Before too late.

Это было страшно. До ужаса, до дрожи в руках и невозможности сделать вдох. Взгляд поплыл буквально моментально, Оливер только чувствовал как болид несёт через трасу в барьер, как он с дикой силой прикладывается о него и все внутренности сжимает. С такой силой, которую ему не доводилось ощущать никогда раньше. Колено с особой силой вписывается во внутренюю стенку копкита и британец шипит от боли, тихо матерится и все же  пытается подняться, чтобы вылезти из машины.  Благо, это у него получается.  Но стоит только опустить ногу на гравий – она подворачивается и ему лишь чудом удается удержаться на ногах. Голове отвратительно идёт кругом, колено болит настолько сильно, что он практически прыгает на одной ноге, чтобы в итоге свалиться. Сесть прямо на землю, стаскивая с себя шлем и слегка сгибая ногу. Перед глазами все еще плывет, он пытается прокивать маршалам на вопрос все ли в порядке и утирает слезы рукавом гончного костюма.   Дело в том, что ничерта в порядке не было. Абсолютно.  Это был абсолютно провальный уикэнд. Проблемы на первой практике, на третьей, вылет в первом же сегменте квалификации – окей, он мог смириться с этим. Мог настроить себя на лучшее. Потому что он умел обгонять и знал, что сможет вырываться вырваться вперед. Когда сезон начинается их очковых зон и пятого места в личном зачёте – хочется держать планку. Конечно, Берман был реалистом, знал, что пятым не удержится слишком долго, но, черт, вылететь из гонки из-за этого регламента, из-за суперклиппинга у Франко, который оставлял ему минимум вариантов... Это было отвратительно. В этом, если так подумать, виноватых не было. Только если ФИА, которые предпочли не слушать пилотов и их слова об опасности замедлений, ради мнимого зрелища. Смотря на то как кран поднимает его болид, на разбитую в мясо боковую часть болида и переднее крыло Оливер ощущает как в горле застревает неприятный ком, а потом – укол вины. Это серьёзное повреждение обойдётся команде явно не дёшево, сейфти-кар наверняка был не вовремя для многих и для его – невероятно доброго и чуткого – сердца это было слишком. Желание бесконечно извиняться настигает его буквально в один миг, но жуткая боль в колене возвращает в реальность.  Он морщится, зажмуривая глаза. Мысль о том, что тут повсюду камеры, фанаты с трибун тоже снимают заставляет его напрячься. Он знает, что уже через какие-то пару часов по всему интернету будут гулять видео и фото на которых он плачет, на которых он сломлен и это... раздражает. Создаёт внутри ещё больший надлом, ему хочется побыстрее исчезнуть с глаз людей и вообще ни с кем не говорить. Становиться на ногу оказывается практически невозможным, он буквально опирается на двоих медработников, что его осмотрели и до машины прыгает на одной ноге. Потому что даже малейшая нагрузка на правое колено отдавалась резкой болью в колене, что после прошибала все тело.  Черт бы побрал новый регламент.  Дальше всё как в тумане – Оливеру хотелось, чтобы это быстрее закончилось: обследование, рентген, запрет медиков садиться даже в симулятор ближайшие полторы недели. Он легко отделался, на самом деле: перегрузка в 50G могла повлиять на него и хуже, он мог сломать ногу или ещё что, так что да – ему слишком повезло быть крепким орешком, и то, что он хромает, – меньшая из возможных бед. В гараж команды он возвращается уже в сопровождении приближённых к нему людей из команды и своего менеджера, долго извиняется перед своей командой, перед механиками и практически до крови кусает губу. Сейчас, когда ему дали обезболивающее и его всё ещё держал в своих лапах адреналин, боль почти не ощущалась. На смену ей снова накатывает чувство вины и стыда. Он знает, что с логической точки зрения виноватых здесь нет. Что проблема была в разнице скоростей, что у него практически не оставалось выбора, кроме как свернуть, чтобы не протаранить Франко. Но сейчас рациональность и логика не просились в его голову. Он чувствует, что подвёл команду. Знает, что с таким стартом сезона, да и в целом, на него возлагали достаточно большие ожидания. И он всей душой хотел их оправдать, хотел принести им как можно больше очков и роста, пока он здесь. Его домом были Феррари, он всегда мечтал выступать за них, но Хаас стал вторым домом. Он любил эту команду, любил и уважал этих людей, и ему отнюдь не хотелось приносить им ущерб. Как сегодня. — Отключи голову хотя бы на мгновение, приятель. – на его плечо опускается рука Энцо. – Тебе нужно передохнуть, а не надумывать всякий бред. Оливер уже собирается ответить, формулирует мысль о том, что это совсем не так. Чтобы его мысли не стали ещё чьей-то проблемой. Но его перебивают. — И по тебе это видно, если что. Ты за последние пять минут извинился перед механиками десять раз. Всё, иди в моторхоум и отдыхай, пожалуйста. Пресса подойдёт к тебе, чтобы ты не напрягал ногу и не был в центре всего этого хаоса в медиазоне Оливер не возражает. Он и правда безумно сильно хочет отдохнуть, хочет дать себе возможность продышаться. Наверное, даже нуждается в этом. Потому не спорит. Лишь кивает и уходит из гаража в сторону моторхоума команды. Но в его голову всё равно закрадываются ужасные мысли. Теперь уже не о том, что он подставил команду. Не о том, что это был провальный уикенд. Нет. Это была скорее запоздалая паника. Что было бы, если бы это была городская трасса? Или трасса без гравия? Что было бы с ним и его жизнью, если бы не отбойники? Британец морщится, заваливаясь на мягкий диван, и тащит к себе небольшую подушку, пряча в ней лицо. Ему страшно думать об этом всём. И отвратительно от того, что его авария — последствие безразличия ФИА к просьбам и предупреждениям практически от всех пилотов. Он сглатывает вязкую слюну и тянется за своим телефоном. Заходить в социальные сети ему не хочется – конечно же, Оливер знает, что именно там увидит. Свою аварию с миллиона ракурсов, попытки разобраться в виновниках – кто-то точно обвинит его – и кадры его уязвимости. Это видеть ему не хочется. Не сейчас. Потому он просто открывает какую-то глупую игру, которую установил из-за навязчивой рекламы, и отключает уведомления. Это было своего рода исцелением.

***

Стать самым молодым лидером чемпионата – наверное, то, о чём мечтал каждый гонщик. Стабильно заезжать на подиум – тоже. И Кими своей победой доволен. Он действительно окрылён счастьем, ровно до того момента, как они оказываются в комнате охлаждения, и им крутят хайлайты гонки. Итальянец знал, что был сход — сейфти-кар ясно давал это понять, но не уточнял по радио, что случилось. Был слишком сфокусирован на гонке и на том, чтобы всё шло так, как ему хотелось. Но когда перед его глазами мелькают кадры той самой аварии, аварии Оливера, внутри что-то обрывается и с глухим звуком падает вниз. Наверное, это было его собственное сердце, которое не могло выдержать такие кадры спокойно. Потому что это был Олли. Его Олли. Человек, за которого он бы отдал душу, ради безопасности которого пожертвовал бы самим собой. И сейчас он наблюдает, как британец на всей скорости влетает в стену. Блядcтво. — О Господи, – ему всё же удаётся проглотить ком в горле и отреагировать на этот ужас. Руки самовольно сжимаются в кулаки, чтобы вернуть себе самообладание. Хочется сорваться и убежать к Хаас, спросить, где Оливер, и уйти к нему. Хочется убедиться, что тот живой и в порядке, но он, блять, не может. Конечно же, победителя гонки так просто не отпустят. — Дерьмо, – заключает сидящий рядом Шарль, и Кими морщится. Он был согласен с Леклером, как никогда раньше. Итальянец чувствует, как руки начинают подрагивать. Он, блять, так волнуется. Ему нужно найти хотя бы кого-то, чтобы спросить, как себя чувствует Олли. Но он знает, что не выйдет. Что сейчас им предстоит выходить на подиум, потом отвечать на миллион вопросов, потом команда потащит его праздновать. Ему всё теперь это не нужно. Он хочет к Оливеру. Хочет увидеть его, хочет наконец позволить себе обнять парня и больше никогда не отпускать от себя. — Кими, – ему на плечо ложится рука, вырывая из этих размышлений. – Не теряй связь с землёй. Это правда было страшно, но я уверен, что всё хорошо. – Оскар натянуто улыбается. Антонелли почему-то уверен, что тот знает, о чём говорит, знает, какие эмоции он сейчас испытывает, потому слабо кивает и, шумно выдохнув, поднимается с диванчика. Внутри он уже начинает молиться на то, чтобы все эти «победные процедуры» закончились быстрее. Но время тянется. Особенно, когда они оказываются в медиазоне. Пока он свободен, он быстро бегает взглядом по всем присутствующим. Пытается выискать хоть кого-то, кто мог бы знать о состоянии Оливера. Потому что тот не выходит из головы, Антонелли точно не сможет успокоиться, пока не узнает, всё ли в порядке с ним, пока не узнает, как тот себя чувствует. Ему нужно знать. Иначе он накрутит себя, будет ходить с паникой, пожирающей его изнутри. Ужасные мысли уже начинали лезть в голову: смотря на кадры, он примерно понимал, какой была сила удара. Какими могут быть последствия. Потому… — Эстебан! – Кими подлетает к мужчине сразу, как замечает его. Тиммейт Оливера наверняка знал, что с тем. – Привет. Поздравляю с очками, – итальянец слабо улыбается. Знает, что для Хаас это многое значит. Он тревожно перебирает рукав своей командной куртки, пока смотрит на француза. — О, Кими, привет. Спасибо большое. – мужчина по-доброму улыбается и тянет руку для рукопожатия. Кими без утайки мог бы назвать этого человека одним из самых добрых людей на гриде. – А тебя с победой. Ты выглядишь не особо счастливым как для лидера чемпионата, – Окон хмурится, расстройство читается на чужом лице слишком просто. Антонелли вздыхает, нервно заламывая пальцы. Кажется, он был слишком очевидным в своих эмоциях. — Как… как Олли? Нам показали его аварию в комнате охлаждения, и, честно говоря, я не могу думать ни о чём другом с того момента. Это выглядело так жутко. У Эстебана в голове будто бы что-то щёлкает. Конечно же, дело было в Оливере. У итальянца всегда было на лбу написано, что он слишком дорожит своими друзьями. А Берман – его бывший сокомандник, тот, с кем он провёл год в Формуле-4, – он был явно важным и близким для Кими человеком. Это ставит всё на свои места. Конечно, ему было сложно радоваться своей победе после увиденного. — Он в порядке, настолько, насколько это возможно после такого удара. Врачи сказали, что у него только ушиб колена, легко отделался. – Эстебан улыбается и похлопывает Кими по плечу. – Не переживай так сильно, он крепкий орешек. Справится. Уже даже сам ходит. — Каким был перегруз? –потому что слова про «легко отделался» и «уже сам ходит» напрягают. Это явно нельзя было отнести к лёгким травмам, с которыми пилоты сталкиваются часто. — Кими, слушай… – Эстебан собирается уйти от ответа, но скользит взглядом по лицу Антонелли и понимает, что ответ он всё равно найдёт. Спросит у кого-то другого. – 50G. Но, послушай, он правда очень легко отделался. И сейчас в порядке. У Кими замирает сердце, когда он слышит цифру. Перегруз в 50 раз больше веса самого Оливера – беспокойство внутри разрастается с небывалой силой. Он верит Эстебану. Верит, что Олли в порядке. Но ему банально становится страшно от осознания таких цифр. Случиться могло что угодно. В ушах, кажется, звенит от мысли, что он мог потерять Оливера. Мог лишиться человека, которого любит. Так и не сказав об этом. Так и не побыв с ним рядом достаточно долго. — Господи. Это выглядело жутко, но я и не предполагал такие цифры. Он ещё здесь? Меня пустят увидеть его? Мне очень нужно… — Сейчас он с прессой у нас в моторхоуме, но потом должны пустить. – Эстебан слабо тыкает Кими в бок, а затем указывает куда-то за его спину. – А вот твой менеджер, кажется, побьет меня, если ты проведёшь здесь ещё минуту. Иди давай интервью, победитель. Я скажу нашим ребятам, что ты придёшь. Как nолько он попадает в руки своего менеджера и прессы – понимает, что это надолго. Куча вопросов, одинаковых и шаблонных, от которых хочется начать биться головой о ближайшую стену. Хочется сбежать от интервью, от командных фото, от празднования. Ему это не было нужно сейчас. Но он держится с достоинством, правда, с празднования всё же сбегает. Меняет в очередной раз одежду, чтобы не быть липким от пролитого на него шампанского, и выскальзывает из боксов, надеясь не попадаться никому на глаза. Чтобы не потащили праздновать. Миссия была провалена, когда его удерживают за локоть. — Куда? У нас ещё празднование, в твою честь, если ты забыл. — Боно… – Кими строит максимально жалобное выражение лица. – Мне нужно к нему. Я правда благодарен всей команде, всем вам, но я не могу остаться. — К нему – это? – Кими ловит на себе непонимающий взгляд, пока рядом не вырисовывается ещё один человек. Джордж. — К Оливеру, к кому же ещё. Он сам не свой ещё с подиума. Наверняка хайлайты видел. Я прав? Антонелли едва заметно кивает. Расселл, в целом, знал больше всех. Он был для итальянца как старший брат, которому можно было доверить всё. И секрет своих чувств к Берману – тоже. Потому, очевидно, он вмешивается. Иначе и быть не могло. — Но празднование! Кими… – Боно смотрит на «подопечного» с надеждой в глазах. Надеждой на то, что тот всё же останется с командой. — Прости, правда. Но я очень сильно волнуюсь. Я ушёл. – Кими машет на прощание и уходит быстрым шагом. Он слышит, как Джордж объясняет Боно, что для него это как вопрос жизни и смерти. Говорит что-то о том, что итальянец бы всё равно не усидел на месте, пока не увидит своими глазами, что Берман живой и в порядке. Инженер возмущается непонимающе, а дальше Антонелли уже не слышит. Но он убеждён, что Джордж сможет доказать свою правоту и важность этого «побега».

***

До моторхоума американской команды он добирается только через минут пятнадцать. На пути каждый второй считал своей обязанностью остановить его, чтобы поздравить с победой, сказать, какой он молодец и какой мощный сезон показывает. Кими — добрая душа – не мог отказать в этих смол-толках. Хотя они и преграждали ему путь к цели и под конец вызывали желание сбежать, он держался с благодарной улыбкой. Стоит ему оказаться около места назначения – он немного неуверенно переминается с ноги на ногу, но всё же заходит в моторхоум чужой команды. Он делает несколько шагов и сразу ощущает на себе кучу взглядов. В одной из главных комнат, что около входа, за столиком сидела небольшая часть команды вместе с руководителем, что заставило итальянца немного смутиться. Он замирает на месте, пробегаясь взглядом по Аяо, менеджеру и тренеру Оливера, Эстебану и его менеджеру, а затем неловко чешет затылок, понимая, что молчание затянулось. — Здравствуйте! А я… я к Оливеру, – парень легонько улыбается. – Можно? Он уже спрашивал у Эстебана, но уточняет снова. Теперь непосредственно у людей, что были приближёнными к британцу, и, конечно же, у руководителя команды. — Иди, – менеджер Олли кивает куда-то в сторону. – Он у себя. Уставший, но, думаю, увидеть тебя будет только рад. Кими кидает короткое «спасибо» и убегает вверх по лестнице, к личным комнатам пилотов. И внезапно, уже стоя перед дверью в комнату британца, чувствует, как накатывает очередная волна переживаний, смешиваясь с чувством неловкости. Руки начинают мелко подрагивать, пока внутри снова зарождается самая настоящая буря. Но в этом всём главным было увидеть Оливера, обнять его и убедиться в том, что он в порядке. Антонелли знал, что это поможет. Потому он всё же заносит руку, чтобы постучаться, прежде чем зайти. С базовыми нормами приличия, к счастью, был знаком. И только услышав тихое разрешение, он открывает дверь, заходя в чужую комнату. Здесь абсолютно всё было пропитано и характеризовало Оливера: британский флаг с подписями на стене, его шлем на столе и небольшой плюшевый мишка – подарок самого Кими – возле него. Это заставляет кончики губ итальянца догнать в подобии улыбки. — Привет, – Кими переводит взгляд на самого Оливера, и внутри что-то сжимается от того, насколько вымотан тот выглядит. Итальянец снова закусывает губу, подбирая слова. Хотя единственное, чего сейчас хочется, – крепко обнять британца. Признаться в своих чувствах и долго-долго шептать слова любви. – Я видел твою аварию и… волновался. Хотел убедиться, что ты более или менее в порядке. Берман, слушая Кими, сменяет положение на сидячее, чтобы тот тоже смог удобно приземлиться рядом, и намекает на это взглядом, чтобы не перебивать парня. — Я думал, ты сейчас с командой, – Олли тихонько хмыкает. В самом деле, его так сильно радовало, что сейчас Кими с ним. Он нуждался в этом человеке рядом, хотя в слух бы не признал, чтобы не отрывать Антонелли от важных дел и празднования. – Я в порядке. Просто ушиб и немного без симулятора даже, — британец театрально вздыхает. – Меньшая из бед, что могла со мной приключиться, на самом деле. Потому я спокоен и даже очень хорошо шучу. — Команда очень пыталась меня удержать, но… мне было важнее убедиться, что ты в норме сейчас, – он косится взглядом на чужое колено. – Сильно болит? Тебе дали какие-то лекарства? Оливер ощущает, как от чужих слов в груди разливается тепло. Он был важнее. Важнее, чем празднование победы, важнее, чем быть с командой после того, как возглавил личный зачёт. Это трогало за живое, заставляло сердце забиться сильнее, а его губы предательски расплываются в глупой улыбке. Итальянец творил с ним страшные вещи. Из-за него Берман забывал, как дышать, из-за него сердце пропускало удары, а в животе начинали порхать бабочки. Сейчас он силится вырваться из лап этого чувства, чтобы не быть таким очевидным. Пытается вывести ситуацию в шуточную. — Ничего не болит. Я жив, цел, орёл. Готов хоть прямо сейчас заезжать на подиум. Кими хмурится, тяжело вздыхает и переводит взгляд на Оливера, затем прикрывает глаза. Он рад видеть улыбку на чужом лице и слышать позитивные нотки в голосе. Но, черт… это отвратительно ложится поверх его всё ещё актуальных страхов. Да, они все тут каждый уикэнд рискуют собой, своими жизнями и всем, что у них есть, но… сейчас ему так хочется сгрести Оливера в объятия и больше никогда не пускать на трассу. Защитить от таких страшных аварий, от этого тупого регламента. Ему так страшно. Он так сильно боится потерять этого парня, что негативные мысли не дают ему покоя. — Я рад, что ты в порядке. Но всё-таки лучше без заездов на подиум пока что. — Ты не хочешь стоять на одном подиуме со мной? Ауч, ты ранил меня в самое сердце, Кими… Оливер снова шутит. Он почти всегда шутил, и Кими это в нём безумно нравилось, как и каждая другая черта этого парня. Но сейчас… это не раздражало, просто задевало глубоко внутри. Его волнение с каждой чужой шуткой только накалялось, разрасталось до невероятных размеров, будто ещё мгновение – и Антонелли просто взорвётся. — Извини-извини, – Берман, кажется, считывает его эмоции и отказывается от шуток. Он пробегает взглядом по чужому лицу, замечая в глазах друга такое волнение, которого никогда раньше не видел. – Иди сюда. Олли разводит руки в стороны, приглашая Кими в объятия. Их Антонелли любил больше всего на свете: крепко, действительно «по-медвежьи». А ещё — очаровательно укладывал голову на плечо. Как итальянец мог отказаться? Конечно же, он сразу льнёт ближе, крепко обнимая Оливера, улыбаясь, ощущая, как чужие руки смыкаются у него за спиной. — Я очень испугался, когда нам показали хайлайт с твоей аварии. Ты так сильно летел в барьер и так быстро, что я… я даже не знал, что думать, Олли. Мне было так страшно за тебя, не знать, как ты и что с тобой, боже. Клянусь, я не мог и секунды провести, не думая, что у тебя болит. E io… avevo tanta paura, – Кими слабо встряхивает головой, понимая, что перескочил на итальянский, – я так боялся, что ты сильно поранился. Я так боюсь тебя потерять. Слова льются из него ручьём, он не контролирует поток. Он говорит всё, что думал это время, всё, что чувствовал. Никогда раньше он не был настолько откровенен. Будто бы сейчас у него полностью снесло тормоза и границы. — И знаешь, – Кими шмыгает носом, ощущая, как его поглаживают по спине. – В тот момент я понял, что ещё так много важного не сказал тебе. Так много всего, о чём ты должен знать, а если бы с тобой что-то случилось… я бы так и не смог. — Хэй, – Олли слегка отстраняется, чтобы заглянуть Кими в глаза. – Сейчас я здесь, прямо перед тобой. И я в порядке, да? Ты можешь отпустить эти волнения, кудряшка. Я рядом, живой. И у нас ещё куча времени, чтобы ты мог сказать всё, что на уме. Так что… не плачь, пожалуйста. Антонелли слабо кивает, закусывая губу. Думает: либо сейчас, либо никогда. Даже если Олли не чувствует того же – этот день показал, что о чувствах нужно говорить. Нельзя оставлять их в себе и бояться, что не успеешь. — Олли, – Кими поднимает взгляд, заглядывая в чужие глаза. – Ты самый важный человек в моей жизни, ты знал? Из-за тебя я испытываю столько эмоций. Позитивных, конечно, но… ты всегда знаешь, как меня развеселить, шутишь эти свои глупые шутки, которые заставляют меня смеяться искренне. Ты тот, кому я могу доверять безоговорочно, ты отличный друг и сокомандник, но… есть кое-что ещё. – Кими закусывает губу, собираясь с силами. – Я влюблён в тебя. Кажется, последние полтора года? Точно ещё со времён Премы. Ты всегда был таким милым, добрым, дружелюбным, что я не смог устоять. И, мне кажется, никто не сможет. Потому что это ты. Ты особенный, Олли… будто целая вселенная для меня, значимость которой я не могу передать словами. Но я бы не смог в этом мире, в этом спорте без тебя. Итальянец замолкает, между ними повисает молчание. Он нервно поглядывает на Оливера, уже готовый извиниться за всё сказанное. Но рука Оливера скользит на его щеку, а сам парень осторожно склоняется и оставляет чмок на кончике его носа. — Боже, Кими, ты невероятный, – британец облегчённо вздыхает. – Я боялся, что ты скажешь что-то страшное. А ты… мне так хорошо от твоих слов стало, клянусь. Будто это всё, чего мне не хватало, чтобы почувствовать себя счастливым. Я тоже люблю тебя. Так сильно, что слов не хватит, чтобы описать. Но я могу показать. И буду показывать каждое мгновение каждого дня, если позволишь. Он снова льнёт ближе, оставляя множество коротких поцелуев на щеках Кими, осторожно гладя шею. Оливер слишком давно хотел это сделать, чтобы отказывать себе сейчас. Благодаря Кими этот день потерял прежнюю окраску ужаса и стал самым лучшим в его жизни. Кими шепчет, что никогда не отпустит Оливера от себя, а тот со смешком отвечает, что будет только рад. И оба знают: впереди новая история, новый статус, многое ещё впереди. Но главное – они есть друг у друга, и теперь всё будет хорошо.