Мне больно

Сону проглотил таблетку почти машинально — так, словно это был не выбор, а рефлекс, заученное движение, которое тело выполняло само, без участия воли. Горечь на языке расползлась медленно, вязко, как если бы она не растворялась, а оседала где-то глубже, оставляя за собой след. Ким откинулся на спинку стула, тяжело, почти бесшумно, и запрокинул голову. Потолок расплылся в мутное пятно. Лампа сверху давала слишком холодный свет — он резал глаза, но Сону не моргнул. Слёзы выступили не сразу. Сначала — лёгкое жжение под веками, почти незаметное, потом — тяжесть, словно что-то тянуло вниз, изнутри.  И только после — они потекли.  Медленно. Тягуче. Из уголков глаз, не как прозрачная вода, а густо, почти вязко — как нефть, чёрная, липкая, оставляющая за собой след, который невозможно стереть. Ким не вытирал их. Просто сидел, дышал неглубоко, и чувствовал, как внутри снова становится пусто — той самой пустотой, к которой Сону уже привык, но которая каждый раз ощущалась по-новому, как рана, которую снова и снова открывают. Опять. Сону опять сделал... Опять ему плохо. Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену. Шаги — быстрые, сбивчивые, почти панические. — Сону! Ни-Ки влетел в комнату, словно его вытолкнули сюда силой, он бежал не просто быстро — отчаянно. Он не остановился вовремя, споткнулся о край ковра и почти упал, но всё равно добрался — опустился на колени перед Сону так резко, что ударился ими о пол. Его дыхание было рваным. Руки — уже тянулись, но не касались, зависли в воздухе, словно Нишимура боялся: сделать больнее, нажать слишком сильно, разрушить то, что и так держалось на последней тонкой грани. — Ты… — голос у него сорвался, — ты как? Сону, скажи что-нибудь. Сону медленно опустил голову. Взгляд у него был расфокусированный, тяжёлый, словно он смотрел не на Ни-Ки, а сквозь него — куда-то дальше, глубже, туда, где всё уже давно сломалось. Ким вдохнул. Долго. Словно собирал остатки воздуха со всего тела. И выдохнул. — Нормально, — тихо сказал Сону, голос прозвучал слишком ровно, слишком пусто, чтобы быть правдой. Слёзы всё ещё текли. Ни-Ки сжал губы. Изящные руки всё-таки опустились на запястья Сону — осторожно, почти невесомо, слоно он проверял живой ли тот, здесь ли, не ускользнул ли окончательно куда-то туда, откуда не возвращаются. Кожа была холоднее, чем должна была быть. — Ты опять… — Нишимура не договорил. Сону едва заметно дёрнул уголком губ, но это не было улыбкой. Скорее — тенью от неё. — Ага. Тишина между ними сгустилась, стала плотной, почти ощутимой. Ни-Ки наклонился ближе. Слишком близко. Так, что мог видеть, как дрожат ресницы Сону, как слёзы цепляются за них, прежде чем сорваться вниз. Как губы чуть приоткрыты — словно он хочет что-то сказать, но не находит слов. Что-то внутри Ни-Ки щёлкнуло. Не страх. Не только страх. Что-то глубже. Тёмнее. Опаснее. Нишимура медленно провёл большим пальцем по щеке Сону, стирая одну из этих тяжёлых, липких слёз. И задержал руку дольше, чем нужно. Люди так жестоки к самим себе, словно… Словно сами себе чужды и противны, как приклеенная жвачка под школьной партой.  Сону всегда это чувствовал. С детства ему было трудно смотреть на людей. Не потому, что он их ненавидел — наоборот. Он любил их. Любил слишком тихо, слишком глубоко, так, что это никогда не было заметно снаружи. Любил в мелочах: в чужих голосах, в случайных улыбках, в том, как кто-то неловко поправляет волосы или запинается на полуслове. Но чем больше он смотрел — тем яснее видел. Люди не берегли себя. Они ломали себя об чужие слова, резали собственные мысли на острые осколки и потом же ходили по ним босиком. Смеялись, когда было больно. Молчали, когда нужно было кричать. Прятали себя так глубоко, что в какой-то момент переставали понимать, где заканчиваются чужие ожидания и начинается что-то настоящее. И каждый раз, когда Сону видел это, внутри у него что-то сжималось. А потом — отпускало. Снова. И снова. Пока не стало привычкой. Пока не перестало болеть так остро. Пока он сам не начал делать то же самое. Каждый новый выстрел в спину Сону сначала пытался пережить. Осмыслить. Простить. Найти оправдание — чужое, своё, какое угодно. Он упрямо цеплялся за мысль, что люди не плохие. Просто запутанные. Просто уставшие. Просто не умеют иначе. Но сердце не слушало. Сердце было странной вещью. Оно не умирало. Не сдавалось. Не прекращало биться, даже когда его методично ломали, слой за слоем, год за годом. Сердце Сону оказалось… бессмертным. Только вот бессмертие это не было чем-то светлым. Оно не означало, что он выдержит всё. Оно означало, что он будет чувствовать всё. До конца. И с каждым разом, с каждым новым ударом, с каждым очередным «ничего страшного» и «я в порядке» внутри что-то менялось. Сначала почти незаметно. Лёгкая тень. Затем — глубже. Гуще. Темнее. Сердце не умирало. Оно просто начинало чернеть. Как чернила, медленно расползающиеся в воде. Как нефть, густая, тяжёлая, заполняющая всё пространство, вытесняющая воздух. И однажды Сону поймал себя на мысли, что уже не различает, где в нём осталось что-то светлое. Он всё ещё любил людей. Но эта любовь стала другой. Тихой. Уставшей. Почти болезненной. Как привычка дотрагиваться до старой раны — не потому что хочется, а потому что иначе не получается. В детстве нас пугают темной ночью. И всю жизнь мы уверены, что это из-за страшных монстров, злых духов и не самых хороших людей. Впрочем, это правда. Только что делать, если это всё в тебе?  Лето тянулось медленно, почти лениво, как тёплый воздух, застрявший между домами. Закат растекался по небу густыми мазками — оранжевым, розовым, где-то почти алым, словно кто-то слишком сильно нажал кистью и не стал исправлять. Сону лежал на плече Ни-Ки, уткнувшись щекой в тонкую ткань его футболки. Она уже впитала в себя запах — бергамот, чуть горький, свежий, с той самой прохладной нотой, которую Ким когда-то выбрал почти наугад, но теперь узнавал с закрытыми глазами. Он подарил ему этот одеколон на день рождения. И теперь этот запах был везде. На коже. В волосах. В воздухе между ними. Сону медленно, почти бессознательно стучал пальцами по бицепсу Ни-Ки — ритмично, с одинаковыми паузами, слоно пытался удержаться за простой жест. Как за что-то стабильное. Живое. Под пальцами ощущалась теплая кожа, напряжённая после долгого дня, мышцы, в которых всё ещё оставалась усталость. Ни-Ки не двигался, позволял, только иногда чуть сильнее вдыхал — едва заметно, словно этот контакт тоже значил для него больше, чем можно было сказать. Они оба были вымотаны. После работы всегда было так — тело ныло, мысли становились медленными, а слова казались лишними. Оставалась только тишина, прерываемая редкими звуками города внизу и их дыханием. Сону смотрел на небо, но почти не видел его. Глаза снова щипало. Сначала — едва заметно. Затем сильнее. И вот уже слёзы снова собирались в уголках, тяжёлые, горячие, такие же вязкие, как и раньше. Ким не пытался их остановить. Просто моргнул медленно, и одна из них всё-таки сорвалась, скатилась вниз — по виску, в волосы. Ни-Ки это почувствовал. Нишимура чуть повернул голову, коснувшись виском макушки Сону. — Ты опять, — тихо сказал он, не спрашивая. Сону усмехнулся — почти беззвучно. — Я и не переставал. Пауза. Тёплый ветер прошёлся по коже, задел края одежды, принёс с собой запах нагретого асфальта и чего-то цветочного из двора. И вдруг это всё показалось… странным. Слишком красивым для того, что внутри. Слишком спокойным. — Знаешь, — Сону заговорил тихо, глядя куда-то в сторону, — так иронично. Ким остановился, словно подбирая слова, но затем просто выдохнул: — В таком возрасте… мы уже отдали всё. Ни-Ки ничего не ответил сразу. Сону продолжил, всё так же глухо, почти отрешённо: — Лучшие годы. Время. Силы. Всё это… на что? Он не ждал ответа. Это был не вопрос. Скорее — усталость, которая наконец нашла форму. Пальцы всё так же продолжали отбивать ритм, но медленнее. Между ударами становилось больше пауз. — Дедушка недавно сказал, что гордится мной, — добавил Ким спустя время. — Что я трудяга. Что я правильно живу. Сону замолчал. Слова повисли в воздухе, не находя продолжения. Ни-Ки чуть сжал плечо, едва заметно, но Сону почувствовал это — якорь. — И? — тихо спросил Нишимура. Сону закрыл глаза. На секунду. На две. — А мне это надо? — шёпотом. — Я не хотел. Голос стал мягче. Тише. Настоящий. — Я хотел… — Ким запнулся, губы дрогнули, — остаться ребёнком. Пальцы остановились. Теперь он просто держался за него. Слабо. Но цепко. Если отпустит — всё окончательно рассыплется. Ни-Ки медленно провёл ладонью по спине — вверх, затем вниз, осторожно, почти невесомо. Без слов. Но этого было достаточно. Сону открыл глаза. Закат уже почти догорел. И в тускнеющем свете Ким вдруг почувствовал — не легче. Но… теплее. Совсем чуть-чуть. Настолько, что можно было выдержать ещё один вечер. Люди так прекрасны в своей настоящей сути. Наверное некоторым просто не познать этой сущей красоты и неповторимого великолепия. Приходится ненавидеть. — Брось меня. Сону сказал это тихо, почти буднично, словно просил передать соль за столом. Ни интонации, ни надрыва — только усталость, осевшая в голосе. — Нет. Ответ Ни-Ки прозвучал сразу. Без паузы. Без сомнений. Коротко и жёстко, как удар. Сону слабо усмехнулся, не поднимая взгляда. — Ты всё равно меня бросишь. Ким сказал это так, словно уже видел этот момент. Прожил его заранее. Смирился. Где-то глубоко, там, куда не добирались ни слова, ни чужие руки, Сону всегда это знал. Это было не страхом — скорее знанием, холодным и ясным. Как факт, который не требует доказательств. Зачем кому-то дырявый корабль в путеводное путешествие? С трещинами, через которые медленно уходит всё: силы, желание, свет. Снаружи — ещё держится, ещё плывёт. Внутри — уже давно тонет. И рано или поздно любой устанет вычерпывать воду. Ни-Ки молчал. Его рука всё так же лежала на спине Сону, но теперь пальцы чуть сильнее впивались в ткань, словно он удерживал не просто его — что-то ускользающее, неуловимое. — Ты не вещь, — наконец сказал Нишимура тихо. — И не груз. Сону закрыл глаза. — Это ты так думаешь. Слова давались ему всё тяжелее, словно каждое нужно было вытаскивать изнутри. — А я… я себя иначе чувствую. Ким отстранился чуть, ровно настолько, чтобы можно было посмотреть на Ни-Ки. Взгляд был мутный, покрасневший, но в нём всё ещё оставалась та странная прозрачность, из-за которой казалось, что он видит слишком много. — Я устал, — выдохнул Сону. — От всего. Пауза. — От себя в первую очередь. Истерики стали обыденностью. Сначала редкие, затем случайные — как сбой или как короткое замыкание. Затем чаще. Дольше. Громче. С надрывом, с дрожащими руками, с этим ощущением, что внутри что-то не просто ломается — крошится в пыль. А затем… они стали фоном. Привычным состоянием, как шум в ушах, который сначала раздражает, а потом просто перестаёшь замечать. Сону больше не удивлялся своим срывам. Не пугался. Он просто знал: будет. И ждал, когда накроет в следующий раз. — Мне не нравится ничего, — продолжил Ким, глядя куда-то мимо. — Ни то, как я выгляжу. Ни то, что я делаю. Работа, учёба, всё это… Он махнул рукой в воздухе, словно пытался отмахнуться от невидимого списка. — Пирожные даже не радуют. Я делаю — и пусто. Ни-Ки слушал. Не перебивал. Только смотрел — внимательно, почти болезненно, словно запоминал каждую деталь: как дрожат губы Сону, как сбивается дыхание, как он сжимает пальцы, оставляя на коже бледные следы. — Всё не так, — тихо закончил Сону. Он замолчал. Долго. Ветер снова коснулся их, но теперь казался прохладнее. Ким опустил голову, уткнулся лбом в плечо Ни-Ки, и голос его стал почти детским, едва слышным: — Я хотел бы быть маленьким. Пауза. — Маленьким котёнком. Он чуть улыбнулся — криво, почти незаметно. — Чтобы меня просто… взяли. Укутали. Сказали, что всё нормально. Пальцы снова нашли руку Ни-Ки, сжали — слабо, но отчаянно. — И чтобы от меня ничего не требовали. Тишина. Ни-Ки медленно выдохнул. Затемосторожно, почти нерешительно, поднял руку и провёл по волосам Сону — мягко, разбирая пряди, задерживая пальцы у затылка. — Иди сюда, котенок, — тихо сказал Нишимура. И притянул ближе. Не резко. Не требовательно. А так, словно знал: если сделать хоть одно лишнее движение — Сону рассыплется прямо в его руках. — Всё будет, так, как должно.  И пусть меня вычтут из всех календарей, И пусть обо мне не останется строк — Я буду в тебе… между «жить» и «скорей Забыть» — как последний несказанный вздох. Скоро меня не будет рядом, прости.