Лунные воины в мире магии

Прошло две недели после великой победы над Галаксией и Хаосом. Наконец-то Сейлор воины одержали окончательную победу. Сейлор Мун, собрав всю свою веру, надежду и любовь, направила Серебряный Кристалл в самый центр тьмы — и Хаос исчез навсегда. В этот момент по всему Токио прокатилась волна чистого света, и люди, даже не осознавая этого, вздохнули с облегчением. Мир наступил. Настоящий, долгожданный, почти невероятный. Для девушек в матросках это было похоже на чудо. Две недели — а они всё ещё просыпались по ночам, прислушиваясь к тишине. Не нужно бежать в бой. Не нужно ждать сигнала тревоги. Можно просто… жить. — Я вчера целый час стояла перед холодильником и не могла понять: что же мне делать? — призналась как-то Минако, сидя на подоконнике. — Оказалось, просто есть йогурт и не бояться, что кто-то прервёт завтрак концом света. И все рассмеялись. Потому что это была правда. Для Сейлор воинов это был долгожданный мир, где больше не нужно сражаться, не нужно думать о тяжёлых потерях и строить тактику на грани жизни и смерти. Теперь они могли просто расслабиться, гулять до темноты, спорить о пустяках и заниматься тем, что откладывали годами. Ребятам нужно готовиться к экзаменам, чтобы выпуститься из старшей школы и поступить в университеты. Каждый из них вдруг понял: у них есть будущее. Не «возможно, если мы выживем», а просто будущее. И это ощущалось как самый дорогой подарок. *** Ами давно мечтала уехать за границу. И вот, когда война закончилась, в её почте нашлось письмо с толстой германской печатью. Ей предложили учиться в престижной академии Гейдельберга, где медицину изучают с той глубиной, о которой она даже не смела мечтать. Ами сидела над этим письмом полчаса, а потом тихо заплакала — от счастья. — Я думала, мне придётся отказаться, — прошептала она подругам. — Но теперь… я правда могу поехать. Рей скоро должна была стать полноправной владелицей синтоистского храма своего дедушки. Она готовилась к ритуалам целыми днями, учила старинные молитвы и училась зажигать огонь одной силой духа. — Знаешь, — сказала она Усаги, подметая ступени храма, — я всегда думала, что стану жрицей как запасной вариант. А теперь поняла: это и есть моё место. Люди будут приходить не за битвой, а за тишиной. Макото уже распланировала каждый сантиметр своей будущей кондитерской. — Вот здесь будут розы, — водила она пальцем по нарисованному плану, сияя глазами, — здесь — пирожные с зеленым чаем, а тут… тут будет столик для того самого парня. Красивого, высокого и очень доброго. Я в него верю. — Главное, чтобы он не съел всё до того, как ты успеешь сфотографировать, — хихикнула Минако, но Макото только мечтательно вздохнула. Она верила, что найдёт его. И будет счастлива. Минако всю жизнь мечтала стать певицей. И когда ей вдруг предложили попробовать себя на сцене в одном из театров Токио, она сначала подумала, что это розыгрыш. — Я неделю ходила и проверяла, не монстры ли за этим стоят, — смеялась она. — А оказалось просто шанс! Теперь она разучивала песни по ночам, а во время репетиций чувствовала, как сердце выпрыгивает из груди, но уже не от страха — от сцены. Харука должна была начать тур по стране, а затем и по всему миру. Её гонки поражали всех — скорость, стиль, чистая грация, когда машина становится продолжением тела. Она уже подписала контракт и теперь каждое утро начинала с фразы: — Ещё один день, ещё один шаг к мировой трассе. Мичиру смотрела на неё и улыбалась той улыбкой, которая появлялась только у неё одной. Мичиру мечтала… просто отдохнуть и заняться искусством без войны. Но судьба была щедра: у неё будет огромное турне вместе с Харукой, где она будет выступать со скрипкой. — Мы будем ездить вместе, — тихо сказала она подругам. — Она — на трассе, я — на сцене. Но каждый вечер мы будем возвращаться в один номер отеля. Это ли не счастье? Сецуна должна была скоро официально закончить курсы по детской медицине. — Я стану педиатром, — объявила она как-то за чаем. — Буду лечить детей. Тех, у кого вся жизнь впереди. Без Хаоса. Без теней. Просто микстуры и градусники. А малышка Хотару не строила грандиозных планов. Она была просто счастлива. Её лицо сияло каждый раз, когда она видела свою семью. У неё снова были мамы. — Можно я просто буду рядом? — спросила Хотару однажды вечером. — Можно, — ответили все хором. И это было лучше любого обещания. *** А для Усаги и Мамору последние годы были особенно оживлёнными. Они вскоре должны вступить на престол Земли и начать править новой эрой. Когда они будут готовы — соединят силы и откроют новую эру Серебряного Тысячелетия, о котором столько читали в древних свитках. Но пока — они просто хотели отдохнуть. Гулять по городу, есть мороженое, стоять в обнимку на мосту и смотреть на закат. — Мамору, — прошептала Усаги однажды вечером, — ты помнишь, когда сделал мне предложение? — За два дня до битвы с Галаксией, — тихо ответил он. — У меня тряслись руки. — А я думала, что мы не увидим этот мир. Мамору притянул её к себе. — Но мы увидели. Мы здесь. И скоро, когда станем совершеннолетними… наконец-то вступим в брак. Без падающих дворцов. Без вторжений. Просто ты и я. Усаги уткнулась носом ему в плечо и заплакала — от счастья, облегчения и того огромного, ещё непонятного, но такого прекрасного «завтра», которое их ждало. *** Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные персиковые тона. В парке возле храма собрались все. Это был их первый настоящий выходной, когда никому не нужно было бежать на битву, спасать мир или залечивать раны. Они просто сидели на пледе, расстеленном Макото, и лениво переговаривались. — Я всё никак не привыкну, — призналась Минако, жуя пончик и разбрызгивая сахарную пудру. — Вчера проснулась и первым делом подумала: «Где же монстр?» А потом вспомнила, что монстров больше нет. И стало так спокойно, что даже… скучно. — Со скукой мы справимся, — улыбнулась Ами, откладывая в сторону немецкий учебник (она уже выучила три новых медицинских термина). — А вот возможность просто помечтать… она дорогого стоит. После всего, что было. Макото мечтательно вздохнула, глядя на маленький букетик, который сама же и собрала из полевых цветов. — Я уже присмотрела помещение под кондитерскую. Там будет витрина для цветов. Представляете? Запах свежей выпечки и роз по утрам… — Главное, чтобы твой будущий красивый парень не съел всю витрину раньше, чем ты её откроешь, — подколола её Рей, но тут же сменила тон на более мягкий. — Если честно, я так боялась за храм, пока мы были в бою. Каждую ночь снилось, что он сгорает. А теперь… теперь я хочу, чтобы сюда приходили не за предсказаниями о спасении мира, а за простым человеческим счастьем. «Помоги с учебой», «найди вторую половинку», «как помириться с мамой»… Всё простое и живое. Усаги слушала подруг, прислонившись к плечу Мамору. Она чувствовала тепло его руки, обнимающей её за талию, и смотрела на Хотару, которая сидела на коленях у Сецуны и что-то оживлённо рассказывала Харуке и Мичиру про какой-то смешной мультик. Её глаза блестели. — О чём задумалась, принцесса? — тихо спросил Мамору, коснувшись губами её макушки. — Мне кажется, я сплю, — честно ответила Усаги. — Две недели назад я была уверена, что мы все погибнем. В тот миг, когда я закрыла глаза перед Кристаллом… я думала: «Прощайте». А сейчас… сейчас мы просто сидим здесь, едим сладости и говорим о будущем. Это похоже на чудо. — Это не чудо. Это наша заслуга. Твоя заслуга, — поправил он её. — Ты подарила им возможность жить. Теперь у Ами будет Германия, у Макото — её кондитерская, у Мичиру и Харуки — сцены и гоночные треки по всему миру. У Рей — уютный храм. У Минако — сцена. Ты дала им всем это. — А у нас с тобой — целое королевство, — добавила Усаги. Её голос дрогнул. — Мамору, я ведь даже старшую школу нормально не закончу, если честно. У меня же вечно двойки… Как я буду править новой эрой Серебряного Тысячелетия? — Вместе, — просто ответил он, сжимая её ладонь. — Мы соединим силы. И у нас будет время. Мы не спешим. Сначала экзамены (я помогу тебе заниматься), потом совершеннолетие, потом… Он замолчал, и Усаги почувствовала, как её пальцы сжимают его руку. Она опустила взгляд на своё запястье, где под рукавом платья блестело кольцо — то самое, которое он подарил ей в ночь перед битвой, когда город спал, а они оба знали, что могут не вернуться. — Потом свадьба, — закончила она за него шёпотом, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Настоящая. Без битв, без инопланетных захватчиц и падающих дворцов. Только мы, наши друзья и цветы. Много-много цветов, как у Макото в магазине. И музыка Мичиру. И пончики Минако, которые она стащит со стола до церемонии. — Договорились, — улыбнулся Мамору, и эта улыбка была светлее любого кристалла. — Эй, вы там, медовые парочки! — крикнула вдруг Минако, подбрасывая вверх пустой стаканчик из-под сока. — Нечего шептаться! Мы тут все в сборе, давайте что ли тост устроим? За мир! — За мир! — подхватила Хотару, вскакивая с места и чуть не уронив печенье. Рей подняла свою банку с зелёным чаем. Ами закрыла учебник, потому что даже ей сейчас было важнее почувствовать момент. Харука и Мичиру переглянулись и взялись за руки — так естественно, будто делали это всю жизнь. Сецуна, поправив очки, улыбнулась той редкой тёплой улыбкой, которая появлялась на её лице только в самые счастливые моменты. — За то, что всё закончилось, — сказала она просто. — За мечты, которые теперь точно сбудутся, — добавила Макото, и в её голосе звенела уверенность. Усаги встала, отряхнув платье. Ветер слегка растрепал её длинные волосы, и она вдруг почувствовала себя не просто Сейлор Мун, не просто принцессой Серенити, а просто девушкой, которую любят, у которой есть самые лучшие подруги на свете и у которой всё впереди. Всё, что она заслужила. — За нас! — звонко произнесла она, поднимая свой сок. И все вокруг засмеялись. Потому что больше ничего не нужно было говорить. Враг был повержен. Хаос исчез. А впереди был только мир — тот самый, который они заслужили. Который выстрадали. Который теперь никто и никогда не отнимет. Тихий вечер уходящего лета обещал им долгожданное завтра, где не будет слёз и потерь, а будет только жизнь, полная надежд, экзаменов, цветов, музыки и любви. *** Но пока что этого ничего не происходило. Ребята просто отдыхали вместе и ни о чём не заботились. Это было странное, почти нереальное время — две с половиной недели чистого, незамутнённого счастья. Они собирались в парках, пили кофе в маленьких кафе, бродили по торговым центрам и просто надеялись на лучшее, хотя слово «надеялись» уже не подходило. Они жили. Без оглядки. Без тревоги в груди. Каждый день казался подарком, а будущее — светлым и безоблачным. Никто не торопился. Ами пока отложила документы в Германию. Ей писали из академии, торопили с ответом, но она лишь перечитывала письма по ночам и улыбалась. — «Ещё немного, — думала она. — Я ещё не готова прощаться». Макото только выбирала краску для стен своей будущей кондитерской и уже третий день не могла определиться между нежно-кремовым и цветом утренней розы. Она приносила образцы на встречи с подругами и устраивала мини-голосования. — Кремовый — скучно! — кричала Минако. — Бери розовый! — А я бы взяла цвет матчи, — робко предлагала Хотару, и все умилялись. Минако, к удивлению всех, сама отложила пробы в театр. Это было так на неё не похоже, что Усаги даже заподозрила неладное. — Ты? Добровольно? Отказалась от сцены? — не поверила она. Минако тогда отвела взгляд и тихо сказала: — Успеется. Сцена никуда не денется. А вы… вы скоро разлетитесь кто куда. Я хочу побыть с вами. Здесь. Сейчас. И все замолчали, потому что знали: скоро действительно разлетятся. Они впервые за долгое время позволили себе просто быть. Без трансформаций, без тревог, без чувства надвигающейся катастрофы, которое годами жило под рёбрами, как вторая тьма. Теперь дышать стало легко. Усаги даже начала потихоньку готовиться к выпускным экзаменам, хотя получалось у неё, как всегда, с переменным успехом и под строгим надзором Ами. — Усаги, это не «роза», это «ромб», — устало вздыхала Ами. — Но они похожи! — Они не похожи даже для слепого краба. Макото приносила печенье к занятиям, и в итоге вместо учёбы они устраивали чаепития. Мамору только качал головой, но в глазах его светилась такая нежность, что никто не осмеливался его перечить. *** Но всё изменилось в тот день, когда ребята начали чувствовать себя плохо. Сначала это была сонливость у Усаги и Минако. Они списывали её на весенний авитаминоз и духоту в классах. Усаги могла заснуть прямо за обеденным столом, уронив голову в тарелку с раменом, а энергичная Минако вдруг стала жаловаться, что у неё нет сил даже на шопинг. — Я прошла всего три магазина! — стонала она, лёжа на кровати у Макото. — Три! Раньше я могла обойти весь Токио за день! — Ты просто переутомилась, — успокаивала её Ами, хотя в её голосе не было уверенности. — Всем нам нужно восстановиться после битвы. Но Ами не верила в свои слова. Она уже тайком измерила себе давление, пульс, уровень сатурации. Всё было в норме. И это пугало её больше всего. Потом Харука и Мамору заявили, что им почему-то плохо. Это насторожило всех. Мамору, всегда собранный и выносливый, выглядел бледным и осунувшимся. Однажды Усаги застала его на кухне: он держался за край стола, закрыв глаза, и тяжело дышал. — Мамору? — испуганно позвала она. — Что с тобой? — Всё хорошо, — соврал он, но его руки дрожали. — Просто… голова закружилась. Харука, чья энергия могла бы привести в движение целый автодром, едва держалась на ногах после короткой прогулки до парка. Мичиру поддерживала её под руку, сама бледная и напуганная. — Это не похоже на усталость, — прошептала Харука, когда они остались вдвоём. — Это будто… что-то высасывает меня изнутри. А потом уже и все начали чувствовать себя плохо и сонливо. *** Ребята не понимали, в чём дело, и с каждым днём всё становилось хуже и хуже. Даже Сецуна, как хранительница врат времени, не могла это объяснить. Она проводила часы в попытках заглянуть в поток времён, но её взгляд натыкался на непроницаемую пустоту — белое марево, которого раньше никогда не существовало. Время вокруг них будто начало густеть, становясь тягучим и вязким. — Этого не может быть, — прошептала Сецуна однажды вечером. Её глаза покраснели от напряжения. — Я вижу всё, что было, и всё, что будет. Но сейчас… сейчас я не вижу ничего. Будто наше будущее просто… исчезло. — Не пугай нас, Сецуна, — попросила Мичиру, хотя её пальцы, сжимающие смычок, дрожали. Она давно не могла играть — руки не слушались, мелодии распадались на фальшивые ноты. — Пожалуйста. Скажи, что это временно. — Я не могу лгать, — ответила Сецуна очень тихо. — Не вам. Не сейчас. Времени больше нет. Оно остановится. Я это чувствую каждой клеткой. Хотару, которая раньше чуяла любую болезнь за версту, просто молчала. Её фиолетовые глаза стали огромными и испуганными. Она подходила к каждой из подруг, прижималась лбом к их рукам и отходила, ещё более бледная. — Это не болезнь, — наконец сказала она. Голос её дрожал, как у маленькой девочки, которой она и была. — Болезнь можно вылечить. А это… это как конец. Тётя Сецуна права. Что-то забирает наше время. — Нашу жизнь? — спросил Мамору, и воздух в комнате стал ледяным. Хотару не ответила. Она только заплакала. *** И вот в один из дней, когда ребята собрались в доме внешних воинов, чтобы просто быть вместе в такие трудные минуты, они неожиданно почувствовали сильную сонливость. Сначала это была лёгкая слабость, которую все привыкли уже игнорировать. Ами сидела в кресле с книгой, но её глаза закрывались сами собой. Страницы слипались, слова превращались в серые пятна. — Я не понимаю… — пробормотала она и выронила томик. Макото пыталась заварить чай, но так и застыла с чайником в руках, глядя в одну точку. Горячая вода капала на пол, но она не замечала. Её губы шевелились, будто она пыталась что-то сказать, но звука не было. Рей, которая обычно держалась дольше всех благодаря жёсткой тренировке в храме, вдруг покачнулась и опустилась на колени, опираясь руками о татами. Её длинные чёрные волосы рассыпались по плечам, лицо стало белым как мел. — Что-то… не так, — выдохнула она, стараясь держать голову прямо. — Это не просто слабость. Это… будто нас кто-то зовёт. — Не сопротивляйтесь, — тихо сказала Сецуна, и в её голосе прозвучало странное спокойствие. Она поняла это раньше остальных. — Это сильнее нас. Я чувствую… это идёт не извне. Это идёт изнутри. Из самой нашей сути. — Из кристаллов? — прошептала Мичиру, и Сецуна медленно кивнула. Мамору обнял Усаги, которая уже почти не держалась на ногах. Её тело обмякло, голова упала ему на плечо, глаза слипались, дыхание становилось ровным и глубоким — слишком ровным, как у спящей, которую не разбудить. — Не бойся, — прошептал он ей на ухо. — Что бы это ни было, я рядом. — Я знаю, — еле слышно ответила она, и её губы тронула слабая, почти прощальная улыбка. — С тобой… я никогда не боялась. Харука, стиснув зубы, пыталась удержать Мичиру, которая обмякла у неё на руках. Мышцы Харуки горели, она боролась из последних сил, но веки тяжелели, а ноги подкашивались. — Держись, — прорычала она, обращаясь скорее к себе. — Пожалуйста… держись. — Я с тобой, — прошептала Мичиру перед тем, как её глаза закрылись. — Всегда… Хотару, самая младшая, заснула первой — её маленькое тело бессильно опустилось на диван, руки безвольно свесились вниз. Она выглядела как спящая принцесса из страшной сказки. Сецуна бережно укрыла её пледом, хотя знала, что это уже не имеет значения. — Прости, — прошептала Сецуна, целуя Хотару в лоб. — Я должна была вас защитить. А потом они заснули одновременно. Это был не обычный сон. Не усталость. Не обморок. Это было погружение во что-то бездонное и тёмное, похожее на океанскую пучину без единого лучика света. Каждый заснул, и казалось, будто они умерли, погружённые в вечный сон. Их лица были спокойны — слишком спокойны для живых. Руки безвольно лежали вдоль тел. В просторной гостиной дома внешних воинов воцарилась такая тишина, какой не бывает в мире живых. Это была тишина не сна, а забвения. Мамору упал лицом вверх, его очки соскользнули с носа и остались лежать рядом на полу, бликуя в лучах заходящего солнца. Ами выронила книгу, и та раскрылась на странице с описанием древних снадобий, которые она так и не успела дочитать. Минако, даже во сне, казалось, улыбалась — быть может, ей снилось что-то светлое: сцена, аплодисменты, лица подруг в первом ряду. Макото так и застыла с чайником, из которого всё ещё капала вода на паркет. Рей замерла на коленях, сложив руки, словно в молитве. Харука лежала рядом с Мичиру, их пальцы переплелись в последнем жесте. — Мы вместе, — прозвучало в тишине чьё-то последнее дыхание. А потом произошло нечто. Неожиданно их тела засветились. Сначала слабо, едва заметно — как светлячки в летнем лесу на исходе ночи. Потом всё ярче, ярче, ослепительнее, пока каждая из девушек и Мамору не превратились в сгустки чистого серебряного света. Это было похоже на момент их первого преображения, но в сотни раз сильнее. Свет лился из их груди — оттуда, где бились Сейлор кристаллы. Но теперь кристаллы не сияли победой. Они прощались. Этот свет не нёс боли. Только странную, щемящую, до слёз знакомую тоску, будто сама вселенная прощалась с чем-то важным. С чем-то, что больше никогда не повторится. — Мама… — прошептала во сне Хотару, и её губы осветились изнутри. — Простите… — выдохнула Ами. — Я так вас люблю, — прозвучал голос Усаги, похожий на эхо. А потом они исчезли. Все. Одновременно. В комнате не осталось ничего — ни книг, ни чашек с недопитым чаем, ни тёплого чайника Макото, ни даже намёка на то, что минуту назад здесь было двенадцать человек. Словно их никогда и не существовало. Только очки Мамору и раскрытая книга Ами остались лежать на полу — единственные улитки, единственные доказательства того, что они вообще дышали, любили, сражались. Книга тихо закрылась сама собой, и на обложке блеснула капелька воды — то ли слеза, то ли конденсат из недопитого чая. *** И время в Токио и Японии остановилось. Это случилось не с щелчком и не с грохотом. Это случилось в тишине — такой абсолютной, что она давила на барабанные перепонки. Стрелки часов на башне в районе Асакуса замерли на семи часах вечера. Люди на улицах застыли в тех позах, в каких их застал этот миг: кто-то поднёс ко рту чашку кофе, кто-то замахнулся ракеткой для тенниса, кто-то улыбался собеседнику, кто-то бежал за уходящим автобусом. Ни один звук не нарушал мёртвой тишины. Даже ветер перестал дуть. Листья на деревьях замерли в воздухе, не желая падать вниз. Вороны застыли на проводах с раскрытыми клювами. Река Сумида превратилась в стеклянную ленту — ни одной ряби, ни одного всплеска. Мир замер. Токио превратился в огромный макет, где не было ни движения, ни жизни. Ни сердцебиения. Ни дыхания. И только в пустой комнате на окраине города, где ещё недавно спали последние защитники Земли, лежала книга и чьи-то очки. Тишина ждала. Время ждало. Тьма, оставшаяся после Хаоса, втянулась в себя и… улыбнулась. Продолжение следует…