов, король гонок, сидит где-нибудь в отеле и смотрит на его, Джорджа, жизнь, ощущая то же самое уродливое, грызущее чувство неполноценности. «Он завидует мне? — пронеслось в голове, и тут же внутренний голос злорадно вставил: — Конечно, завидует. Но его зависть имеет право на существование, потому что он чемпион, а ты просто бездельник. Ты не заслуживаешь даже его зависти. Ты — пустое место, которое он идеализирует, потому что сам вымотан до предела». Неужели они оба смотрят друг на друга, думая, что у другого трасса шире, резина лучше, а солнце светит ярче? Джордж провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него все маски. Он чувствовал, как тяжесть в груди, этот бетонный блок, вдруг стала не просто его личной ношей, а чем-то общим, разделённым между ними. Но легче не становилось. Потому что теперь он видел не только свою слабость, но и то, как он тратил годы на сравнение с призраком, которого сам же и создал. — Настоящая жизнь? — переспросил Джордж, и в его голосе вместо привычной горечи вдруг прорезалась хриплая искренность, смешанная с самобичеванием. — Макс, я целыми днями сижу в этой квартире и ничего не делаю. Вообще ничего. Я — бездельник, который живёт на деньги отца и на твои победы. Я смотрю на твои фотографии и понимаю, что ты каждый день что-то создаёшь, борешься, достигаешь. А я… я просто существую. Паразитирую. И самое отвратительное, что я завидую тебе. Своему парню. Тому, кто меня любит. Потому что я — мелкий, ничтожный человек, который не может радоваться за того, кто ему дорог. Он замолчал, переводя дыхание, и почувствовал, как глаза защипало. Он ненавидел себя за эту внезапную слабость, за то, что раскрылся перед Максом, за то, что позволил себе быть уязвимым. «Теперь он знает. Теперь он точно будет смотреть на тебя как на жалкого неудачника. Ты сам дал ему оружие против себя». Макс слушал, не перебивая. Потом медленно приподнялся, сел прямо, повернулся к Джорджу лицом. В его взгляде не было насмешки — только что-то тяжёлое и понимающее. Он протянул руку и накрыл ладонь Джорджа, сжатую в кулак. — Знаешь, сколько чемпионатов мне пришлось выиграть, чтобы эта мысль заткнулась? — спросил он тихо. — Она не заткнулась. Она просто меняет голос. Раньше она говорила: «Ты никогда не станешь чемпионом». Теперь она говорит: «Ты был чемпионом, но посмотри, какой идет новичок, он быстрее тебя». И знаешь, что я чувствую, когда возвращаюсь домой? Джордж покачал головой, боясь дышать. — Я чувствую, что здесь, — Макс медленно разжал его кулак, переплетая пальцы, — здесь я могу просто быть. Не чемпионом. Не лицом бренда. Не машиной. Просто Максом. И если для тебя это «ничего не делать» — сидеть в нашей квартире и ждать меня, то это самое ценное, что у меня есть. Потому что без этого я — просто пустая оболочка, которую показывают по телевизору. Джордж смотрел на их переплетенные пальцы и чувствовал, как бетонная плита на груди вдруг стала тоньше. Не исчезла — она всё ещё была здесь, эта тяжесть, этот груз самоненависти, который он таскал годами. Но теперь он видел, что Макс тащил свой собственный. И, возможно, каждый из них тащил. Но, может быть, они могли тащить это вместе. — Но я ничего не даю тебе, — прошептал Джордж, и в голосе дрожала искренняя боль. — Я не приношу денег, не делаю карьеру, не достигаю высот. Я просто… — Ты даёшь мне тишину, — перебил Макс. — Ты даёшь мне место, куда я могу вернуться, не надевая маску. Ты даёшь мне человека, который видит во мне не статистику, а меня. Ты думаешь, это мало? Джордж, это единственное, ради чего я вообще просыпаюсь по утрам. Гонки — это работа. Ты — это дом. Они сидели в тишине гостиной, и Джордж впервые за долгое время не чувствовал этой давящей стены между ними. Он видел не картинку из ленты, не суперзвезду, а просто парня, который, как и он сам, мечтал просто быть… достаточно хорошим. Достаточно хорошим для себя. И для него. Джордж медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение покидает плечи. Он посмотрел на свои руки — мягкие, ухоженные, без мозолей. Но сейчас, переплетенные с руками Макса, они не казались ему такими бесполезными. Может быть, он просто искал ценность не в том месте. — Я ненавижу себя за эту зависть, — сказал он, наконец, глядя прямо в глаза Максу. — За то, что я позволяю этому чувству… съедать меня. За то, что я смотрю на твои фотографии и вместо гордости чувствую горечь. Я хочу быть другим. Я пытаюсь. Но этот голос в голове… — Он есть у всех, — тихо сказал Макс. — И он врёт. Всё, что он говорит — ложь. Ты не никчемный. Ты не паразит. Ты — человек, которого я люблю. И если ты не можешь поверить в себя, поверь хотя бы в то, что я вижу в тебе. Хорошо? Джордж шмыгнул носом, чувствуя, как по щеке скатилась одна предательская слеза. Он вытер её свободной рукой, раздражённый собственной слабостью, но Макс только крепче сжал его пальцы. — Хорошо, — выдохнул Джордж. — Я попробую. Макс улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего от той, с фотографий. Она была усталой, тёплой, настоящей. — Ну и дурак ты, Расселл, — сказал он беззлобно. — Сидишь тут, мучаешь себя, пока я гоняю за игрушками. А мне потом тебя откапывать из-под этого твоего бетонного блока. Джордж невесело усмехнулся. — Ты знаешь про бетонный блок? — Я его чувствую, когда прихожу домой. Он висит в воздухе. Думаешь, я не замечаю? — Макс придвинулся ближе, почти касаясь лбом его лба. — Мы оба идиоты. Ты завидуешь моей картинке, я завидую твоему спокойствию. Но может, хватит уже смотреть на чужие витрины и просто… побыть вместе? Джордж закрыл глаза, чувствуя тёплое дыхание Макса на своей коже. Бетонный блок всё ещё был здесь, но теперь он не казался таким неподъёмным. Может быть, потому что кто-то взялся за другой его край. — Звучит как план, — прошептал он. — Вот и отлично, — Макс чмокнул его в уголок губ и отстранился, потянувшись к телефону. — А теперь выключи эту чёртову штуку и иди спать. Завтра у меня съёмка в девять, и я хочу проснуться не с твоим кислым лицом, а с нормальным завтраком. Джордж хотел возмутиться, но вместо этого рассмеялся — тихо, сдавленно, но впервые за долгое время искренне. — Я умею готовить только яичницу. — Яичница — это уже победа, — Макс отключил его телефон и отбросил его на дальний край дивана. — Пошли. Хватит себя мучить. Джордж позволил увести себя в спальню, чувствуя, как тяжесть в груди постепенно превращается из камня в просто… усталость. Он знал, что голос вернётся. Что завтра, увидев очередную фотографию Макса с очередной наградой, он снова почувствует этот укол. Но сейчас, когда Макс обнял его со спины, уткнувшись носом в затылок, он позволил себе просто дышать. Не сравнивать. Не оценивать. Просто быть.