Tu es vraiment impossible

Квартира Шарля в Монако располагалась на шестом этаже современного комплекса с видом на Средиземное море. Это было пространство, которое идеально отражало своего хозяина: элегантное, но не кричащее, дорогое, но с теплом настоящего дома. Панорамные окна от пола до потолка выходили на юг, заливая гостиную золотистым светом даже в зимние месяцы. Полы из светлого дуба, которые Шарль выбирал лично, перекликались с матовой белизной стен, создавая ощущение воздуха и простора. Мебель была минималистичной, но с характером: угловой диван итальянского производства цвета слоновой кости, журнальный столик из массива ореха с неровными краями — дизайнерская вещь, купленная на выставке в Милане. На стенах висели акварели местных художников, пара чёрно-белых фотографий старых гонок в Монако и, конечно, та самая картина с видом на гавань, которую Шарль обожал. В углу гостиной, на небольшом возвышении, стояло белое пианино Steinway & Sons — концертный инструмент, который Шарль привёз из Парижа после одной из побед. Пианино было его гордостью, его отдушиной, тем местом, где он прятался от шума гоночного мира. В гостиной царил идеальный порядок. Каждая вещь знала своё место: пульты ровным рядом стояли на столике, книги на стеллажах были отсортированы по цвету корешков, а на кухне, которую можно было разглядеть через широкий проём, чашки висели на крючках в строго определённом порядке. Шарль был педантичен в быту — наследие многолетних переездов и необходимости держать всё под контролем. Макс, который в своей жизни ориентировался по системе «где положил, там и лежит», частенько нарушал эту гармонию, и именно это становилось причиной половины их мелких стычек. Коридор, ведущий из гостиной в спальню и гостевую комнату, был длинным и узким, с тремя нишами. В первой, у входа в гостиную, стоял узкий консольный столик с ключницей и парой фотографий в рамках. Вторая ниша была оборудована под небольшой стеллаж с книгами — теми самыми, что Шарль читал в моменты редкого отдыха, и разными памятными мелочами: моделью первого болида, на котором он выиграл в Формуле-2, забавной кружкой от Пьера, парой фигурок Lego, которые Шарль собирал по вечерам, когда не мог уснуть. Полка была закреплена на двух металлических кронштейнах, вкрученных в стену глубоко и надёжно — Шарль лично проверял это, когда въехал в квартиру два года назад. Третья ниша, почти у самой спальни, пустовала — Шарль так и не решил, что туда поставить. Спальня была просторной, с той же панорамной стеной, выходящей на море. Кровать с высоким изголовьем из тёмно-синей замши занимала центр комнаты, напротив висел большой телевизор, а слева от двери — крючок, на котором Шарль иногда вешал пиджак или любимую толстовку. До день тянулся неторопливо, как тягучий мёд. Макс приехал ближе к обеду, впустив в прихожую средиземноморский ветер, который тут же растрепал его и без того неидеальные волосы. На нём была простая белая футболка-поло, мягкие серые джоггеры и те самые кроссовки, которые Шарль вечно называл «уродскими», но которые Макс упрямо носил, потому что они были удобными. Голландец выглядел расслабленным, даже каким-то домашним: щетина на лице чуть гуще обычного, мешки под глазами — наследие последней гонки сезона — уже почти сошли, и в его взгляде не было привычной гоночной стальной жёсткости. Шарль встретил его в гостиной, развалившись на угловом диване с чашкой эспрессо. На нём была измятая льняная рубашка небесно-голубого оттенка, которая делала его глаза ещё более яркими, и свободные бежевые шорты. Монегаск был босым, пальцы ног лениво касались ворса ковра. Его тёмные волосы, обычно идеально уложенные перед камерами, сейчас вились естественными кудрями, особенно на затылке, — влажность Монако делала своё дело. На щеках играл лёгкий румянец, а губы были припухшими после утренней тренировки в бассейне. Они обменялись ленивыми поцелуями — такими, которые никуда не торопятся, потому что весь день впереди. Макс притянул Шарля за талию, уткнулся носом в его шею, вдыхая смесь морской соли, дорогого геля для душа и чего-то тёплого, родного, что пахло только Шарлем. — Кофе будешь? — спросил Шарль, выбираясь из объятий. — Валяй, — кивнул Макс, плюхаясь на диван и вытягивая длинные ноги на журнальный столик. Это была их обычная рутина: кофе, пустая болтовня о всякой ерунде, Шарль с ноутбуком на коленях, просматривающий какие-то домашние дела, Макс, листающий ленту в телефоне и комментирующий каждое третье фото. Они напоминали старую супружескую пару, только более молодую и красивую. Всё изменила мелочь. Шарль вернулся с кухни с двумя чашками, поставил их на столик, а сам устроился рядом, поджав под себя ноги. Макс, переставляя свои конечности, чтобы освободить место, задел локтем небольшую беспроводную зарядку, стоящую на краю полки. Чёрный диск с громким стуком упал на пол, а провод, потянув за собой, смахнул на пол и телефон Шарля, который лежал рядом. Телефон глухо ударился о паркет. На секунду повисла тишина. Шарль посмотрел на телефон, затем перевёл взгляд на Макса. В его глазах мелькнуло что-то — не злость, скорее усталая раздражительность, копившаяся неделями. — Sérieusement, Макс? — голос монегаска был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Что? Я случайно, — Макс пожал плечами, даже не подумав наклониться, чтобы поднять телефон. — Не разбился же. И вот это «не разбился же» стало той самой спичкой, которую чиркнули о сухой порох. — Ты всегда «случайно», — Шарль поднялся с дивана, подбирая телефон. Его движения стали резкими, пальцы побелели на корпусе смартфона. — Моя зарядка, мои вещи, моё пространство. Ты приходишь и сразу раскидываешь всё, как у себя дома. — Я у себя дома тоже не раскидываю, — Макс тоже начал заводиться, чувствуя несправедливость обвинения. Он выпрямился, убирая ноги со столика. — Шарль, это просто зарядка, которая упала. Какие проблемы? — Проблема в том, что ты ничего не замечаешь! — Шарль развернулся к нему, и теперь в его глазах горело то самое пламя, которое Макс привык видеть на трассе, но никак не в собственной гостиной. — Я устал, Макс. У меня были тяжёлые недели, я просил тебя просто быть аккуратнее, но нет. Ты заходишь, включаешь свою музыку на полную, разбрасываешь вещи, а когда я прошу тишины — ты обижаешься! Макс встал. Он был выше Шарля, и сейчас, в напряжённой позе, с чуть расставленными ногами и сжатыми челюстями, он казался грозным. Белая футболка натянулась на плечах, подчёркивая широкую спину и сильные руки. Щетина, ещё утром казавшаяся расслабленной деталью образа, теперь придавала ему суровый вид. — Я приехал к тебе, потому что хотел побыть с тобой, — голос Макса стал низким, с металлическими нотками. — Если я тебе так мешаю, может, мне просто уехать? — Oh là là, классика! — Шарль всплеснул руками. Льняная рубашка распахнулась на груди, обнажая ключицы и тонкую золотую цепочку, поблёскивавшую в свете вечернего солнца. Его волосы, которые он нервно взъерошил, торчали в разные стороны, делая его похожим на рассерженного воробья. — Стоит сказать тебе правду, и ты сразу собираешь чемоданы! Как удобно! — Я не собираю чемоданы, я просто… — Что? Предлагаешь мне успокоиться? — Шарль сделал шаг вперёд, вставая вплотную. Теперь он смотрел снизу вверх, но в его взгляде не было ни капли страха. — Потому что «девочки такие эмоциональные»? Скажи это, Макс. Скажи. — Я не собирался этого говорить! — рявкнул Макс, и его голос эхом разнёсся по гостиной с высокими потолками. Шарль вздрогнул, но не отступил. Наоборот, в его глазах загорелся азарт, который Макс видел только в боевых моментах на трассе — когда Леклер решал, что будет атаковать до конца, даже если шины сотрутся в ноль. — Тогда что ты собираешься делать? — тихо, почти шёпотом спросил Шарль, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в крике. — Я собираюсь… — Макс запнулся, понимая, что любое слово сейчас станет боеприпасом. Шарль не дождался ответа. Он резко развернулся и отошёл к окну, запустив пальцы в волосы, взлохматив их ещё сильнее. Рубашка съехала с плеча, открывая загорелую кожу. Он выглядел одновременно уязвимым и опасным — как натянутая тетива. — Tu es vraiment impossible, — бросил он через плечо. — Я невозможен? — Макс двинулся за ним, и в его голосе прорезался холодный сарказм. — Это я невозможен? Ты ведёшь себя как ребёнок, который не получил игрушку! Шарль медленно повернулся. Их взгляды встретились. В комнате повисла та самая тишина, которая бывает перед штормом — тяжёлая, давящая, когда каждый ждёт, кто сделает первый шаг. Шарль сделал. Его рука метнулась к журнальному столику, пальцы сомкнулись на корешке толстой книги по искусству — тяжёлого фолианта в твёрдой обложке, который лежал на самом краю. — Шарль, не смей, — предостерегающе начал Макс, делая шаг вперёд. Книга просвистела в воздухе и с глухим стуком врезалась в диванную подушку в метре от Макса. — Ты рехнулся?! — Макс выставил руки перед собой, не веря своим глазам. — Tais-toi! — крикнул Шарль, и его глаза горели. Вся расслабленность, вся домашняя нежность испарились. Сейчас перед Максом стоял пилот, привыкший бороться за каждую позицию, и его оружием были предметы интерьера. Так началась «война». Макс сначала попытался усмехнуться, когда пульт от телевизора пролетел мимо его уха и разбился о стену, рассыпав батарейки. — Шарль, прекрати, это просто глупо! — крикнул он, уворачиваясь от подушки. — Глупо? Я покажу тебе глупо! — Шарль схватил со столика керамическую кружку — ту самую, с которой Макс любил пить кофе по утрам. — Не смей! Это моя любимая! — Макс рванулся вперёд, но кружка уже летела в его сторону. Он успел пригнуться, и она разбилась вдребезги о дверной косяк, ведущий в коридор. — Была твоей любимой! — выкрикнул Шарль, тяжело дыша. Макс отступил в коридор, пытаясь переждать град. Льняная рубашка Шарля развевалась при каждом резком движении, обнажая живот и тёмную дорожку волос ниже пупка. На лбу монегаска выступила испарина, тёмные кудри прилипли к вискам. Он выглядел безумно красивым в своей ярости — раскрасневшийся, с горящими глазами, с дрожащими от напряжения пальцами. — Ты похож на разъярённую фурию! — крикнул Макс из-за угла, не удержавшись от комментария. — А ты похож на труса, который прячется! — парировал Шарль, и в голосе его послышались слёзы — не от слабости, от бессильной злобы. Он стоял посреди гостиной, растрёпанный, с расстегнутой почти до конца рубашкой, босой, тяжело дыша. Его рука сжимала настольную лампу — провод волочился по полу, как хвост побеждённого дракона. В груди клокотала ярость, смешанная с обидой, и он сжимал основание лампы так сильно, что костяшки пальцев побелели. Макс не выходил. Из коридора доносилось только его тяжёлое дыхание. Шарль смотрел на пустой проём, на то место, где только что стоял Макс, и чувствовал, как гнев начинает остывать, оставляя после себя пустоту и глухое, ноющее чувство вины. Он посмотрел на лампу в своей руке — дорогую, дизайнерскую, которую выбирал целый месяц. Что он делает? Он же не такой. Он не тот человек, который кидается предметами. Он пилот, который должен сохранять холодную голову в любой ситуации. Но Макс… Макс умел доводить его до такого состояния, когда разум отключался и оставались только эмоции. Шарль медленно опустил лампу на пол, отшвырнув её ногой в сторону. Лампа глухо стукнулась о ножку дивана и замерла. — Laisse-moi tranquille, — бросил он в сторону коридора, и в его голосе слышалась такая усталость, что слова повисли в воздухе тяжёлыми каплями. Он развернулся и направился в спальню, не глядя на коридор, не желая видеть Макса. Каждый шаг давался с трудом — ноги были ватными, в груди саднило, и где-то под рёбрами засела тупая боль, которая бывает только после самых тяжёлых ссор. Шарль прошёл мимо стеллажа с книгами во второй нише, толкнул дверь спальни и вошёл внутрь. Здесь было тихо. Лунный свет уже начинал пробиваться сквозь панорамные окна, заливая комнату серебристым сиянием. Шарль прислонился спиной к стене рядом с дверью, закрыл глаза и попытался выровнять дыхание. В груди всё ещё клокотало. Обида. Злость. И где-то глубоко — стыд. Он перегнул. Книга, кружка, пульт… Он вёл себя как ребёнок. Но и Макс… Макс мог бы просто извиниться. Сказать, что он неправ. Обнять. Вместо этого он спрятался в коридоре и кричал про «разъярённую фурию». Фурия, — мысленно повторил Шарль, и в уголке его губ дрогнула горькая усмешка. — Он ещё не видел настоящей фурии. Он открыл глаза и оглядел спальню. Взгляд упал на картину — ту самую, с видом на гавань, которая всегда висела в гостиной. Шарль любил эту картину. Он купил её на благотворительном аукционе после первой победы в Монако, и она была для него чем-то вроде талисмана. А Макс однажды назвал её «миленькой». Таким тоном, будто говорил о носочках пожилой тёти. В голову пришла идея. Безумная, опасная, абсолютно неадекватная. Но в груди всё ещё горела обида, и Шарль не стал её гасить. — Tu veux du spectacle? — прошептал он себе под нос, снимая картину со стены. — Tu l'auras. Он действовал быстро, пока адреналин не схлынул. Аккуратно, стараясь не стучать, он вынес картину из спальни в коридор. Из гостиной, куда он вышел на секунду, чтобы оценить обстановку, донёсся голос Макса: — Шарль! Ты там лампу не забудь! Я ещё не все твои метательные снаряды пережил! Шарль замер, прислушиваясь. В голосе Макса слышалась наигранная бравада, но Шарль знал его слишком хорошо — так Макс говорил, когда пытался скрыть, что ему больно или страшно. Или когда он не знал, как подойти и помириться. — Не дождёшься! — крикнул Шарль в ответ, проходя обратно в спальню с картиной в руках. Он оглядел стену спальни. Крючок, на котором он вешал пиджак, был слишком низко — картина упала бы не так эффектно. Шарль нахмурился, прикидывая траекторию, и заметил небольшой гвоздь, оставшийся от старой фоторамки. Он вбил его глубже кулаком, чтобы тот держал вес, и повесил картину. Потом отошёл к двери, прищурился, оценивая. Идеально. Когда дверь открывается, человек делает шаг вперёд, и картина оказывается прямо над ним. Нужно только, чтобы она упала в нужный момент. Шарль аккуратно поддел крепление, оставив картину висящей буквально на честном слове — достаточно было малейшего сквозняка или вибрации, чтобы она рухнула. — Идеально, — повторил он уже вслух и вышел в коридор. Из гостиной снова донёсся голос Макса. На этот раз он был ближе — похоже, голландец начал выходить из укрытия. — Шарль! Ты там живой? Или мне вызвать сапёров? — Сам ты сапёр! — крикнул Шарль, проходя мимо стеллажа с книгами. И тут его взгляд упал на полку. В голову пришла ещё одна идея. Шарль остановился, прислушиваясь к шагам Макса в коридоре. Голландец явно направлялся к кухне — видимо, хотел перевести дух. Шарль быстро ослабил крепления на одном из кронштейнов — насколько это было возможно сделать руками, без инструментов. Достаточно, чтобы при малейшем сотрясении полка рухнула. — Шарль! — крикнул Макс из коридора. — Я серьёзно! Если ты сейчас выйдешь с лампой, я… — Что ты сделаешь? — прошептал Шарль, отступая в спальню и прячась за дверью. Сердце колотилось где-то в горле. Он прижался спиной к стене, замирая, и прислушался. Шаги Макса приближались. Шарль слышал, как он прошёл мимо первой ниши, потом второй. И вдруг — глухой удар, звон падающих книг, сдавленное ругательство на голландском. — Ай, чёрт! Шарль зажмурился, закусив губу. Он не хотел серьёзно навредить Максу. Просто… сделать больно. Так же больно, как тому было плевать на его чувства, на его усталость, на его порядок. Он выглянул из-за двери. Макс стоял в коридоре, потирая плечо, вокруг него были разбросаны книги и статуэтки. На белой футболке расплывалось кровавое пятно. Шарль вышел из спальни, облокотился о косяк и принял максимально невинный вид, скрестив руки на груди. Под тёмно-синей футболкой, которую он успел надеть вместо рубашки, сердце билось так сильно, что Шарль боялся — Макс услышит. — Ты это видел? — спросил Макс, кивая на обломки. Шарль заставил себя сохранить невозмутимость, хотя внутри всё сжалось от вида крови. — Старая полка, — пожал он плечом, голос прозвучал ровно, хотя во рту пересохло. — Слабые крепления. Макс прищурился, и Шарль почувствовал, как по спине пробежал холодок. Но Макс ничего не сказал. Он молча отряхнул футболку, посмотрел на кровавое пятно на белой ткани и направился в спальню. — Нет, — прошептал Шарль одними губами, но останавливать не стал. Он пошёл следом, медленно, давая Максу время войти. Дверь спальни открылась. Шарль видел, как Макс шагнул внутрь, как его силуэт замер на секунду, а потом мир взорвался звоном. Картина рухнула точно по задуманному сценарию. Шарль замер в коридоре, глядя на осколки, на картину, которую он действительно любил, на Макса, стоящего посреди этого хаоса. Адреналин схлынул, оставляя после себя пустоту и глухое чувство вины. Он сделал глубокий вдох, одёрнул футболку и шагнул вперёд. Встал за спиной Макса, заглядывая в спальню через его плечо. — О. И эта упала, — произнёс он, и в его голосе прозвучала фальшивая нотка удивления, которую он сам же и ненавидел. Макс медленно повернулся. Теперь они стояли лицом к лицу. Шарль смотрел на него снизу вверх, и в его глазах всё ещё тлела искра раздражения, но сквозь неё уже проглядывало что-то виноватое, упрямое и… чуть испуганное. Он не ожидал, что Макс вот так резко обернётся. Тёмно-синяя футболка обтягивала его плечи, подчёркивая, как сильно он напряжён. На шее всё так же поблёскивала цепочка. Волосы окончательно превратились в художественный беспорядок, а на щеке краснела полоса — то ли от пальцев, то ли от того, что он тёр лицо, сдерживая слёзы. На Максе белая футболка была испачкана кровью и пылью, джоггеры в гипсовой крошке, а из предплечья всё ещё сочилась кровь, капая на паркет. Он смотрел на Шарля, и в его взгляде читалось что-то странное — смесь злости, боли и… изумления. Между ними стояла тишина. Не та тяжёлая, что перед бурей, а та, что наступает после — когда слышно только собственное сердцебиение и звон в ушах. Макс глубоко вздохнул, чувствуя, как в груди что-то отпускает. Усталость, боль, злость — всё смешалось, но сквозь этот коктейль пробивалось что-то ещё. Тёплое. Почти смешное. — Любимый, — голос Макса был хриплым, но спокойным. Шарль отвёл взгляд в сторону, рассматривая вензеля на дверном косяке. Пальцы его правой руки нервно теребили край футболки, оголяя полоску загорелого живота. — Ммм? — Ты обиделся? Шарль медленно перевёл взгляд обратно, приподняв одну бровь. Его лицо было маской невозмутимости, но в уголках губ уже начинала играть предательская дрожь. — Нет… с чего ты взял? Макс наконец позволил себе усмехнуться. Он поднял руку и провёл ладонью по лицу, стирая пот и стеклянную пыль, ощущая, как щетина царапает кожу. Потом сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, отчего Шарль инстинктивно напрягся, ожидая подвоха, но не отступил. Макс опёрся плечом о дверной косяк, оказавшись вплотную, и заглянул прямо в глаза напротив. — Знаешь… я ещё мог в это поверить, когда на меня «случайно» упала полка. Шарль замер, его дыхание перехватило. Пальцы, теребившие футболку, замерли. — Но когда на меня упала картина, которая висела в другой комнате, — Макс наклонил голову, вглядываясь в самую глубину виноватых зелёных глаз, — я начал что-то подозревать. Секунду они смотрели друг на друга. Напряжение повисло в воздухе, но теперь это было не взрывоопасное напряжение гнева, а электрическое напряжение близости. Плечи Шарля дрогнули. Сначала он попытался сохранить серьёзное лицо, сжал губы в тонкую линию, но глаза уже предательски заблестели. Лицо сморщилось, и через мгновение Шарль уткнулся лбом в плечо Макса, содрогаясь от беззвучного смеха, в котором угадывались нотки истерики и огромного облегчения. — Ты псих, — выдохнул Макс ему в макушку, обнимая одной рукой за талию и притягивая ближе, не обращая внимания на боль в плече и царапину, которая снова начала кровоточить. — Серьёзно, Шарль. Ты перетащил картину, чтобы кинуть её в меня? — Это была не картина, — донеслось приглушённое в плечо. Голос Шарля дрожал от смеси смеха и остаточного напряжения. — Это было искусство. И ты был невыносим. — Искусство теперь у нас на полу, — хмыкнул Макс, целуя его в висок. Волосы пахли солнцем и чем-то сладким — шампунем, который Шарль привозил из Парижа. — Потому что ты не умеешь извиняться нормально, — буркнул Шарль, поднимая голову. Его глаза покраснели, под ними залегли тёмные круги, но в них уже плясали чертики. — Ты просто стоишь и смотришь на меня своими коровьими глазами, а нужно было просто сказать, что ты дурак. — Я дурак, — немедленно согласился Макс, и Шарль тут же ткнул его кулаком в грудь, но беззлобно, скорее для проформы. Они постояли так ещё минуту, в окружении осколков, разбросанных книг, разбитой кружки и разрушенного вечера. Макс чувствовал, как Шарль постепенно расслабляется в его руках, переставая дрожать от напряжения. Тёплое тело прижималось всё теснее, пальцы вцепились в испачканную кровью футболку, не желая отпускать. — Давай я уберу стекло, — тихо сказал Макс, поглаживая Шарля по спине.— Давай я помогу, — ответил Шарль, но не двигался с места, продолжая утыкаться носом в ключицу Макса. Потом он всё же отстранился. Проходя мимо в спальню, он носком босой ноги аккуратно отодвинул самый большой осколок рамы, чтобы не наступить. Затем обернулся, поправил сползшую с плеча тёмно-синюю футболку и посмотрел на Макса с видом, который можно было описать только как «виновато-гордый». — Мир? — спросил он, и в его голосе слышалась надежда. — Мир, — кивнул Макс. — Но с одним условием. — С каким? — Ты садишься за пианино и играешь то, что я скажу. Шарль приподнял бровь, оценивая степень риска. В его взгляде мелькнуло что-то опасное. — D'accord, mon amour. И что же я должен сыграть? Макс задумался. Нужно было выбрать что-то такое, что заставит Шарля выйти из зоны комфорта. Что-то максимально несочетаемое с его образом серьёзного пианиста. Что-то… — «All I Want for Christmas Is You», — сказал Макс с торжествующей улыбкой. — Сейчас апрель. Идеальный момент для рождественской песни. Шарль приподнял бровь. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнуло что-то — опасное, предвкушающее. — Рождественскую песню, — повторил он. — В апреле. — Абсолютно. Шарль медленно кивнул, развернулся и направился к пианино. Его походка была неторопливой, почти ленивой, но Макс знал эту походку — так Шарль двигался, когда был абсолютно уверен в своей победе. Он сел за Steinway, выпрямил спину, поправил сползающую с плеча футболку. Пальцы легли на клавиши. Макс приготовился. Шарль закрыл глаза, сделал глубокий вдох — и начал играть. Первые ноты были мягкими, почти нежными — красивое вступление, достойное рождественской баллады. Макс расслабился, предвкушая знакомую мелодию Мэрайи Кэри в романтической обработке. А потом левая рука Шарля взяла глубокий бас, правая начала выплетать мелодию, и Макс понял, что это не «All I Want for Christmas». Это было нечто иное. Что-то, что он знал слишком хорошо. Что-то, что преследовало его на каждом Гран-при, на каждом подиуме, на каждом этапе, где победа доставалась ему. Super Max, Max, Max, Super Max, Max, Max… — Нет, — выдохнул Макс. Шарль не оборачивался. Он играл эту песню — гимн, который распевали трибуны, когда Макс поднимался на верхнюю ступень подиума. Играл с абсолютно серьёзным лицом, как будто это был финал Второго концерта Рахманинова. Его пальцы порхали по клавишам, переходя от припева к куплету и обратно, и в его исполнении эта песня звучала как торжественная ода победителю. Super Max, Max, Max, Super Max, Max, Max… — Шарль! — голос Макса прозвучал жалобно. — Ты обещал сыграть рождественскую песню! — Я передумал, — не оборачиваясь, ответил Шарль. Его пальцы взяли сложный аккорд, и мелодия вдруг зазвучала в миноре, приобретя трагическое, почти эпическое звучание. — Эта песня больше подходит к случаю. — Какому случаю?! — К случаю, когда четырёхкратный чемпион мира стоит в моей гостиной, весь в пыли и крови, и требует, чтобы его парень развлекал его музыкой, — Шарль перешёл к вариации, и «Super Max» вдруг зазвучал как марш — победный, торжественный, с таким нажимом, что струны рояля, казалось, вот-вот лопнут. — Это твой гимн, Макс. Твой. Я должен был его исполнить. — Это не гимн! Это… — Это то, что поют сто тысяч человек, когда ты побеждаешь, — перебил Шарль, и в его голосе зазвучали нотки истинного торжества. — Это музыка твоих побед, mon champion. И ты хочешь, чтобы я сыграл Мэрайю Кэри вместо этого? Он сыграл особенно сложный пассаж, демонстрируя, что даже такая простая, ритмичная мелодия может быть украшена виртуозными оборотами. Макс стоял посреди гостиной, чувствуя, как краска заливает не только лицо, но и шею. — Прекрати! — потребовал он, но в голосе не было силы. — Я не могу, — Шарль продолжал играть, и теперь он добавил в исполнение драматизма — наклонялся к клавишам, откидывался назад, вкладывая в каждую ноту всю свою страсть. — Это слишком вдохновляет. Я чувствую себя на подиуме. Я чувствую себя тобой. Super Max, Max, Max, Super Max, Max, Max… — Ты издеваешься надо мной! — Макс рухнул на диван, закрывая лицо руками. — Я тебя славлю, — поправил Шарль. — Есть разница. Он перешёл к финальному аккорду. Сделал его мощным, торжественным, с педалью, с таким нажимом, что последняя нота замерла в воздухе и не хотела затухать. Шарль замер, пальцы застыли на клавишах. Тишина. Макс убрал руки от лица. Он пытался смотреть строго, но не мог — из глаз текли слёзы (от смеха, он поклялся бы, что от смеха), губы дрожали, и всё его тело сотрясалось от беззвучного хохота. — Ну? — Шарль повернулся на стуле. Его лицо было абсолютно серьёзным, но глаза сияли таким торжеством, что у Макса перехватило дыхание. — Достаточно виртуозно для четырёхкратного чемпиона мира? — Я… я ненавижу эту песню, — выдавил Макс. — Врёшь. — Я ненавижу, что ты это сделал. — Тоже врёшь. — Я ненавижу, что это было… — Макс запнулся, пытаясь подобрать слово. — Что это было лучшее исполнение этой песни, которое я слышал. Шарль поднялся из-за рояля и неторопливо направился к дивану. В его походке была та самая уверенность, которая появлялась у него только после идеально проведённого круга — или после того, как он идеально исполнял свою партию в их вечных играх. Он остановился перед Максом, заглядывая ему в глаза. — Ты знаешь, что это значит? — спросил он тихо. — Что я иду варить кофе и убирать тот бардак, который ты устроил? — Что теперь эта песня будет ассоциироваться у тебя не только с трибунами, — Шарль наклонился, опираясь руками о спинку дивана по обе стороны от Макса, — но и со мной. С этим вечером. С тем, как я сидел за пианино и играл её для тебя. Только для тебя. Макс смотрел на него снизу вверх. Шарль был так близко, что можно было разглядеть каждую веснушку на его лице, каждую прядку тёмных волос, упавшую на лоб. От него пахло морем, потом и чем-то сладким — тем самым гелем для душа, который он привозил из Парижа. — Ты просто хочешь, чтобы я думал о тебе даже когда сто тысяч человек поют мою песню, — выдохнул Макс. — А ты не хочешь? — Шарль чуть склонил голову, и в его глазах заплясали чертики. Макс молчал несколько секунд, а потом резко дёрнул Шарля за футболку, заставляя рухнуть на диван рядом с собой. — Хочу, — признал он, когда Шарль, смеясь, приземлился ему на грудь. — Чёрт возьми, хочу. — Что? — Шарль приподнялся на локтях, глядя на него сверху вниз. — Ты сделаешь вид, что не знаешь меня? — Я сделаю вид, что эта песня вообще не про меня, — серьёзно сказал Макс. — Я скажу, что они поют про какого-то другого Макса. — Какого другого Макса? В Формуле-1 только один Макс, — Шарль наклонился и поцеловал его — быстро, крадучись. — Мой Макс. Макс почувствовал, как сердце пропустило удар. — Твой, — эхом отозвался он, и в этом слове было больше, чем в любых долгих признаниях. Они лежали на диване, переплетясь, как два кота после драки. Шарль уткнулся носом в шею Макса, и его дыхание было тёплым, ровным, успокаивающим. Макс перебирал его волосы, чувствуя, как напряжение окончательно уходит из тела. — Шарль? — тихо позвал он через минуту. — Ммм? — Ты правда каждый раз, когда я выигрываю, садишься за пианино и играешь это? Шарль поднял голову, и в его взгляде не было привычной насмешки — только тепло и что-то ещё, более глубокое. — Не каждый раз, — признался он. — Иногда я просто слушаю запись. С трибун. Кто-то всегда присылает. — И что ты чувствуешь? — голос Макса был тихим, почти робким. Шарль смотрел на него несколько секунд, потом улыбнулся — той самой улыбкой, которая появлялась только для Макса, когда никто не видел. — Гордость, — сказал он просто. — Такую огромную гордость, что она не помещается в груди. И тоску, потому что тебя нет рядом. Макс сглотнул. В горле вдруг стало тесно. — Шарль… — Не надо, — Шарль приложил палец к его губам. — Я не для того это сказал, чтобы ты чувствовал себя виноватым. Я для того это сказал, чтобы ты знал. Каждый раз, когда ты слышишь эту песню на подиуме, знай: я тоже её слышу. И я думаю о тебе. Макс обхватил его лицо ладонями, притягивая к себе, и поцеловал — медленно, глубоко, с такой нежностью, что Шарль тихо вздохнул. — Я тоже думаю о тебе, — прошептал Макс, отстраняясь. — Каждый раз. Когда поднимаюсь на подиум, когда слышу гимн, когда вижу флаги. Я думаю: вот бы он был здесь. — Я всегда там, — Шарль коснулся его груди, прямо над сердцем. — Здесь. Они лежали на диване, переплетясь, и Макс чувствовал, как напряжение окончательно уходит из тела Шарля. Тёплое тело прижималось всё теснее, пальцы вцепились в испачканную кровью футболку, не желая отпускать. — Твоя рука, — напомнил Шарль, касаясь пальцами царапины на предплечье Макса. — Нужно обработать. Макс не ответил. Вместо этого он обхватил лицо Шарля ладонями, чувствуя под пальцами тёплую, чуть шершавую после душа кожу, притянул его к себе. Поцелуй начался медленно. Макс не торопился — он словно заново учил губы Шарля, их вкус, их тепло. Шарль ответил не сразу, замер на секунду, а потом выдохнул в поцелуй и расслабился, позволяя Максу вести. Руки Макса скользнули с лица на шею, пальцы зарылись в тёмные кудри, которые всё ещё были влажными после душа. Шарль тихо вздохнул, когда Макс чуть оттянул волосы, открывая доступ к шее. — Макс… — прошептал Шарль, когда губы Макса сместились к уголку его рта, к скуле, к чувствительной точке за ухом. — Ммм? — Макс не останавливался, его дыхание было горячим на коже Шарля. — Твоя рука… она кровоточит. Макс отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на свою руку. Действительно, царапина от полки открылась снова, оставляя на тёмно-синей футболке Шарля тёмное влажное пятно. — Не важно, — сказал он, снова притягивая Шарля к себе. — Важно, — Шарль упёрся ладонями ему в грудь, останавливая. — Нужно обработать. — Потом. — Макс. — Шарль. Они смотрели друг на друга, и в глазах Шарля была такая смесь беспокойства и желания, что Макс не выдержал — снова поцеловал его, на этот раз более напористо, заставляя открыть рот, углубляя поцелуй до тех пор, пока Шарль не забыл, что хотел сказать. Руки Макса скользнули под футболку Шарля, касаясь горячей кожи, гладких мышц живота, рёбер, поднимаясь выше. Шарль выгнулся навстречу, и этот жест был таким откровенным, таким просящим, что у Макса перехватило дыхание. — В спальню, — выдохнул он в губы Шарля. — Здесь диван, — возразил Шарль, но его руки уже тянули футболку Макса вверх, оголяя широкие плечи, грудь, живот. — В спальне кровать больше. — Ты хочешь сказать, что на диване мало места? — Я хочу сказать, что я не собираюсь делать это быстро. Шарль замер, его глаза потемнели. В них не осталось и следа недавней злости — только желание, чистое, горячее, почти болезненное. — Тогда идём, — сказал он, поднимаясь. Макс потянул его за руку, и они вместе двинулись по коридору, оставляя за спиной разгромленную гостиную, осколки картины, разбросанные книги и белое пианино, которое теперь молчало. В спальне было темно — солнце уже село, и комната тонула в сумерках. Макс не стал включать свет. Ему хватило лунного света, пробивающегося сквозь панорамные окна, чтобы видеть, как Шарль стоит у кровати, сжимая край футболки в руках. — Ты так смотришь, — тихо сказал Шарль, — будто я что-то особенное. — Ты и есть что-то особенное, — Макс шагнул к нему, касаясь пальцами подола футболки. — Можно? — Всегда. Макс медленно, почти благоговейно стянул с Шарля футболку, открывая взгляду его тело — загорелое, поджарое, с чёткими линиями мышц, с тонкой золотой цепочкой на шее, поблёскивающей в лунном свете. На груди, чуть ниже левой ключицы, виднелся старый шрам — наследие одной из аварий, которое Шарль стеснялся, а Макс целовал каждый раз, когда они оказывались в постели. — Иди сюда, — прошептал Макс, притягивая Шарля к себе. Они упали на кровать вместе — Макс на спину, Шарль сверху, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от его головы. В таком ракурсе лунный свет падал на лицо Шарля, делая его почти нереальным — тёмные кудри рассыпались по плечам, губы припухли после поцелуев, глаза блестели. — Я люблю тебя, — сказал Макс, и это вырвалось раньше, чем он успел подумать. Шарль замер. На его лице отразилось удивление — они редко говорили эти слова, предпочитая показывать чувства иначе. Слишком громкие, слишком публичные, они научились беречь свои признания для тишины. — И я тебя, — ответил Шарль, наклоняясь, и его голос был таким хриплым, что у Макса внутри всё сжалось. — Ты же знаешь. — Знаю. Но приятно слышать. Шарль усмехнулся, но в усмешке этой не было насмешки — только нежность. Он поцеловал Макса — медленно, тягуче, его губы скользнули по губам Макса, по подбородку, по челюсти, спускаясь к шее. Макс запрокинул голову, подставляясь, и зарылся пальцами в тёмные кудри Шарля, сжимая их, не давая отстраниться. Губы Шарля нашли пульсирующую точку на шее Макса — там, где кожа была тоньше всего, где билась сонная артерия. Он прикусил кожу, не сильно, но достаточно, чтобы Макс выгнулся и сжал его волосы сильнее. — Шарль… —Ммм? Шарль не останавливался. Его губы двигались ниже — по ключицам, по грудине, оставляя влажные дорожки на коже. Макс чувствовал, как его собственная футболка мешает, как ткань натягивается на плечах, и он рывком стянул её через голову, отбрасывая куда-то в темноту. Теперь они оба были полураздеты. Кожа к коже. Грудь Макса прижалась к груди Шарля, и он почувствовал, как соски Шарля — твёрдые, чувствительные — трутся о его грудные мышцы. Шарль выдохнул — громко, с придыханием — и его бёдра дернулись вперёд, прижимаясь к паху Макса. Макс перевернул их одним движением, оказавшись сверху. Шарль охнул, когда его лопатки коснулись прохладных простыней, и Макс навис над ним, рассматривая то, что открылось его взгляду. Шарль был прекрасен в лунном свете. Его тело было мускулистым, но не массивным — поджарым, гибким, как у гимнаста. Широкая грудная клетка сужалась к талии, мышцы живота были чётко очерчены, и Макс знал, что это результат бесконечных тренировок, работы над кором, той самой физической формы, которая позволяла Шарлю выдерживать перегрузки в 5G. Кожа на груди и животе была смуглой, загорелой, но там, где ткань боксеров закрывала бёдра, она была светлее, почти белой, и этот контраст завораживал. Цепочка на шее Шарля сползла на плечо, и Макс провёл пальцами по её звеньям, а потом по ключицам — твёрдым, выступающим, обтянутым тонкой кожей. Шарль вздрогнул, когда ногти Макса царапнули кожу, и его дыхание стало прерывистым. — Твоя рука, — напомнил Шарль, кивая на царапину на предплечье Макса, которая снова открылась и сочилась кровью. — К чёрту руку, — Макс наклонился и поцеловал шрам на груди Шарля — тонкую белую линию чуть ниже левой ключицы, которую он целовал каждый раз, когда они оказывались в постели. — Макс. — Потом обработаешь. А сейчас… Макс медленно, мучительно медленно, начал целовать его тело. Он начал с шеи — провёл губами от основания, где пульс бился быстрее всего, вверх к мочке уха, прикусывая её, заставляя Шарля выдохнуть его имя. Потом спустился к плечу — широкому, сильному, с чётким рельефом дельтовидной мышцы. Кожа здесь была грубее, чем на шее, покрыта микроскопическими шрамами от тренировок, и Макс провёл по ним языком, чувствуя солоноватый вкус пота. — Сейчас, — Макс наклонился и поцеловал шрам на груди, — я хочу, — ещё один поцелуй, ниже, — чтобы ты, — и ещё, — забыл, — и ещё, — как тебя зовут. — Это угроза? — голос Шарля дрогнул. — Обещание. Дальше — ключицы. Макс целовал их по очереди, сначала левую, потом правую, задерживаясь на ямочке у основания шеи, где пахло духами Шарля — дорогими, с нотками бергамота и морской соли. Потом грудь. — Ты издеваешься, — прошептал Шарль, когда Макс задержался на его талии, обводя языком линию резинки боксеров. — Нет, — Макс поднял голову, и в его глазах горел тот самый огонь, который Шарль видел на трассе, когда Макс шёл на обгон. — Я выполняю обещание. — Я уже забыл, как меня зовут. — Недостаточно. — Макс… — Шарль, — эхом отозвался голландец, поднимаясь обратно, нависая над ним, вжимая в матрас. — Мой Шарль. Он начал с левого соска. Обвёл его языком по кругу, чувствуя, как Шарль выгибается, как его пальцы вцепляются в простыни. Макс задержался на вершине — на маленьком твёрдом бугорке, — прикусил его, не сильно, но достаточно, чтобы Шарль всхлипнул. — Макс… пожалуйста… — Пожалуйста, что? — Макс переключился на правый сосок, и его язык делал те же движения — медленные, круговые, с лёгким нажимом. — Не останавливайся. — Не собирался. Макс спустился ниже. Его губы скользили по рёбрам Шарля — каждое ребро, каждый межрёберный промежуток был изучен языком, облизан, поцелован. Шарль извивался под ним, его дыхание было рваным, и он сжимал простыни так сильно, что костяшки пальцев побелели. Когда Макс дошёл до живота, он задержался. Мышцы пресса Шарля были твёрдыми, как камень, и Макс провёл языком по каждой линии — от солнечного сплетения вниз, по вертикальной полосе, разделяющей кубики пресса. Шарль вздрагивал при каждом прикосновении, и его бёдра поднимались от кровати, ища трения, которого Макс не давал. — Ты издеваешься, — прошептал Шарль, и его голос был высоким, почти жалобным. — Нет, — Макс поднял голову, и в его глазах горел тот самый огонь, который Шарль видел на трассе, когда Макс шёл на обгон. — Я выполняю обещание. — Какое? — Забыть, как тебя зовут. Макс опустился ещё ниже. Его губы коснулись линии резинки боксеров Шарля — там, где тёмная дорожка волос от пупка уходила под ткань. Он поцеловал эту линию, провёл по ней языком, чувствуя, как Шарль дрожит, как его пальцы впиваются в плечи Макса. — Сними их, — выдохнул Шарль. — Пожалуйста. Макс не заставил себя просить дважды. Он потянул боксеры вниз — медленно, позволяя ткани скользить по бёдрам, по ягодицам, по длинным сильным ногам. Шарль помог ему, приподнимая бёдра, и когда боксеры упали на пол, Макс замер, рассматривая то, что открылось его взгляду. В лунном свете тело Шарля было произведением искусства. Его бёдра были узкими, с чёткими линиями мышц, ведущих к паху. Его член стоял вертикально, напряжённый, с блестящей головкой, уже влажной от возбуждения. Яички были поджаты к телу, кожа на мошонке была гладкой, с лёгкой испариной. Бёдра были сильными, с рельефными квадрицепсами, с тёмными волосами, покрывающими кожу. Колени — узловатые, с выступающими костями. Икры — длинные, сухие, с чёткими линиями мышц. Макс провёл руками по внутренней стороне бёдер Шарля — кожа здесь была нежной, чувствительной, и Шарль вздрагивал, когда пальцы Макса скользили всё выше, почти касаясь паха, но каждый раз отступая. — Макс… — Шарль был на грани. Его член дёрнулся, из уретры выступила прозрачная капля смазки, стекла по стволу вниз. — Я здесь, — прошептал Макс, наконец обхватывая член Шарля рукой. Шарль выгнулся, его голова откинулась назад, и из груди вырвался протяжный стон. Макс провёл большим пальцем по головке, собирая влагу, растирая её по всей длине. Его рука двигалась медленно — от основания к головке, сжимая ствол, задерживаясь на венчике, обводя его подушечкой пальца. — Хватит, — выдохнул Шарль, и его голос был почти неразборчив. — Хватит дразнить. — Что ты хочешь? — Макс наклонился и поцеловал внутреннюю сторону бедра Шарля, прямо над коленом. — Тебя. — Конкретнее. Шарль приподнялся на локтях, и в его глазах, в лунном свете, горело такое чистое, такое откровенное желание, что у Макса перехватило дыхание. — Я хочу, чтобы ты вошёл в меня. Сейчас. Макс не заставил себя ждать. Он потянулся к тумбочке, достал смазку и презерватив — движения были быстрыми, но не суетливыми. Шарль смотрел на него, и его взгляд был таким же жадным, как у Макса. — Откройся, — сказал Макс, и Шарль послушно развёл бёдра шире, приподнимая колени, подтягивая их к груди. Макс выдавил смазку на пальцы — прохладный гель стёк по коже — и опустил руку между ягодиц Шарля. Его пальцы коснулись ануса — сжатого, напряжённого, — и он обвёл его круговым движением, не торопясь, давая Шарлю привыкнуть. — Расслабься, — прошептал Макс. — Я пытаюсь. Макс наклонился и поцеловал внутреннюю сторону бедра Шарля, а потом медленно, очень медленно, ввёл один палец. Шарль выдохнул, его мышцы напряглись на секунду, а потом расслабились, впуская палец. Макс чувствовал жар внутри — плотный, влажный, — и его собственный член дёрнулся в джоггерах, требуя освобождения. — Ещё, — прошептал Шарль. Макс добавил второй палец. Шарль закусил губу, его брови сошлись, но он не отстранился — наоборот, подал бёдра навстречу, впуская глубже. Макс двигал пальцами медленно, раздвигая их, растягивая, искал ту точку внутри, которая заставила бы Шарля забыть, как его зовут. Он нашёл её — небольшую шероховатость на передней стенке — и нажал. Шарль вскрикнул, его тело выгнулось, и он замер, дрожа, с открытым ртом, с расширенными зрачками. — Там, — прошептал он. — Ещё. Макс массировал простату круговыми движениями, и каждое прикосновение заставляло Шарля вздрагивать, выгибаться, сжимать пальцы на простынях. Его член был твёрдым, почти багровым, из головки стекала прозрачная жидкость, оставляя влажное пятно на животе. — Достаточно, — выдохнул Шарль, когда Макс добавил третий палец. — Я готов. Пожалуйста. Макс убрал руку. Шарль всхлипнул от пустоты, но Макс не дал ему времени на жалобы — он быстро стянул джоггеры и боксеры, освобождая свой член, который был твёрдым, напряжённым, с головкой, уже влажной от возбуждения. Он надел презерватив, выдавил смазку, распределяя её по всей длине. — Смотри на меня, — сказал он, нависая над Шарлем. Шарль поднял глаза. В них было всё — желание, доверие, любовь, та самая песня, которую он только что играл на пианино, и ещё что-то, что не имело названия. Макс приставил головку члена ко входу. Шарль был горячим, влажным, и когда Макс начал входить, он чувствовал, как мышцы Шарля сжимаются, впуская его, как стены смыкаются вокруг головки, ствола, основания. Шарль замер, его рот открылся в беззвучном крике, и он вцепился в плечи Макса, оставляя красные полосы ногтями. — Больно? — прошептал Макс, замирая, когда вошёл наполовину. — Нет, — выдохнул Шарль. — Просто… много. Дай секунду. Макс ждал, чувствуя, как тело Шарля постепенно расслабляется, как мышцы перестают дрожать, как дыхание становится ровнее. Он поцеловал его — в уголок губ, в щеку, в висок, шепча что-то бессвязное, что-то на голландском, что Шарль не понимал, но что действовало лучше любых слов. — Теперь, — сказал Шарль, выдыхая. Макс вошёл до конца одним плавным движением. Шарль выгнулся, его голова откинулась назад, открывая горло, и Макс наклонился, целуя его в кадык, чувствуя, как тот двигается, когда Шарль сглатывает. Внутри Шарля было жарко, тесно, идеально. Макс замер на секунду, чувствуя, как стенки сжимаются вокруг его члена, как пульсирует каждая мышца. Потом он начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок заставлял Шарля выдыхать его имя, сжимать пальцы на его плечах, поднимать бёдра навстречу. Макс чувствовал, как головка его члена скользит по стенкам, как она касается простаты при каждом движении, как Шарль вздрагивает и сжимается вокруг него. — Быстрее, — прошептал Шарль. Макс подчинился. Его движения стали более резкими, более глубокими. Он чувствовал, как ягодицы Шарля сжимаются под его ладонями, как бёдра Шарля обхватывают его талию, как пятки Шарля вжимаются в его поясницу, притягивая ближе. — Макс, — Шарль произнёс его имя как молитву, как ту самую песню, которую он играл на пианино. — Макс, пожалуйста… — Что? — Макс наклонился, и его губы были у самого уха Шарля. — Что ты хочешь? — Я хочу… — Шарль не договорил, потому что Макс вошёл особенно глубоко, и слова застряли в горле. Макс чувствовал, как напряжение растёт внутри него, как мышцы живота сокращаются, как яички поджимаются к телу. Но он не хотел кончать первым. Он хотел видеть, как Шарль теряет контроль, как его лицо искажается от удовольствия, как он выкрикивает его имя, когда оргазм накрывает его. Он опустил руку между их телами и обхватил член Шарля. Шарль вскрикнул. Его тело выгнулось, и он кончил — мощно, с силой, его сперма выплеснулась на живот Макса, на его собственный живот, на грудь. Он сжимался вокруг члена Макса, и это сжатие, эти спазмы были последней каплей. Макс кончил с глухим рыком, уткнувшись лицом в шею Шарля, чувствуя, как его собственное тело сотрясается, как семя наполняет презерватив, как каждая мышца сокращается в последний раз, а потом расслабляется, оставляя его пустым и полным одновременно. Они лежали в тишине, тяжело дыша. Макс чувствовал, как сердце Шарля колотится под его грудью, как их дыхание постепенно выравнивается, как пот остывает на коже. Макс осторожно вышел из Шарля, и тот вздохнул — тихо, с сожалением. Макс снял презерватив, завязал его, отбросил в сторону, потом потянулся к тумбочке, достал влажную салфетку и начал вытирать сперму с живота Шарля, с его груди, со своего. — Макс, твоя рука. — Что с моей рукой? — Она кровоточит. И теперь и простыни тоже. Макс поднял руку, рассматривая царапину. Действительно, кровь сочилась снова, оставляя на белых простынях тёмные пятна. — Ты убил мои простыни, — констатировал Шарль без возмущения. — Я? — Макс усмехнулся. — Это ты уронил на меня полку. — Ты обидел меня. — Я пошутил. — Не смешно. — Согласен, — Макс поцеловал его в макушку. — Не смешно. Они лежали молча, и Шарль первым не выдержал — рассмеялся тихо, уткнувшись Максу в плечо. — Что? — спросил Макс. — Я только что занимался любовью с человеком, который выглядит так, будто только что вышел из драки, и у которого кровоточит рука, потому что я уронил на него полку. И это было лучшее, что было за последние… — он задумался, — за долгое время. — Только из-за драки? — Из-за примирения, — поправил Шарль, поднимая голову. Его глаза блестели в лунном свете, и Макс понял, что никогда не устанет смотреть в них. — Из-за того, что мы всегда находим дорогу обратно друг к другу. Макс не ответил. Вместо этого он потянулся к тумбочке, достал влажную салфетку и начал аккуратно вытирать кровь с руки Шарля, с простыней, с себя. Шарль наблюдал за этим с полуулыбкой, не двигаясь, позволяя заботиться о себе. — Ты как кошка, — сказал Макс, закончив. — Устроил бардак, а разбирать приходится мне. — Я вдохновитель, — парировал Шарль. — Ты исполнитель. Идеальная команда. Макс отбросил салфетку, снова притягивая Шарля к себе. — Идеальная команда, — повторил он, чувствуя, как слова согревают изнутри. — Но в следующий раз, когда захочешь на меня обидеться, просто скажи. Без летающих предметов. — Без летающих предметов, — согласился Шарль, устраиваясь удобнее. — Только пианино. — Только пианино, — эхом отозвался Макс. — И никакого «Super Max» в три часа ночи. — Не обещаю. — Шарль. — Я буду играть тихо, — Шарль зевнул, прижимаясь ближе. — Как колыбельную. Чтобы ты спал. Макс закончил вытирать их обоих, отбросил салфетки, потом стянул испачканные кровью и смазкой простыни, отбросил их в угол, достал из шкафа чистые. Шарль смотрел на него сквозь полуприкрытые веки, и в его взгляде было столько тепла, что у Макса защемило в груди. — Иди сюда, — позвал Шарль, когда Макс закончил с простынями. Макс лёг рядом, и Шарль сразу придвинулся, утыкаясь носом в его шею. Его тело было горячим, расслабленным, тяжёлым. Пальцы Шарля лениво чертили узоры на груди Макса, спускаясь к животу, к тёмной дорожке волос, ведущей к паху. — Ты правда каждый раз, когда я выигрываю, садишься за рояль и играешь это? — тихо спросил Макс, нарушая тишину. Шарль поднял голову, и в лунном свете его глаза блестели. — Не каждый раз, — признался он. — Иногда я просто слушаю запись. С трибун. Кто-то всегда присылает. — И что ты чувствуешь? Шарль смотрел на него несколько секунд, потом улыбнулся — той самой улыбкой, которая появлялась только для Макса, когда никто не видел. — Гордость, — сказал он просто. — Такую огромную гордость, что она не помещается в груди. И тоску, потому что тебя нет рядом. Макс обхватил его лицо ладонями, притягивая к себе, и поцеловал — медленно, нежно, с такой благодарностью, что Шарль тихо вздохнул. — Я тоже думаю о тебе, — прошептал Макс, отстраняясь. — Каждый раз. Когда поднимаюсь на подиум, когда слышу гимн, когда вижу флаги. Я думаю: вот бы он был здесь. — Я всегда там, — Шарль коснулся его груди, прямо над сердцем. — Здесь. Они лежали в тишине, слушая, как за окном шумит море, как где-то вдалеке сигналит машина, как их дыхание сливается в один ритм. — Кофе, — сказал наконец Шарль, нарушая тишину. — Я серьёзно, Макс. Я умираю. — Сейчас, — Макс чмокнул его в макушку. — Только скажи, что ты больше никогда не будешь кидать в меня предметами. — Не буду, — пообещал Шарль, не открывая глаз. — Буду играть на пианино. Это эффективнее. — Для чего? — Для того, чтобы напомнить тебе, кто ты есть. Четырёхкратный чемпион мира, который боится, когда его парень играет на рояле. — Я не боюсь! — Ты покраснел, — Шарль открыл один глаз, и в нём плясали чертики. — Ты всегда краснеешь, когда я играю эту песню. — Я не… — Краснеешь, — повторил Шарль с удовлетворением. — И это мило. Макс вздохнул, выбираясь из объятий, и направился на кухню. На пороге спальни он обернулся. Шарль лежал на кровати, раскинув руки, простыня сползла до талии, открывая загорелую грудь с поцелованным шрамом, цепочку, блеснувшую в лунном свете, и влажные пятна на коже, которые Макс не до конца вытер. Его волосы разметались по подушке, глаза были закрыты, и на губах застыла лёгкая улыбка. Он выглядел расслабленным, счастливым и таким красивым, что у Макса перехватило дыхание. — Шарль? — Ммм? — В следующий раз, когда захочешь на меня обидеться, просто садись за пианино и играй. Что угодно. Даже это. Шарль открыл глаза, посмотрел на него с улыбкой. — Даже «Super Max»? — Даже это, — Макс улыбнулся в ответ. — Но только если ты споёшь. — Я не пою, — возмутился Шарль. — Тогда никакого пианино. Шарль сел на кровати, поправил сползшую простыню и посмотрел на Макса с вызовом. — Торгуешься с музыкантом? — Торгуюсь со своим парнем. Они смотрели друг на друга несколько секунд, а потом Шарль рассмеялся — громко, запрокидывая голову, и Макс подумал, что этот смех стоит всех песен на свете. — Договорились, — сказал Шарль, отсмеявшись. — Но только когда выиграешь пятый титул. — Это будет скоро, — Макс усмехнулся. — Самонадеянно. — Уверенно. Шарль покачал головой, но улыбка не сходила с его лица. — Иди уже варить кофе, чемпион. А я пока придумаю аранжировку для следующего раза. Макс улыбнулся и скрылся на кухне, оставив Шарля в спальне, под лунным светом, на сбитых простынях, с телом, которое всё ещё помнило каждое прикосновение, и с песней, которая отныне будет звучать для них двоих совсем иначе. А белое пианино в гостиной молчало, храня в своих струнах мелодию, которую они теперь делили на двоих — ту самую, что пели сто тысяч трибун, и ту, что пели только их сердца в тишине ночного Монако.