Пара

      Кровь закипает от их союза, — воздух электрезуется, — атмосфера накаляется, а дыхание сбивается. По венам гуляет жидкая едкая, расплавленная кипятком не очищенная вода с примесью пыли и камня; мутная склизкая дрянь.       В сравнение с лавой вулкана, и ни в какое, мать его, сравнение с настоящими оригинальными девушками, ничего не затмит его для неё, её для него.       Он мог быть в двух местах одновременно; если бы захотел, то вообще в десятках тысяч. Но ему это не нужно.       Не нужно, потому что вся краса точно рядом с ним.       Серьёзно, Марко и не мог подумать, как занесёт его жизнь. Знал бы с самого начала об этой части игры, был бы резвее и подогрел бы свой интерес любым из имеющихся средств. Но тогда он этого не сделал.       Значит, может сейчас. На этот раз он свой шанс не упустит.       Если они повторяются, то только потому, что могут. Могут и делают.       Всё идёт по плану.       Уставшие, они легче поддаются сиюминутным желаниям, забывают о главном, не думают о настоящем, пребывая а прошлом. Будущее свободно. Теперь там никого.       Есть куда расти. Очень многое ещё нужно будет доработать, но, пока, картина любо-дорога.       Пока память свежа, живо и распространяемое зло. Мёртвое, став бодрым, решает судьбу тех, из-за кого оказалось на конце. Судьбу всех, всего и вся.       Острое лезвие аккуратно разрезает ткань материи. Появляется некая масса, знающая и знавшая заранее все исходы событий.       Похоже на дикого зверя. Но есть некоторая ошибка: животное, глупое и безмозглое, себя не осознаёт. Это отличие.       А различие — есть первичная безобразная форма. Ну, и, конечно, способ выживания, передвижения, наличие мнения, вкуса, возможных на реактивные реакции извне, к кому-то другому. Чувства.       Радость.       Лёгкость.       Мечтательность.       Улыбки.       Симпатия.       Смех.       Полярности.       Крики.       Эмоциональность.       Глухота.       Слепота.       Идейность.       Креативность.       Фантазии.       Многослойность создаваемого замкнутого пространства. Выхода нет. Искать не нужно.       — Я уже говорил, что ты моя первая и навсегда Любовь? — Хекапу в облике клона должна его остановить, тянущегося прямиком и нацеленно на поцелуй, и она делает это предельно быстро, на скорую руку, замирает. А глаза продолжают следовать курсу, проложенному часом ранее.       Улыбается и ждёт, оба понимают чего.       — Нет. Ты не говорил, — а кто спрашивал? — Это первый раз.       — Вот и прекрасно. Значит, успеем.       — Успеем? Чего — успеем?       — Успели. Я немного заставил тебя думать не о том, что было бы уместно. Прости, я хотел как лучше. Веришь?       — Верю. Мне не было обидно. А ты очень мил.       — Я всегда мил, если это нужно для обеспечения безопасности. _Твоей_ безопасности.       — Марко, я...       — Да?       А что ей сказать? Того, что он о ней не знает, нет больше, не существует, не осталось.       — Есть кое-что, что ты должен знать. Это касается меня.       — Я слушаю. Говори.       — Я не буду говорить, пока не сопоставлю тебя и другое.       — Что другое?       — Не горячись. Я всё расскажу. Чуть позже.       — Но сейчас-то ты молчишь. А мне нужно знать всё здесь и сейчас. Ты знаешь, какой я любопытный и что я не отстану, пока не расколю тебя.       — Я, может быть, и знаю, и даже, может быть, принимаю это как факт, весело приплясывающий рядом с тобой, и знаю, что мне от тебя не спрятаться, хотя я и не пыталась, и сейчас я говорю очень быстро, чтобы ненароком не остановиться, потеряв мысль, чтобы рассказать тебе, о чём или, скорее, о ком я думаю слишком много, и ты уже сам понял, всё, чего я касаюсь, ко мне так или иначе нейтрально-позитивно настроено, а я об этом не просила, хотя это приятно, быть для многих элементом, завершающим красивую мозаику, но, Марко, ты для меня как глоток свежего воздуха и воды в душном и пустом помещении, запертой комнате, где я была как в ловушке так, сильно долго, и оставалась бы там и дальше, если бы ты в ней тоже в один день не решил появиться, даже остался по собственной воле, чему я была, откровенно говоря, правда удивлена, поэтому не знала поначалу, как мне себя вести, и я наблюдала за тобой, засматривалась, чтобы ничего не упустить, понять, что и как я могу для тебя сделать и говорить, чтобы не обидеть. Врать или обманывать тебя мне никогда не хотелось, и любые скользкие моменты я была готова обходить, только чтобы не отставать от твоего идеализированного картинного скорейшего поведенческого внутреннего животного чувства, ты, который уже стал моим идеалом, и оно, которое уже и есть твоё личико, я его никогда не развижу... Я рассказываю только правдивую и, стало быть, открытую, витающую, словно писклявое насекомое над ухом, ложь вместо истины последней инстанции, а запинаюсь и могу не понимать и не думать, что говорю, из-за лишней во мне тревоги, хочу встретить понимание и не могу смириться с осуждением; но, если ты скажешь, что я в чём-то, мягко говоря, ошибаюсь, перебарщиваю или недостаю, я послушаюсь. Я думаю, это далеко не всё, что ты должен знать, но, надеюсь, это не единственный раз, когда, по сравнению со всем оставшимся временем, говорю я, а слушаешь — уже ты. Я и дальше буду продолжать прислушиваться к тебе во всём, что бы ты ни сделал, что бы я ни сделала, как если бы мы были чем-то большим, чем являемся сейчас, но я не жалуюсь. То, что есть сейчас и здесь, мне целиком и полностью нравится и полностью меня устраивает. Если тебе что-то не понравится, я могу быть твоим самым близким, если позволишь, человеком, столько, сколько тебе потребуется. Я не надеюсь, что так же могу всегда и во всём полагаться на тебя, если трудности коснутся уже меня... В общем, я хотела сказать, что многое может измениться, стоит двум похожим в чём-то людям встретиться и начать делать всё или что-то доброе, интересное, нужное вместе. Однажды ими стали мы. Я хочу остаться в этом. Меня не интересует ни чьё мнение: в этом вопросе я могу разобраться и сама. Моё решение твёрдо, как алмаз, и крепкое, как скорлупа экзотического орешка. Меня не изменить. И — никто никогда не пытался это сделать. Ты — исключение. Мне повезло... Очень сильно повезло, — на конец, её глаза становятся грустными и потерянными. Представление закончилось, остались двое. Её печаль, примерь её на себя Марко, стала бы ещё хуже: тоской.       Марко вообще перестал интересоваться ей, беспокоиться, как она. Всё, что его интересовало, не шло рядом с признанием наличия проблемы, заметить которую ему — не было трудным делом. Не она должна была заниматься этим, не Хекапу в ответе за упущенные часы и возможности, ставшие пробелами в мире.       Он допустил ошибку, и расплачивается за неё счастьем дорожайшего, кто у него когда-либо был.       Это могло бы вызвать в нём раскаяние. Если бы Марко уже не заливался слезами, терпя эту разновидность боли за двоих. За него, за себя, за клона и Хекапу.       — Ты в порядке? — он не хотел бы видеть, как плачет она.       — Зависит от того... — раздумывает, всматриваясь в плачущего человека, Хекапу. Не затягивая с объяснениями самой себе и ему, лучше она сейчас ответит коротко, быстро и понятно. На выяснение отношений у них ещё много времени останется. Она не потратит ни секунды на то, что расстроит, вместо того чтобы успокоить, словесно поддержать, физически поспособствовать становлению хорошего настроения. — От тебя.       Его лекарство — её голос и звук её имени, произносимый им самим или ей. Если кто-то решит стать им преградой, приняв очень глупое решение испортить чьи-то отношения и жизнь, между ними разлада не будет. Но это плохо кончится для третьего.       — Прости меня, — извиняется Марко; а клон видит слёзы, которые Марко никак не остановит. Пока не выплакает всё, всю свою душу, не успокоится. Перед глазами у него всё размывается, частое моргание делу не помогает. Не зная, куда себя деть, клон прислушивается к каждому сказанному им далее слову. — Я хотел всё исправить, но вместо этого создал ещё больше проблем, затянув в них тебя, хоть ты и не должна была о них узнать; я один должен был со всем разбираться, а не бездумно развлекаться с порталами, думая, как бы занять себя, только потому, что могу, тебя впутывать. Я не жалею ни о чём, что было, но я жалею, что ты знаешь теперь, — из-за меня, — какой может быть несправедливой и... и жестокой к нам, нам двоим, эта странная жизнь, — почти незаметное заикание слЫшно, но Марко и не предпринимает попыток за чем-то его от себя, да ещё и от неё спрятать. Она видит, Марко не знает. Он старательно пробует быть сильным, но не выходит. На смену становится тихое «Извини». Его сердце, и её, если бы оно было, и без того порядком измотанное, устаёт от накала, не сдаётся, потому что Марко может и хочет, будет и останется верен себе, а ещё не слабым героическим персонажем, не обычным школьником, не простым. Но это может подождать. — Прости меня, — повторяет он, — пожалуйста, знай, что что бы ни было, тебя я никогда не предам, — это далеко не всё и не единственное, что он хотел и должен был сказать, но, чем ничего, лучше некоторая доля честности.       Как ей успокоить Марко? Слова не помогут...       Наверное, она ошибётся, если решит ничего не делать; если Марко сказал, что Свобода ему тяготит существование, а старания Хекапу не были нужны, то сейчас вообще не понять, что делать.       Она позволяет просто продолжить истерику. Хныканье и болезненные стоны, тихие, как сопение младенца, не действуют на неё спасительным якорем, с острым наконечником, способным на самую страшную боль. Но Марко, вот, именно оно и помогает остаться при ясном разуме, не сойдя с ума раньше неё. За это он ей благодарен, и она, чувствуя немую угрозу о своей ране, на самом деле распятой невинности духа сражения и преследования и освобождения с защитой, со стороны Марко, хотя и он беспокоится, чтобы всё было хорошо у неё, не двигается с места, но немного к его тёплой одежде, под которой огромное, её приглашающее чувственное мировосприятие, в котором ей всегда есть место раскаяться, измениться, выздороветь, припадает.       Покинутость, слабость, заброшенность, лишённость, обездоленность, оторванность, так далее...       Марко всё это чувствует.       Холодное солнце на горячем льду. Это очень красиво.       И крохотные упущения всего общего, не сказывающиеся на целой картине, тоже чем-то прекрасные, всё равно не портят. В конце концов, они существуют, значит, им и быть и далее себя украшать.       Он стремится к хаосу. В этом вся бесподобность; шик; гламур; больше и больше и больше.