Ожившие по ошибке

Что же происходит у Черепахи‑Иваныча? В воздухе витает запах озона и перегретого металла, его лаборатория будто живёт своей жизнью и пульсирует в такт его безумным идеям, и учёный сейчас мечется по комнате с фанатичным блеском в глазах. Его пальцы судорожно перебирают кипы бумаг, чертежи, старые приборы; он то и дело останавливается, будто собирается спасти человечество, а затем снова срывается с места и бормочет что‑то о «великом возрождении». Постоянно Иван Иванович бросает восхищённый взгляд на металлические лица под тусклым светом старой лампы. В углу лаборатории стоят четыре робота‑скелета; облик у них, не поверите, как у подростков: две девочки и два мальчика. В руках у Иваныча картонки‑таблички с именами. «Так, так, это у нас Юлечка» ‑ говорит Иваныч под нос и вертится на месте, боясь что‑то спутать; затем подходит к одному из Скелетов и вешает на «шее» табличку с надписью – «Юлия». Рядом на лабораторном столе устроилась искусственная черепаха‑скелет: такой игрушечный вариант логотипа института, и также сконструированная Иванычем. Учёный берёт черепаху, аккуратно ставит её в руку Скелета, прозванной Юлией, и пытается бережным движением руки найти идеальное расположение черепахи в костлявых пальцах. Минуту он любуется Скелетом с Черепахой и оглядывается в поисках остальных табличек с именами. В этот момент, в дверях лабораторной, появляется Кирилл: молодой, подтянутый учёный с ироничной полу‑улыбкой, который приходится сыном Иванычу, ‑ его аккуратный костюм контрастирует с хаосом лаборатории. Он вздыхает, наблюдая за отцом, и начинает: – Пап, перестань. Это уже другая эпоха. Твой научный эксперимент рассмешит всю страну! Какой СССР? Даже если ты превратишь эту школу в советскую, это не повлияет на страну глобально. Выброси это из головы. Давай жить в наше время и смотреть в будущее. Но Иван Иванович не слышит; вместо этого он подходит к роботам и обращается к ним, как к живым детям: – Татьяна, Юлия, Георгий, Дмитрий… ну что, мои хорошие? Не расстраивайтесь. Час наш близок, я чувствую. Да, Козловский противится, но сам не ведает, что творит. Ничего, всё ни за горами. Школа уже на грани. Рано или поздно моё предложение заинтересует… Он говорит с такой нежностью, что Кириллу хочется рассмеяться, если бы ситуация не была такой абсурдной. – Сыночек, – Иван Иванович оборачивается к сыну, и его голос становится писклявым, почти детским, – мы на грани великого возрождения! Страна моя советская вернётся, и школа моя – великий дом, откуда я родом! Видишь этих молодцев? Это мои дети, моё творение. Всё продумано: характер, культура, реакции. Они будут лучшими учениками в истории школы имени Пушкина! – Пап, представим, что тебе разрешили провести этот эксперимент «советизации». Но как ты объяснишь всё детям? Пойдёшь, встанешь перед ними и представишь этих скелетов? Ты знаешь, какие сейчас подростки? Да они разберут этих роботов на части на второй день! А эта черепаха… зачем она? Но Иван Иванович лишь снисходительно улыбается; он уверен, что разговаривает с неразумным ребёнком: – Сынок, всё хорошо. Не надо их представлять. Они сами пойдут в школу, как живые подростки. Поверь мне, так будет эффектнее. Рано или поздно все воспримут их как людей. Так будет проще для их психики. А черепаха… ну, сын, это же наш логотип! Пусть будет в руках у Юлии, как её любимая игрушка. Как домашнее животное. Пускай носит с собой в школу. Поверь, эта черепаха ещё прославит наш институт во всём мире! Кирилл устало трёт переносицу: – Пап, я знаю, что институт заставил тебя сделать эту черепаху. Им лишь бы свой логотип прославлять… И снова Иван Иванович не слушает и гладит одного из робота по металлической голове, нежно шепча: – Я вас одену, я вас подготовлю. Настанет этот день, мои хорошие… И дверь лаборатории со скрипом закрывается, оставляя Ивана Ивановича наедине с его фантазиями и четырьмя молчаливыми «детьми». *** Теперь познакомимся с Борисом Макаровым и Вовой Савельевым. Старая деревянная скамейка, потрескавшаяся от времени, приютила Бориса Макарова, худого и темноволосого мальчика в очках – которого, к сожалению, пол‑школы привыкло называть ‑ очкариком; и сейчас он весь погружён в мир своих фантазий; его пальцы порхают над страницами тетради, с ловкостью фокусника выводят строки. Он бросает взгляд то на проезжающие вдалеке машины, то на здание научно‑исследовательского института; время от времени он таинственно улыбается рисунку ‑ огромной черепахе в очках; и кажется, будто этот рисунок на стене, Бориса завораживает. Он смотрит, ‑ или скорее созерцает, ‑ затем снова уплывает в тетрадь и черкает слова. Но тишину разрывает громкий хохот. К Борису приближается весёлая банда: это Вова Савельев, крупный светловолосый хулиган в окружении двух дружков. Вова, который выглядит в два раза крупнее своих лет, останавливается в шаге от Макарова, и его глаза искрятся насмешкой. – Ты чё в натуре выиграл конкурс по литературе? – расхохотался Вова. – Ахах… Да я слышал, типо роботы оживают среди людей. Ну ты и фантазёр, Макаров, ну реально дурак… Чё ты там опять пишешь? Новую повесть? Ахаха… Борис оторвался от тетради, посмотрел на Савельева с лёгкой грустью; в его взгляде читалась беззащитность учёного, столкнувшегося с невежеством толпы. И голос Макарова зазвучал спокойно, почти отстранённо, будто доносился из другого измерения: – Наш учёный Иван Иванович хотел внедрить роботов в человеческие семьи… Чтобы они помогали людям с хозяйством: были няньками для детей, ходили в магазины за продуктами, и облегчили жизнь людей. Но государство запретило ему проводить такие эксперименты. Они посчитали, что это ведёт к деградации человека, что люди станут лентяями и потребителями, забудут о ручном и даже умственном труде… Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово: – Если бы вы интересовались историей, то знали бы об этом. А я вот уверен, что роботы, живя среди людей, могли бы ожить. Моё сочинение рассказывает о том, как робот оживает, работая в семье прислугой, и становится членом семьи… Вова издал странный звук носом и выглядел, примерно, как клубный электронный ди‑джей, только что побывавший на оперном драматическом спектакле Марии Каллас; он недоумённо переглянулся с дружками; затем догадался, о ком шла речь, и засиял: – Черепаха Иваныч, аахах… Ты чё про Черепаху Иваныча говоришь? Так он же больной! Над ним весь его научный институт ржёт… Блиинннн, Макаров, откуда столько бреда в твоей башне? Ну откуда?… Ладно, сиди тут дальше, лох… Мечтай о роботах… В этот момент, нежданно, как маленький солнечный зайчик на самокате, во двор въехала Ксения Петрова; не сбавляя скорости, катаясь весёлыми кругами, она уверенно и громко провозгласила: – Между прочим, Макарова уже знают во всём городе! Его сочинение опубликовано в литературном журнале, он может стать писателем. И ничего смешного в роботах нет! У них тоже может появиться сознание и душа … поняли? … всё может быть! Снова компания Вовы разразилась гоготом, но в их смехе уже не было прежней уверенности, а скорее, попытка скрыть растерянность перед неожиданной поддержкой. – Ой‑ой, смотри, Боря, за тебя заступились! Ахаха! Это твоя защитница, хаза… Ладно, парни, валим отсюда, а то страшно… И Савельев махнул рукой, и банда, гогоча, удалилась, а Борис проводил их взглядом, в котором смешались грусть и облегчение; затем снова уткнулся в тетрадь. Ксения присела рядом: в её взгляде читалась не просто поддержка, а целая вселенная веры в его талант. Она осторожно коснулась ручкой его колена, снизу всмотрелась в его глаза за очками, и тихо сказала: ‑ Честно, я верю. Рука Бориса почувствовала, как тетрадка стала втрое тяжелее. *** И вот, ‑ поздняя ночь! Кухня в доме Козловского в напряжённом полумраке; Семён сидит, опершись локтями о столешницу; он медленно потягивает виски, дым от сигареты клубится в воздухе, смешивается с алкогольным паром, а лицо отражает усталость и отчаяние. Его жена, Наталья, появляется из тени, бесшумно, и осторожно садится рядом; её голос мягок: – Семён, что случилось? Ты сам не свой… Козловский вздыхает: – Министерство даёт мне два месяца. Если за это время я не изменю ситуацию в школе – меня уволят. Несколько секунд Наталья молчит; её пальцы нервно перебирают край скатерти. Затем она тихо произносит: – А как насчёт предложения Ивана Ивановича? Тут лицо Козловского искажается: – Милая, но он ненормальный! Знаю я его, мы же в конце концов одноклассниками были, в этой же проклятой школе. Кто бы мог подумать, что директором стану ...  Вообщем, он уже в возрасте… Ты бы слышала, как он говорит об СССР, что надо его возродить! Он живёт в прошлой эпохе. Сначала хотел внедрить этих своих роботов будущего в общество – и, слава богу, не вышло. А теперь уже другая безумная идея – возродить советское прошлое. Он хочет всунуть роботов‑подростков мне в школу, чтоб они вели себя как советские школьники… У него съехала крыша! Это же 2000‑ые милая … Но глаза Натальи полны решимости, она наклоняется вперёд: – Дорогой, это единственный способ спасти школу… и твою должность. Пусть они наведут порядок в школе. А вдруг получится? Это подарок судьбы – этот Иван Иванович. Я понимаю, что ты бы на это не пошёл, но раз ситуация такая … И долгая пауза повисает в воздухе. Жена уходит. Козловский сжимает стакан, его взгляд блуждает по комнате. Затем физиономия застревает на стене минут двадцать. После раздумий, он набирает номер на телефоне: – Я согласен… Жду твоих роботов‑школьников. Стоит тишина, Козловский не садится, через небольшое окошко смотрит в тёмную ночь; и кажется, тиканье часов, ‑ которое сейчас через чур громкое, ‑ знаменует начало новой, непредсказуемой главы в жизни школы имени Пушкина.