Ожившие по ошибке

Школьный буфет был уже почти пустым, оставалось несколько младшеклассников, которые, как ни удивительно, не шумели. Буфетчицы впервые готовы были отдохнуть душой, вот если бы ни Вова Савельев с его дружками; всё ещё не смирившись со своим поражением перед Скелетами на большой перемене, они теперь решили выбросить свою злость и насмешки на Бориса Макарова, ‑ давнего объекта словесных издевательств. Но сейчас, Борис был до того погружён в чтение «Мастера и Маргариты», что не замечал насмешек Вовы и его друзей. – Борис, ты прям Гарри Поттер, ахах… – хихикал Вова, намекая на худобу и очки Макарова. – Чё ты там читаешь? Внезапно в буфете появилась Скелет‑Юлия. Вова с друзьями притихли, снова мысленно проклиная этих новых – защитников Бориса. Скелет‑Юлия совершенно не обратила на них внимания, она медленно прошла по центру буфета, держа свою черепаху‑скелета, а потом её взгляд упал на книгу в руках Бориса. – О, «Мастер и Маргарита»! – громко произнесла Скелет‑Юлия, словно обрадовавшись чему‑то очень значимому, и подошла к Макарову. Тот резко вынырнул из книги, услышав её голос, который, казалось, хоть и был механическим, но наполнился нежностью. ‑ Борис, я тебя отвлекла, ‑ сказала она. ‑ Нет … ничего страшного ... ‑ Ты уже близок к финалу? – спросила она с интересом. – Да, Понтий Пилат… он мучается, что казнил Иешуа Га‑Ноцри… – ответил Борис, немного смущённый вниманием. Скелет‑Юлия присела рядом, положив черепаху‑скелет на стол. Теперь уже смутился весь буфет, и особенно буфетчицы, заострив свои уши. Вова с дружками замерли в своих демонстративных позах. После недолгой паузы Скелет‑Юлия начала говорить: – Это Совесть и Трусость, Борис. Пилат понимал невиновность Иешуа, но испугался гнева толпы и Синедриона, вынеся смертный приговор. Наш гениальный Михаил Афанасьевич считал «трусость» худшим из пороков. Ты видишь, как страдает Пилат из‑за бессилия изменить решение, несмотря на понимание, что поступает несправедливо? А попытка убить предателя Иуду не принесла облегчения, поскольку Иешуа учил, что убийство – это зло. И убийство Иуды не искупило вину. Но не отчаивайся за него слишком, ‑ прощение придёт в конце романа… И тут, идиллия нарушилась: в Скелет‑Юлию полетела банка кока‑колы. – На, попей, ботан! – выкрикнул Вова. Скелет‑Юлия спокойно повернулась к обидчику, затем медленно приподнялась, да так, что Вова чуть не потерял равновесие. – Мы вас научим приличиям. – проговорила Скелет‑Юлия. ‑ А пока ещё раз посоветую не гнаться с такой скоростью, с какой сегодня во дворе, пытаясь причинить нам вред. Это может закончиться плохо, особенно в близь дороги … ‑ Она по ходу боится, что мы под машину попадём ахах … – уродливо отозвался Юра. Буфетчицы несколько раз скомандовали ребятам не нести «чепухи», но их сейчас никто не слышал. Вова же решил полностью выразиться: ‑ Ты смотри чтоб тебя машина не сбила, а то полетят косточки по Москве, и найти будет трудно хаха… Макаров, который никогда не участвовал в перепалках, вдруг сорвался с места; впервые окружающие застали громкого и сердитого Бориса: ‑ Ты … ты грех на душу не бери … ‑ Ого, смотрите, Боря полез, ‑ удивился Вова, дёргая своих ‑ Пельменя и Юру. ‑ Идиот, ‑ смело продолжил Борис, ‑ потом если не дай бог что … мучиться будешь …. ‑ Он этого Понтий Пилата всерьёз начитался, ‑ засмеялся Пельмень. – Займитесь их воспитанием, пока не поздно, – обратилась Скелет‑Юлия к буфетчицам. – Так, а ну прекратили и извинились! – строго приказала одна из буфетчиц, но уже который раз. – Перед роботом извиняться не буду! – упрямо заявил Вова. Скелет‑Юлия повернулась к Борису, взяла черепаху в руки и добавила: – Спасибо тебе Борис, заступаешься за товарища. А твоё сочинение я читала. У тебя большая душа, я с тобой согласна: человеческое сердце способно оживить даже робота. Ты очень талантлив и можешь подарить миру нового Булгакова. С этими словами Скелет‑Юлия покинула буфет, оставив Бориса в глубоком потрясении. Он никогда не слышал таких слов в свой адрес от живых людей. А напряжение внутри Вовы достигла предела, и он решил догнать Скелета‑Юлию, чтобы оставить последнее слово за собой. И едва оказавшись в коридоре, он стал выплёвывать слова ей в след: – А ты что это меня про дорогу предупреждаешь? Чё думаешь, я машин боюсь? Скелет‑Юлия не ответила, лишь чуть замедлила шаг – ровно настолько, чтобы дослушать его до конца. Её неподвижность, её безмолвие будто бросали вызов Вове, заставляя его злиться ещё сильнее. «Чего он хочет добиться?» – читалось в её застывшем взгляде. – Чё думаешь, лекцию прочитала этому Боре, а я, типа, тупой? – продолжил Вова, с каждым словом повышая тон. Юлия продолжала отдаляться, не поддаваясь на провокации; это бесило Вову ещё больше. Он агрессивно выдохнул, и в его голове уже более отчётливо промелькнула картина: «машина сбивает Юлию на огромной скорости, и её кости разлетаются в разные стороны, высоко и далеко». Эта мысль почему‑то принесла ему извращённое удовлетворение. Собравшись с духом, он выпалил то, что давно вертелось на языке: – Да знай, я тебе ни Потий Палат… Или как там его… Я из‑за твоих костей плакать не буду, если что… Ты чё думаешь, я дурак? Давай, разлетись по Москве уже, вместе со своей черепахой… Надоела уже… – Мо‑о‑л‑о‑одой человек! – внезапный голос уборщицы разнёсся чуть ли не по всей школе, резонируя от стен. Вова вдруг осознал, что пересёк некую грань. Его взгляд скользнул вслед за Юлией, которая уже почти исчезла из поля зрения. На лице Вовы застыла глуповатая, почти детская улыбка, какая‑то смесь растерянности и попытки сохранить браваду. – И ещё улыбается он! – не сдержалась уборщица, всплеснув руками. – Нет, ну вы посмотрите на него… – Ой, обидел вашего Скелета, извините, – произнёс Вова, и его улыбка стала ещё шире, будто он пытался доказать самому себе, что всё под контролем. Уборщица не стала сдерживать эмоций, она решительно толкнула Вову в спину, словно пытаясь вбить в него хоть каплю здравого смысла, и протараторила: – Я твоей маме скажу, чтоб она тебе рот зашила… Скелет – ни скелет, но поумнее тебя явно. И это тебе не твой уличный двор! Но Вова лишь рассмеялся ещё громче; его лицо светилось самодовольством, и он был абсолютно уверен в своей правоте, наслаждаясь собственной дерзостью и безнаказанностью.