VOX DEI

Собор Святого Людовика, Новый Орлеан Двери церкви содрогнулись от мощного удара. Точно в обитель божьего дома ломился зверь, а не заблудшая душа. Но двери не распахнулись, нет. — Его псина пожаловала, — ядовито выплюнул молодой паренек, оторвавшийся от погони. — Будьте наготове. Ведь оружия у них не осталось, патроны кончились, и огнестрел одним разом истратил всю свою полезность. Трое человек оказались пойманными врасплох в главной церкви незнакомого им Нового Орлеана. Насколько незнакомого, настолько и обесточенного. В соборе Святого был душный полумрак, главная зала освещалась лишь редкими свечами, система вентиляции же вышла из строя. Неудивительно, ведь целый город был обесточен. Запах ладана, сырости и тонкий флер вина забился в помещении. Но вместе с этим сквозь двери проникал отвратительный смрад крови, свежей, смешавшейся с запахом азота. Вдруг раздался удар. А за ним еще один. И двери собора наконец сдался на милость Церберу Нового Орлеана. И взору наемников предстала тень, отбрасываемая лучами полной луны. Словно в главную залу первой вошла именно она, тень — огромная и черная, размытая и неясная, и лишь после нее порог переступила нога человека. Длинная, долговязая фигура прошла в обитель верующих с тихим, едва слышимым, обезумевшим смехом. — Беги, — тихий голос все еще эхом отдавался в отравленном болью разуме. Разум словно настроился против своего хозяина, воспроизводя в голове все с абсолютной точностью, даже этот отвратительный булькающий звук, что исторгали губы его… Его губы. Губы, что принадлежали ему. Губы, что были положены законом ему. Губы, что были обещаны древними богами Лоа ему. Аластору. — Ну уж нет, — змеей прошипел мужчина, перехватывая топор крепче обеими руками. Обезумевший от потери, мужчина не чувствовал даже боли переломанных пальцев, им лишь руководила жажда крови и отмщения. — Никуда я не побегу. К черту жизнь. И пусть посмертие тоже идет к черту. Ад и Небеса могут катиться туда же, потому как сейчас вся система ценностей мужчины терпит свой жесточайший крах, ведь он смел неприлично долгое время игнорировать того, кто находится на ее самой вершине. Пожалуй, он за это скорее всего и расплачивается. — Аластор, уходи, — над правым ухом, вновь с этим отвратительным булькающим звуком крови над каждой «о». И мужчина, ведомый не сколько болью, сколько инстинктами, замахивается наотмашь, и рубит руку наемника по локоть. Следом крутой поворот и голова второго наемника летит прямо на задние ряды скамеек, чтобы затеряться где-то там. Аластор, не выпуская топора с рук, замахивается в третий раз, и припечатывает жертву к стене. Он даже не удосуживается вытащить орудие из груди мертвеца, настолько ему стало плевать на то, что произойдет с ним. Он оставил свою жизнь, карьеру, служение богам ради одного человека. А этого человека у него решили так спешно и смешно забрать — отобрать, словно бы в назидание ли или в насмешку, он сказать не может, но он не посмеет оставить своего возлюбленного одного. Каждого, кто был причастен к смерти Винсента, он отправит прямиком в посмертие, в руки Винсента. Не может же он быть там один? А после Аластор отринет этот мир и последует за ним в посмертие. Но перед этим… У него есть еще одна — последняя — душа, которую он должен отправить Винсенту, и тогда этот мир потеряет для него всякий интерес. Молодой парень спешно пятился от хромавшего мужчины, не веря собственным глазам. Перед ним словно был не человек вовсе. Некогда белоснежная рубашка была залита кровью, да что уж рубашка, Аластор весь был в крови, мокрые от пота и крови кудри липли ко лбу, лицо в потемневших брызгах и порезах, в глазах слезы, а на губах улыбка — точно пришитая. Он сейчас до абсурдного походил на своих тряпичных кукол, которых бережно хранил в комнате с потайной дверью. Жестокие Боги даровали ему силу, но во избежание дисбаланса взамен заключили его в слабом, человеческом теле. Которое он сейчас тащил к своей последней жертве. Аластор слышит голоса своих богов, он зовут его обратно, в мрачную колыбель по ту сторону мира, и ему не остается ничего, кроме как выпрашивать жалкие минуты здесь, на этой бренной земле. Ему ничего не остается, кроме как просить их о силе, капле силы, чтобы завершить начатое, но его боги безумны и безжалостны. Но ему таки достает сил на рывок, быстрый, мощный — и вот он уже прижимает мальчишку к земле, могильной плитой прибив его к деревянному полу. Аластор даже не чувствует, что его кисть пронзает насквозь складной нож, он сейчас совсем ничего не чувствует, кроме горя. Ему хватает сил, чтобы прижать его запястья к половицам, и Алу этого вполне достаточно. — Зря, — прошипел Аластор, склоняясь к парню вплотную. Мужчина ведет носом от виска вниз, к острой линии челюсти, вдыхая аромат пота, крови и пороха. — Не стоило трогать то, что принадлежало мне. Аластор не просто так оставил топор в груди нападавшего, потому как на него — последнего выжившего — у него были особые планы. — Я вас предупреждал, и не раз. Достаточно доходчиво просил вас уйти. Но вы предпочли остаться в моем городе. Даже попытались посягнуть на мое. Утробным, звериным рычанием в ухо парня. Он не слышал ни слов мольбы, не чувствовал и движений, которыми его пытались сбросить. Аластор словно находился в трансе, подобном тому, что испытывал в стенах знакомого и родного дома. Время для него будто бы застыло, и весь мир для него сузился до одной точки. Спешно и так смешно бьющейся артерии на шее. Секунда. — Я доверяю тебе, Аластор. Вторая. — Я не могу игнорировать чувства к тебе, Аластор. Третья. — Я люблю тебя, Аластор. И Аластор вгрызается в горло убийцы Винсента. Кожа до приятного легко расходится под заточенными клыками, вкус заполняющей рот крови пьянит, тело как будто бы становится совсем легким, уж не предсмертная агония ли это? Но Аластор не позволяет себе разжать челюсти, наоборот, он лишь сильнее вгрызается в горло убийцы его возлюбленного. Не отпускает жертву до тех пор, пока не слышит, как она начинает захлебываться собственной кровью, и лишь после этого рывком отрывается от парня, таки сжав челюсти до конца. Мужчина отплевывает кусок свежей плоти в сторону, сидя верхом на убийце, и в абсолютном молчании наблюдает, как жизнь покидает тело. Первым тускнеют глаза. Затем грудь становится неподвижной. А в конце кровь останавливает свой ход. И этот булькающий звук наконец прекращается. Аластор заваливается назад, болезненно ударяясь о скамейку, и прикрывает веки, мирясь с судьбой. Теперь можно отбросить борьбу. Теперь он может погрузиться в вечный сон, он знает, этот сон унесет его прямиком к его нареченному. Мерные, степенные шаги разрывают тишину и становятся все громче по мере того, как некто приближается к Аластору. Первое, что видит мужчина, это черные носки начищенных до блеска оксфордов. И он знает эту обувь. Даже слишком хорошо. Взгляд поднимается выше, по темно синим брюкам вверх, к пиджаку и этой изумительной улыбке. В глазах сверху снисхождение — на зеленую радужку приходится насмешка, а голубую довольствие. Его кровожадные и безумные боги обращаются к нему под ликом возлюбленного. — Ты хорошо показал себя, дитя, — хладная ладонь касается скул и волос, и улыбка на его устах становится чуть шире. — Но тебе еще рано. Внезапно звуки возвращаются и бьют по ушам. Запахи словно с большей интенсивностью ударяют в нос. Ощущения боли и переломанных и покалеченных конечностей возвращаются с удвоенной силой. И этого попросту становится слишком много для одного жалкого, слабого, человеческого тела.