Брак.

      Шаль спадает на кровать. По телу пробегает дрожь. Петя открывает глаза. Он уснул прямо так, сидя за складным столиком в купе. Потемневший серебряный крестик лежит рядом, цепочка неприятно впивается в локоть. Петя сдвигается и вновь прикрывает глаза. Волосы неприятно щекотят щёку, а в голову с каждым вдохом вплывает всё больше мыслей.       Аделия мягко накрывает его голову ладонью, гладит, как мама. Её губы шепчут молитву на их родном языке. И Петя старается не думать об этом. Ни о родине, ни о матери.       — Как твоя спина, Петенька?       Голос Аделии тихий. Её глаза заботливы. В них любовь чище и прекраснее, чем у любого Бога. Даже у того, который отправил сюда своего сына, дабы умер за грешников — за каждого отравленного этим миром.       — Болит, но уже меньше, — голос звучал так, будто Петя отвечал самому невинному существу, которое только видел.       Аделия продолжала гладить. И вскоре Петя вновь уснул.       Их венчание закончилось тихо. Так же, как и началось. Это было утром, никого не хотели будить, никого не хотели приглашать.       Кольца не обручальные — обычный сплав, который не заржавеет и на том хорошо.       Священник смотрел на них, как на святых. Как на ангелов.       Но они оба были больны. Более других они были омрачены грехом, который не выбирали. Они с ним родились.       Аделия гладила его по спине, когда Петя очнулся. Он тяжело оторвался от столешницы и привалился к мягкой стенке позади. Аделия в одно движение повторила за ним и оказалась близко. Петя придвинул её ближе, обхватывая одной рукой поперёк живота.       Для других — они молодая пара, которая только венчалась и едет праздновать свою любовь в другую страну. Всего на месяц. Всего ничего.       Друг для друга — они спасение. Спасение в этом мире и падение в ад после смерти. Они могли быть другими. Могли жить иначе. Могли любить друг друга не так, как сейчас.       Но разве можно было бы врать ей? Смог бы Петя врать ей так долго? Растить детей, касаться её тела, прижимать в ночи к груди, чтобы она могла упрятать свои слёзы. Слёзы по любой другой, кого она любила бы больше, чем его?       Они не смогли бы делать друг другу больно. С самого детства так повелось. И сейчас, когда Аделия жалась к нему, как когда-то обнимала подножие креста в церкви, Петя понимал, что не сможет быть счастлив, пока она не будет счастлива.       — Тебе самой стоит поспать, — настала его очередь гладить ей голову, — прошу, поспи, у нас тяжёлый путь впереди.       И она заснула. Так же быстро, как бабочка раскрывает свои крылья, чтобы взлететь.       Разве может быть так, чтобы любовь к человеку не была омрачена страстью? Разве не об этой любви говорится в священных письменах? О, если бы Петя мог, он бы сделал Аделию самой счастливой, он бы подарил ей лучшую жизнь... Но он понимал, как никто другой, что ей никогда не быть счастливой с тем, кто никогда не будет счастлив с ней.       Семья Гуменника была достаточно богата, чтобы ни они, ни их дети не боялись бедности. Семья Аделии была состоятельна, но достаточно консервативна, чтобы разделить наследство только между мужчинами.       Её выкинули ему в руки, как нечто нежеланное. Как нечто ненужное. Как нечто бессмысленное.       Но в ней был мир. Огромный. И настолько любящий, что даже сквозь слёзы она молила Бога простить их. Каждого, кто отрёкся от неё. Каждого, кто видел в ней лишь бессмысленный рот за столом.       Она могла носить жемчуга. Она могла любить мужчину, который даровал бы ей спокойную жизнь. Она могла бы родить детей, которым привила бы своё умение любить каждого на этой планете.       Но она выбрала быть с тем, кто мечтает сбежать. С тем, кто никогда не полюбит её сильнее, чем уже.       Губы Пети коснулись её лба. Следом скользнули к виску. Она улыбнулась, пряча лицо в сгибе его шеи. Проснулась или он разбудил? В любом случае — им нужно собираться. Пора бы вставать.       Её платье было белым. Голубые ленты перетягивали её талию, сцепляя корсет на спине. Она была красива. Неописуемо. Петя никогда бы не подумал, что сможет получить её, даже если вот так. Это было невозможно, потому что он никогда и не желал этого. Он желал другого — несбыточного и отчуждённого. Того, чей дом станет их пристанищем на первое время.       Губы Аделии коснулись груди. Она целовала потемневшее серебро крестика сквозь ткань рубашки Пети. Он коснулся её лба в ответ. В этом не было боли или страха — в этом была любовь.       Утро. Раннее. Пасмурное.       Новые газеты. Новые лица. Новая земля.       Аделия скрылась под шляпкой в цвет её платья. Чёрные тяжёлые кудри лежали на её плечах, пока спина её была ровной. Петя шел позади, его руки были заняты — чемоданом и старой походной сумкой. Его жена шла не торопясь. Она придерживала шляпку за края, чтобы ветер не смахнул её неловким движением.       Их ждали снаружи. Шофёр семьи Гленн легко расправился с вещами молодоженов и открыл дверь перед Аделией, чтобы помочь ей сесть в автомобиль. Внутри пахло холодом и кожей.       Петя касался своей жены всю поездку, сплетал пальцы, прижимал их к губам, целовал макушку и прикрытые веки. Он позволял ей лежать на его плече, позволял ронять слёзы по миру, который они покинули сегодня раз и навсегда, позволял тихо шептать псалмы.       А после их любовь столкнулась с иным чувством. Столь же сильным, но абсолютно противоположным. Болезненным. Грязным.       Семья Гленн была небольшой: отец, мать, два ребёнка — сестра и брат.       Эмбер была старшей — Петя знал о ней мало, знал только, что она умела фехтовать и никогда не верила в Бога. Особенно, когда дело касалось любви.       Об Илье он знал больше. Как минимум то, что он не желал любить тех, кто достоин большего, чем его «ничтожная греховная плоть». Он почти не изъяснялся в телеграммах и письмах. Почти не говорил прямо — всегда сквозь смыслы и символы. Но его подобная хладность на бумаге никогда не была настоящей. А от того, было только волнительнее знать, что скоро они увидятся. Скоро всё прояснится, даже если небо будет затянуто тучами, как сейчас.       Дом стоял среди плотно посаженных лиственниц. Прямо у козырька при входе раскинулись ветви молодого тиса. Веточки наливались почками. Скоро здесь будет зелено.       Ветер почти сорвал с головы Аделии шляпку, но Пётр удержал её, вскоре прижимая жену к себе, чтобы укрыть от слишком сильных порывов местного «зефира».       Эмбер встречала их одна. Илья — по её словам — отправился по срочным делам в город.       Аделия побледнела, когда всё же смогла побороть своё смущение. Новые места, новые люди, новое всё.       И что-то ещё. Что-то знакомое, но ужасно невозможное.       Гленн была по-своему красива. Её сила была не в умении сразить тонкостью и святостью — её сила была в стойкости. Не важно: гости перед тобой или враги. Она была спокойна и осознавала своё положение в обществе всецело.       Было ли в этом что-то цепляющее? Пётр обязательно спросит у неё об этом позже. Уже после того, как Аделия поспит и сможет почувствовать себя лучше.       Эмбер вела их по дому. Она иногда указывала на картины по бокам, иногда кивала в сторону окон, рассказывая о том, что есть во внутреннем дворе.       От неё пахло жаром желания испытаний. Даже её походка была скорее внушаемая, чем мягкая. Что-то в ней было диковатым для них. Для Аделии. Для мира, к которому юная жена Петра привыкла.       Ночь легла на Англию вместе с дождём. Аделия некоторое время ворочалась во сне, но вскоре застыла тряпичной куклой. Два одеяла и тёплая шаль. Она жаловалась на холод, пока всё же не задремала. Петя оберегал её сон. Касался её волос, гладил почти невесомо плечи, оставлял поцелуи на лбу и висках.       Эмбер встретила Аделию ночью на первом этаже. Это было ненамеренно. И это случайное столкновение стало началом чего-то нового, пока ещё неосязаемого.       Аделия коснулась пола босыми ногами. Ковёр на первом этаже был только в зоне между лестницами. Эмбер же сидела на каменном полу у камина. Её волосы были распущены: светлые локоны ниспадали на плечи, но даже не достигали лопаток. Она стриглась коротко, как оказалось, сама. Ей нравилось остригать волосы лезвием меча или ножа. Аделия старалась не вздыхать восхищённо, но у неё выходило очень плохо.       И это вгоняло их обеих в краску.       — Значит, Империя скоро рухнет?       Эти слова звучали от девушки так легко, будто она интересовалась погодой, а не положением в родной стране собеседницы. Но Аделия почему-то даже не попыталась возмутиться. Она кротко улыбнулась и отвела полный грусти взгляд в сторону.       Эмбер оказалась рядом как-то слишком незаметно. Её походка была бесшумной, как у хищной лесной кошки.       А губы были как шёлк. Как шёпот летнего знойного ветра. Как ивовая липкая листва. Как созревший сладкий плод.       Касания не перерастали во что-то неловкое. Петя никогда её так не касался — Аделия ощутила разницу и тут же отстранилась. Её обручальное кольцо мигнуло меж ними. Огонь в камине подсвечивал его белым бликом.       Эмбер сжала её руку, прижала к губам. Поцелуи прошлись по каждому пальчику, спустились по ладони к запястью. Это было сладким сном или первыми шагами в ад.       И оба варианта Аделия принимала одинаково. Лишь бы это не смело прекращаться. Лишь бы ночь длилась вечно.       Утро свистело трелями птиц за окном. Дождевой воздух плотно осел во всех комнатах дома.       Аделия разбудила Петю поцелуем в щеку. Её глаза стали ярче, будто загорелись любовью вновь. Словно вчерашнее помутнение было только мимолётной усталостью.       Тем не менее, Петя решил не задавать лишних вопросов. Ему было важно начать этот день со знакомства. Знакомства с тем, с кем он был знаком уже несколько лет.       Их с Ильёй переписка началась совершенно случайно. Письмо пришло не на тот адрес. Петя по глупости открыл его, не посмотрев на то, кому оно правда предназначалось. Это было гневное письмо влюблённого юноши... Другому юноше, который совсем недавно сыграл свадьбу. Петя был на их венчании.       Это положило начало их странным отношениям: попытка Пети утешить чужую боль своим ответом.       Следующее письмо было написано сдержано, но Илья задал вопросы в конце. А значит, он желал получить новое письмо.       За пару месяцев до собственной свадьбы Петя рассказал о своих переживаниях, излил душу на бумагу и попросил простить, если это будет возможно.       Следующее письмо содержало в себе информацию о том, как добраться до дома Гленн. И несколько крупных купюр, которые могли помочь при покупке билетов. Петя принял их, хоть и имел возможность оплатить им с Аделией проезд куда угодно.       Сборы они начали уже на следующий день. Далее оставалось только ждать. Ждать того дня, когда родители успокоятся и перестанут ждать от своих детей что-то ещё. Хотя бы на несколько недель.       Так они и оказались здесь, в новом доме, в новом мире, в новой личной крепости.       — Доброе утро, Петенька, — Аделия склонилась над ним, её кудряшки мягко качнулись прямо над его лицом, — пора вставать, твой друг уже здесь. Он ждёт встречи.       После Аделия помогла мужу одеться. Собрала его волосы, повязывая ленту. А после обняла со спины. Её руки — тёплые и нежные — обхватили его поперёк талии. В этом было столько искренности и почти детской доверчивости, что у Пети непроизвольно участился пульс. Это было смущением и счастьем одновременно. В её любви не было ничего, что могло бы зарости колючками терновника.       Пётр был этой чистоты недостоин. Он понимал это, пока смотрел в его глаза.       Илья был иным. Его понятия о мире были почти бредовыми. Но тем он и подкупал — он мыслил шире. Он получал самое настоящее образование, не скованное запретами церкви и знати. Ему даже распрямлять плечи было намного легче, будто на них не давил груз огромной ответственности.       Эмбер увела Аделию во внутренний двор, как только они позавтракали. Петя смотрел им вслед, пока девушки не скрылись за дверями.       Илья молчал. Петя тоже.       Их слова будто остались в конвертах. В чернилах. На перьях.       Но не на душе, сердце или языке.       Им правда предстояло многое пройти заново. Как минимум — узнать друг друга лучше, чем до этого.       Петя тяжело выдохнул и откинулся на спинку стула. Его глаза скользили по Илье без лишних церемоний и вопросов. Тот выглядел совершенно спокойно. Но это было иное спокойствие.       Аделия окружала теплом, когда садилась рядом, когда касалась, когда обнимала. Илья же одним своим ответным взглядом заставлял всё внутри бурлить. Хотя сам он был снаружи совершенно спокоен. Его намерения читались между вздохов и касаний к столовым приборам и ножке бокала.       — Моя сестра сказала, что не готова делить её с тобой больше, чем этой ночью. Так что, надеюсь, ты готов к тому, что будешь спать один какое-то время.       Голос был пропитан искушением. Не льдом, не холодом, не шипением. Это было нечто глубокое и сладкое, как стекающий по ядовитой лозе мёд.       — Какое-то время? — Перетянул инициативу Петя, откладывая на стол потемневший крестик.       — Этой ночью я буду вынужден опять уехать в город, — неожиданно капризно пробучал Илья, но быстро вернул себе всю соблазнительную тягучесть, — следующей мы можем попробовать уснуть вместе.