Claim (рабочее название)

      Каждый воскресный ужин в семье Ким начинался ровно в семь вечера. Ни минутой позже, ни минутой раньше. Это правило установил ещё дед, основатель империи "Кимс Холдингс" — конгломерата, который начинался со строительства дорог в 70-х, а теперь владел полупроводниковым производством, фармацевтикой и венчурными инвестициями. Его чёрно-белые фотопортреты грациозно украшали коридоры главного поместья вместе со снимками других почивших членов семьи, влиятельных родственников, дальних предков и соратников, чьи имена были вписаны в историю рода.       За сорок лет это правило не нарушил никто. Даже когда деда не стало, даже когда отца настиг первый, и второй, инсульт, даже когда старший брат — Ким Намджун — притащил на семейный ужин своего омегу-библиотекаря, а мать после этого не разговаривала с ним три недели. Даже когда старшая сестра, Ким Джису, позволила себе явиться в нетрезвом состоянии после развода, чем вызвала бурный скандал. И даже когда Ким Тэхён, младший из трёх альф в семье, в очередной раз решил проверить границы дозволенного.       Ровно в семь часов старинные напольные часы работы немецких мастеров XVIII века пробили мелодичный бой. Их циферблат из перламутра и тяжёлый маятник с позолотой достались ещё прадеду в счёт долгов, и с тех пор они отсчитывали время для каждого поколения Кимов.       Стол белым хлопковым ковром был накрыт на шесть персон. Столовые приборы из тяжёлого — настоящего — серебра, фарфоровые чашки и блюдца с благородно-голубой ручной росписью и каймой — тот самый сервиз, который выставляли только по воскресеньям. В хрустальной вазе посреди стола стояли пионы, хотя за окнами уже давно наступила осень, потому что мать их обожала. И обожала, чтобы всё было правильно и идеально.       Ким Тэхён закономерно опоздал на семь минут. Как обычно. Только он перманентно позволял себе эту дерзость — нарушать традиции, за что каждый раз получал сорокаминутное отчитывание от матери, которое пропускал мимо ушей, чем доводил её до белого каления.       В этот раз мать лишь закатила глаза, старшая сестра не обратила внимания, а младшая — продолжала впитывать чужие реакции, чтобы понять, как ей прижиться в семье после долгого отсутствия.       Он вошёл в столовую главного поместья без стука, без извинений, без толики сожаления на лице — с видом человека, который делает одолжение уже самим фактом своего присутствия. Чёрный кашемировый свитер, волосы зачёсаны назад, на губах — лёгкая усмешка, которую все в семье называли просто «обыденной».       — Ты снова опоздал, Тэхён, — сказала мать, не поднимая головы. Голос её звучал сквозь зубы, злобно, но не повышаясь — в нём чувствовалась та особая власть, которая не нуждается в громкости. Она сидела во главе стола справа от пустующего стула отца и поправляла складку на салфетке. — Это неуважительно.       — Добрый вечер, матушка, — Тэхён подошёл к ней и наклонился, поцеловав в щёку, как ни в чём не бывало, потому что так было принято. Он даже не обратил внимания на её тон. — Ты сегодня пахнешь особенно ярко.       Она пахла тем неуловимым омежьим запахом, который у неё всегда становился плотнее, когда она была в гневе или собиралась настоять на своём. После того как отца настиг инсульт, именно она взяла на себя управление домом и львиную долю семейных забот, и в её запахе теперь чувствовалась мощь: крепкий черный чай, кожа переплётов старинных книг и едва уловимый металл. Даже будучи омегой, окружённой детьми-альфами, она умела напоминать, кто здесь имеет истинную власть.       — Не подлизывайся, — мать отстранилась, уголок её губ дрогнул. — Садись. И без своих выходок.       Тэхён занял своё место — слева от отца, напротив старшей сестры. Места были распределены раз и навсегда: отец во главе, мать справа от него, Намджун слева как старший сын и номинальный глава, далее Джису, затем Тэхён, и на дальнем конце — Енджон, младшая, которой позволялось сидеть где угодно, но она почему-то всегда выбирала самый дальний край, откуда было лучше всего наблюдать за всеми.       Сегодня Енджон сидела поджав под себя ноги (мать делала вид, что не замечает), и листала что-то в телефоне. Увидев Тэхёна, она подняла брови и беззвучно прошептала: «Всё-таки пришёл».       Тэхён подмигнул ей.       — А где Намджун? — с удивлением спросил он, разворачивая салфетку, когда не заметил за столом старшего брата.       — Он на звонке с сингапурцами, — ответила Джису, не отрываясь от своего бокала с игристым. Голос у неё был ровный, чуть скучающий. Сегодня она выглядела особенно безупречно: тёмно-синий костюм, волосы собраны в низкий пучок, ни одного лишнего движения. — Начнём без него?       — Ни в коем случае, — мать поджала губы. — Намджун задерживается по делу, которое принесёт семье пользу. Это не то же самое, что опаздывать без уважительной причины.       Она бросила короткий взгляд на Тэхёна, и тот прекрасно понял намёк. Разница была очевидна: старший брат мог позволить себе задержку ради контракта, а он, младший, — нет. Если бы не его вклад в капитализацию холдинга последние три года, его, возможно, вовсе не считали бы полноправной частью семьи.       — Он мог бы перенести звонок, — так же скучающе добавила Джису, обводя указательным пальцем край бокала.       — Мог бы, — согласилась мать, и в её голосе прозвучало терпение — то, которое она никогда не проявляла к Тэхёну. — Но тогда бы мы потеряли контракт на тридцать миллионов, и через месяц ты бы жаловалась, что Намджун не умеет вести дела.       Джису чуть приподняла бровь, но промолчала.       Вскоре в столовую вошёл Намджун — с планшетом в руке, что-то быстро печатая, и только у самого стола отложил его на сервант.       — Простите, — сказал он, опускаясь на своё место. Галстук съехал набок, под глазами залегли мешки от вечного недосыпа.       — Садись, сынок, — мать кивнула с теплотой. — Ты вовремя.       Тэхён усмехнулся, но ничего не сказал.       — Контракт подписали? — спросила мать, и её голос сразу потеплел.       — Да, — Намджун потёр переносицу. — Через две недели запускаем линию. Если Тэхён не передумает выделять свои мощности под наш заказ.       Все посмотрели на Тэхёна.       — Мои мощности, — лениво протянул он, — загружены на сто двадцать процентов. Я сдвинул свои проекты ради семейного бизнеса. Надеюсь, вы это цените.       — Твои проекты, — мать поджала губы, — тоже часть семейного бизнеса, Тэхён. Не путай.       — Мои проекты, матушка, — он взял бокал с красным сухим вином, — это то, что последние три года тащит на себе всю вашу полупроводниковую инициативу. Без моих венчурных денег вы бы до сих пор искали инвесторов.       — Тэхён, — предостерегающе сказал Намджун.       — Что? — Тэхён посмотрел на него с притворным удивлением.       — Пожалуйста, не начинай за ужином торг, — отрезал Намджун.       — Даже не начинал, — Тэхён отсалютовал ему бокалом.       Джису закатила глаза. В этой семье подобные перепалки были настолько обыденны, что она давно перестала удивляться. Каждый воскресный ужин превращался в негласный аудит: кто сколько принёс, чей вклад весомее, кто достоин сидеть ближе к пустующему креслу отца.       Он уже давно не присутствовал на ужине. После второго инсульта он был прикован к кровати в своей спальне на втором этаже, за ним круглосуточно ухаживали сиделки и дежурил личный врач. Его кресло во главе стола пустовало, но это пустое место ощущалось тяжелее, чем если бы он сидел в нём молча. В столовой всё ещё пахло им — табаком, старой кожей и тем особенным запахом альфы, который въелся в стены за десятилетия. Иногда, особенно по воскресеньям, казалось, что он вот-вот войдёт, опираясь на трость, и сядет на своё место. Но не входил.       — Как там твой омега, кстати? — неожиданно спросил Тэхён, берясь за ложку. — Всё ещё библиотекарь? Или уже дорос до заведующего кафедрой?       Вопрос повис в воздухе. Намджун, будучи одним из самых влиятельных людей в стране, выбрал в партнёры омегу без рода, без имени, без семейных связей — простого библиотекаря из университета, с которым познакомился на лекции по экономике. Для семьи, где каждый брак был выверен до девятого колена, это было неслыханным унижением. Тэхён отлично это знал и потому позволял себе подкалывать брата при каждом удобном случае, хотя сам в браке не был ни разу и даже постоянного партнёра не имел — только мимолётные интрижки, которые забывались быстрее, чем начинались.       — Не смей, — тихо процедила мать.       — Я просто спросил, — Тэхён улыбнулся самой невинной из своих улыбок. — Интересуюсь жизнью брата.       Намджун бросил на него предостерегающий взгляд, но вместо резкого ответа лишь взял салфетку и медленно развернул её, давая себе время остыть.       — У него всё хорошо, — сказал он наконец, не глядя на Тэхёна. — И это не твоё дело.       — Конечно, не моё, — Тэхён пожал плечами. — Просто думаю, может, и мне стоит завести кого-нибудь.       Джису, наблюдавшая за этой перепалкой со скучающим видом, тихо фыркнула в бокал.       — С тобой бы никто не ужился, — сказала она.       — Прямо как с тобой? — парировал Тэхён, и Джису тут же перестала улыбаться.       Ей было тридцать четыре. В "Ким Био" она считалась грозным руководителем, хладнокровным и расчётливым. Её неудачный брак с супермоделью — женщиной-бетой с обложек всех глянцевых журналов — закончился громким скандалом два года назад. Модель оказалась не только красивой, но и расчётливой: брачный контракт не спас Джису от потери нескольких ценных активов, а таблоиды ещё полгода смаковали детали развода. С тех пор Джису не позволяла себе говорить о личной жизни и терпеть не могла, когда кто-то к ней подступался.       — Дети, — голос матери прозвучал жёстко, — за столом не выясняют отношения.       — Мы не выясняем, — Тэхён откинулся на спинку стула. — Мы просто обмениваемся мнениями о семейных ценностях.       — Твоих мнений никто не спрашивал, — отрезала мать.       В дальнем углу стола Енджон уже принялась за трапезу, поглядывая на старших с привычным любопытством. Ей было девятнадцать, и она была единственной бетой среди детей Ким — остальным повезло унаследовать сильные гены отца-альфы. В одиннадцать лет её отправили в интернат в Англию, где она обучалась этикету, литературе и искусству ведения переговоров — всему, что полагалось знать младшей дочери влиятельного рода. Вернулась она совсем недавно и до сих пор приглядывалась к семье, пытаясь понять своё место. Сказать, что она чувствовала себя лишней, было бы неправдой. Скорее она чувствовала себя наблюдателем — тем, кто может позволить себе роскошь смотреть со стороны, потому что её судьба ещё не предопределена окончательно. С деньгами и влиянием семьи она сможет стать кем захочет. Правда, она ещё не определилась, кем именно.       В столовой на несколько минут воцарилась тишина, прерываемая только звоном серебряных приборов о фарфор. Еда была изысканной: лёгкий крем-суп из белых грибов с трюфельным маслом, который сменился основным блюдом — дорадой, запечённой с цитрусовыми и тимьяном, подававшейся на подушке из пюре из сельдерея. Гарнир был минималистичным: спаржа под соусом беарнез и крошечные тарталетки с козьим сыром и мёдом. Каждое блюдо было выверено до грамма, каждый вкус — сбалансирован так, чтобы не перебивать, а дополнять.       — Как отец? — спросил Намджун, когда все немного утолили голод. Вопрос прозвучал буднично, но по тому, как напряглась мать, стало ясно: тема была не из лёгких.       — Врачи говорят, состояние стабильное, — ответила она, аккуратно отрезая кусочек. — Это уже хорошо.       — Но улучшений нет? — уточнила Джису.       — Нет, — голос матери дрогнул, всего на мгновение. — Но и ухудшений нет. Он держится.       Все замолчали. Тэхён смотрел на пустующее кресло отца, и в его взгляде мелькнуло что-то, не поддающееся расшифровке.       — Он бы не хотел, чтобы мы сидели тут и вздыхали, — сказал он наконец. — Он бы хотел, чтобы мы делали своё дело.       — Тэхён прав, — мать выпрямилась, и в её голосе вновь появилась сталь. — И раз уж мы заговорили о делах…       Подали десерт — парфе из чёрного кунжута с солёной карамелью, которое Тэхён всегда заказывал отдельно, но сегодня оно было включено в общее меню. Мать отложила десертную ложку, промокнула губы салфеткой и обвела взглядом детей.       — С понедельника я выхожу из совета директоров "Кимс Холдингс".       За столом повисла гробовая тишина.       — Что? — первым нарушил молчание Намджун.       — Ты слышал, — мать смотрела на него спокойно. — Я ухожу. Отныне ты — главный во всём.       — Мама, это необдуманное решение, — начал было Намджун.       — Это решение было обдумано за последние полгода, — перебила она. — Твоя мать не принимает поспешных решений. Я остаюсь в доме, я занимаюсь семьёй, но бизнес — отныне ваш. Твой, — она посмотрела на Намджуна, — и ваш, — взгляд скользнул к Джису и Тэхёну. — Вы справитесь.       — А если мы не справимся? — спросил Тэхён, и в его голосе не было обычной насмешки.       — Справитесь, — отрезала мать. — Потому что вы — Ким.       Она взяла бокал, подняла его.       — За семью. За бизнес. И за вашего отца.       Все медленно подняли бокалы. Звякнул хрусталь.       — За семью, — повторил Намджун, и в его голосе прозвучала непривычная решимость.       Ужин закончился. Слуги начали убирать со стола, но никто не торопился расходиться. Енджон допивала чай, Джису рассматривала что-то в телефоне, Намджун сидел с закрытыми глазами, массируя переносицу.       Тэхён отодвинул стул и встал.

***

      Он вышел из главного дома, и ночная прохлада охватила плечи, пробираясь под тонкий кашемир. Осенний воздух пах прелой листвой, влажной землёй и дымком из каминов, которые уже начали растапливать по вечерам.       Дорожка от главного дома разветвлялась, уходя в разные стороны поместья. Слева, за аккуратно подстриженной изгородью из тиса, виднелась крыша крыла Намджуна — пристройка из стекла и тёмного дерева, подсвеченная изнутри тёплым жёлтым светом. Тэхён знал, что брат, скорее всего, не ляжет спать до трёх, будет разбирать документы, пить горький кофе и иногда останавливаться, чтобы посмотреть на фотографию своего омеги-библиотекаря, которую держал в верхнем ящике стола. Смешно, трогательно и немного жалко.       Чуть дальше, за небольшой рощей клёнов, угадывался дом Джису. Там сейчас, наверное, уже погасили свет — сестра ложилась рано, когда не было светских мероприятий, и пила перед сном ромашковый чай, что совершенно не вязалось с её образом железной леди. Иногда Тэхён заставал её на веранде с кружкой, и они обменивались парой фраз — не тёплых, но хотя бы не враждебных.       Вдалеке, на самом краю поместья, утопал в сумерках гостевой дом, где поселили Енджон. Младшая сестра, вернувшаяся из Англии, обычно не спешила ко сну. Тэхён усмехнулся. Из всех детей она, пожалуй, была самой живой — не обременённая альфа-наследием, не зажатая рамками семейного долга. Пока ещё.       Дорога к его владениям вела через бамбуковую рощу — его личную прихоть, когда он затевал перестройку своего дома. Бамбук рос плотно, закрывая небо, и только узкая дорожка, выложенная старым гранитом, вела к тёмному особняку, который он называл своим домом. Луна пробивалась сквозь листву, рисуя на камнях причудливые тени, и воздух здесь пах иначе — не лесом и сыростью, а сухой, почти медитативной чистотой, смешанной с едва уловимым ароматом старого дерева и воска. В высоких окнах первого этажа горел тёплый, приглушённый свет, а из приоткрытой форточки доносились далёкие аккорды джазового фортепиано — Тэхён никогда не выключал музыку, даже когда уходил.       Перед входом в его владения, у калитки, стоял один из младших слуг — бета в тёмно-синей форме с серебряной нашивкой рода Ким. Увидев Тэхёна, он тут же склонился в низком поклоне.       — Доброго вечера, господин Ким.       — Доброго вечера, — Тэхён кивнул с той лёгкой, почти небрежной учтивостью, которая была у него в крови. Он не смотрел на слугу, проходя мимо, но голос его был ровным, без высокомерия — так, как учили в семье: ни фамильярности, ни пренебрежения.       Дальше, по дорожке к дому, ему встретились ещё двое — горничная, нёсшая корзину с бельём, и пожилой садовник, проверявший систему автополива. Каждый кланялся, каждый получал короткое «добрый вечер» и лёгкий кивок. Тэхён не задерживался, но и не проходил сквозь них, как сквозь пустоту, — эта грань между хозяином и прислугой была им выучена давно и намертво.       Наконец он ступил на порог. Тяжёлая дубовая дверь закрылась за ним с мягким щелчком, и первое, что бросалось в глаза, — странная гармония двух эпох. Старинные кожаные кресла соседствовали с тонкими панелями скрытой подсветки, массивный каминный портал из тёмного мрамора — с минималистичной системой климат-контроля, едва заметно гудящей где-то за стенами. Виниловый проигрыватель на резном комоде был подключён к невидимой акустике, и джаз звучал объёмно, но мягко, не нарушая тишину. Он любил свой дом за эту выдержанную, почти осязаемую красоту, за ощущение, что среди кожаных кресел, книжных стеллажей и мерцающего камина всё подчинено не только его желанию, но и его настроению.       Он вошёл в прихожую, скинул обувь, прошёл в гостиную, не зажигая яркого света — только мягкие светодиодные ленты по периметру потолка, дающие тёплое, почти интимное свечение.       И тут, в тишине своего дома, он наконец позволил себе выдохнуть. Где не было других альф, он наконец позволил себе выплеснуть запах, который старательно сдерживал за ужином — в окружении матери-омеги, брата и сестры-альф это было бы неловко, почти провокационно. Его собственный аромат заполнил пространство: виски, выдержанное в дубовых бочках, с нотами ванили и табака, и ещё что-то — сладковатое, как карамель, которая только начала плавиться на огне. Тэхён прекрасно знал свой запах, как любой альфа в его возрасте, но не задумывался о нём как о чём-то особенном — просто данность, как цвет глаз или форма носа. Однако сейчас, в одиночестве, он чувствовал себя отчётливо: этот запах принадлежал человеку, который привык брать своё, но внутри, в самой глубине, был сложнее и многограннее, чем показывал.       Сегодня к этому примешивалась привычная горечь — материнские укоры, холодок отчуждения Намджуна, пустота кресла отца. Ничего нового, ничего такого, чего бы он не чувствовал за каждым воскресным ужином. Но сегодня почему-то особенно давило.       Тэхён прошёл в спальню, стянул свитер через голову, бросил его на кресло. В зеркале напротив отразился он сам — широкие плечи, твёрдая линия челюсти, волосы, выбившиеся из укладки и теперь падающие на лоб. Он выглядел уставшим. Не тем тяжёлым грузом, который нёс Намджун, а другой усталостью — от постоянной игры, от необходимости доказывать своё место за столом, от того, что даже в собственном доме он иногда чувствовал себя чужим.       Он подошёл к стеклянной стене, за которой чернела бамбуковая роща, и прислонился лбом к холодной поверхности. Выдохнул. Оттолкнулся от стекла, прошёл в ванную, пустил воду, и пар медленно начал заполнять пространство, стирая все запахи — и семейной столовой, и той сладковатой горечи, что жила у него в груди.       Когда он лёг в постель, сон не шёл. Тело было напряжено, а в голове царила непонятная тревожность — будто сегодня ещё не всё было сказано, не всё сделано. Нечто неосязаемое не отпускало его в царство Морфея. Такое иногда бывало — чуйка, которая никогда его не подводила.       Тэхён перевернулся на другой бок, потом на спину, уставился в потолок, где медленно плыли тени от бамбука за окном. Он сел на кровати, провёл рукой по волосам.       — Чёрт, — выдохнул в пустоту.       Он поднялся, накинул халат и прошёл в кабинет — небольшую комнату на втором этаже, где стены были заставлены мониторами и планшетами. Здесь Тэхён придумывал свои проекты, здесь рождались идеи, которые приносили семье миллиарды. Если сна нет, значит, нужно работать. Он сел в кресло, развернул ноутбук, открыл рабочие папки.       Проект «Эфир» — игровая платформа с элементами дополненной реальности, которую его студия разрабатывала последние полтора года. Он пролистывал концепт-арты, кодовые базы, маркетинговую стратегию. Всё было готово к релизу через три месяца. Тэхён внёс правки в презентацию для инвесторов, перепроверил цифры, написал несколько писем партнёрам в Штаты.       Потом переключился на венчурный фонд — отчёты по стартапам, в которые он вложился в этом году. Один из них, биотехнологический, показывал результаты выше прогноза. Тэхён усмехнулся. Если Джису узнает, что он инвестирует в прямого конкурента её фармацевтического направления, скандала не избежать. Но, чёрт возьми, он не обязан отчитываться перед сестрой за каждый свой шаг.       Время шло. На часах было уже далеко за полночь, когда ноутбук завибрировал — входящий видеозвонок. Звонил Кан Хёксон, техдиректор "Ким Энтертеймент". Подчинённый, который отвечал за техническую часть "Эфир". Звонок в час ночи мог означать только одно — что-то серьёзное.       Он принял звонок.       На экране появилось лицо Хёксона — молодого беты с вечно взъерошенными волосами, который сейчас выглядел так, будто не спал несколько суток. Глаза красные, на лбу испарина.       — Господин Ким, — голос его дрожал. — Вам нужно это увидеть.       — Что случилось? — Тэхён подался вперёд, все следы усталости слетели с него мгновенно.       — Конкуренты из «Самвона». Они только что выложили тизер своего нового продукта. Это… это почти один в один наш «Эфир».       Хёксон что-то нажал, и на экране ноутбука Тэхёна открылось видео. Тэхён развернул его на полный экран. Тизер был коротким — сорок пять секунд. Но этих секунд хватило, чтобы кровь в жилах Тэхёна превратилась в кипящую лаву.       Та же концепция дополненной реальности. Тот же стиль анимации. Те же ключевые механики геймплея. Даже слоган был похож до смехотворной степени.       — Что это? — спросил Тэхён, хотя прекрасно понимал происходящее. Мозг всё ещё пытался отвести эти мысли, и в голосе прозвучала толика надежды — что это дурацкая шутка или совпадение.       — Утечка, — подтвердил Хёксон.       — Это наш код? — спросил Тэхён голосом, в котором не было ни единой эмоции. Но в горле он проглотил ком, кадык дёрнулся, зрачки сузились — в голове уже пронеслось осознание: сколько работы пошло коту под хвост, сколько проблем с падением акций, потерей инвесторов.       — Частично, — Хёксон сглотнул. — Они переписали архитектуру, но алгоритмы распознавания жестов… это наше. Я готов поклясться.       — Кто? — голос Тэхёна дрогнул, сел. Глаза хаотично бегали по повтору тизера, пытаясь уловить что-то, что покажется нереальным в этот момент, — что он проснётся в бреду и поту.       — Ещё не известно. Служба безопасности уже работает.       Тэхён сбросил звонок, чувствуя, как в груди разрастается тяжесть, смешанная с яростью. Он откинулся в кресле, закрыл глаза. Пальцы барабанили по подлокотнику, голова работала на пределе. У него было четыре сотрудника, которые были посвящены в детали «Эфира» с самого начала. Каждый проверен, каждый подписал договор о неразглашении с такими штрафными санкциями, что не всякая корпорация потянет. Каждый получает зарплату выше рыночной. Каждый знает, что значит предать Ким Тэхёна.       Но кто-то всё равно решился.       Вскоре телефон завибрировал. Тэхён принял вызов.       — Господин Ким, — голос начальника службы безопасности, Чхве Мёнсука, звучал напряжённо, но профессионально. — Мы нашли источник утечки.       — Говори.       — Кан Дэхён, ваш личный шеф-пова. — Чхве Мёнсук сделал паузу. — Три недели назад проник ночью в кабинет, ввёл пароли, скопировал данные из сервера.       Тэхён слушал и не понимал каким образом. У этого человека не было доступа. А потом Тэхён вспомнил. Раз за разом он заставлял повара приносить еду в кабинет, когда работал допоздна. Кан Дэхён входил, ставил поднос, выходил. Но, видимо, в какой-то момент он задержался на секунду дольше. Запомнил, как пальцы Тэхёна набирают пароль. По крупице, по цифре, по движению — собрал в голове ключ к серверу.       Как же это было опрометчиво.       Тэхён доверял этому человеку как никому другому. Кан готовил ему еду — ту самую еду, которую так легко отравить. Если бы Тэхён думал, что повар может быть опасен, он бы никогда не позволил тому приблизиться. Но он не думал. Он доверял. И доверие обернулось не ножом в спину, а кражей идей, над которыми он работал полтора года.       — Он также переводил деньги через подставной счёт в офшоре. «Самвон» заплатил ему двести миллионов вон. — подзаключил начальник службы безопасности.       Тэхён не ответил. Он смотрел в одну точку на стене, и пальцы его перестали барабанить по подлокотнику. В груди что-то оборвалось, а затем разгорелось — медленно, неудержимо, как пожар. Все факты были на лицо, не было и толики сомнения.       Тэхён сбросил звонок, даже не попрощавшись.       Он сидел в кресле, глядя перед собой, и внутри него всё кипело. Кан Дэхён. Три года. Три года этот человек работал на него, получал огромную зарплату, жил в его доме, знал его вкусы, его привычки, его распорядок. Тэхён не подпускал прислугу близко — никогда. Но Кан был некоторым исключением. Исключением, которое теперь стоило ему проекта, денег, репутации.       Предательство — не то слово. Это было что-то более личное, более грязное.       Тэхён медленно встал. Запах его — виски, табак, карамель — вдруг стал невыносимо плотным, удушающим, как туман, который не рассеивается, а только сгущается. Он распространялся по кабинету, вытекал в коридор, просачивался сквозь стены. Внизу, в комнатах прислуги, омеги начали просыпаться от тяжёлого, давящего аромата, который сжимал горло, вызывал тошноту, заставлял сердце биться быстрее. Даже беты, которые обычно не чувствовали запахов так остро, поднимали головы с подушек, недоумевая — воздух стал вязким, как патока, и Тэхён не пытался его сдерживать.       Он вышел из кабинета, спустился по лестнице, накинул пальто прямо на голое тело под тонким шелковым халатом — не до одежды. Выскочил на улицу. Ночная прохлада ударила в лицо, но не остудила. Бамбук шуршал, луна светила, а он шёл широкими шагами по гранитной дорожке к домику прислуги.       Он шёл по бамбуковой роще широкими шагами, и каждый шаг прибавлял ярости. Он думал о том, как Кан смотрел ему в глаза, когда подавал ужин. Как улыбался, когда получал премию. Как клялся в преданности, когда Тэхён повысил ему зарплату. Всё это было ложью. Каждый день, каждое блюдо — ложь.       Тэхён сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он чувствовал, как внутри закипает лава, как она поднимается к горлу, как требует выхода. Он хотел кричать. Хотел крушить. Хотел, чтобы Кан Дэхён увидел, что значит предать Ким Тэхёна.       Он почти бежал, когда свернул к служебному крылу.       В домике прислуги горел свет в угловой комнате на втором этаже. Тэхён взбежал по лестнице, и на площадке столкнулся с горничной-омегой, которая выскочила из своей комнаты. Она вскрикнула, прижалась к стене, и её тело свела судорога — от его запаха у неё перехватило дыхание, ноги подкосились, она сползла по стене на пол, дрожа как осиновый лист. В такие моменты альфы становились опасны даже для тех, кто был им не врагом. Их феромоны давили, ломали волю, вызывали животный страх.       Тэхён даже не взглянул на неё. Он прошёл мимо, оставляя её корчиться в коридоре, и остановился перед дверью Кана.       Он ударил ногой. Дверь слетела с петель и с грохотом влетела внутрь.       Кан Дэхён стоял посреди комнаты. На нём были джинсы, свитер, кроссовки — он был полностью одет, готов к побегу. В руке он держал дорожную сумку, набитую вещами. На кровати остались только те вещи, которые не влезли. На столе — паспорт, телефон, пачка денег в конверте.       Он замер, глядя на Тэхёна расширенными глазами, и сумка выпала из его рук с глухим стуком.       Тэхён усмехнулся — криво, нервно, страшно. Ещё минута — и этот человек исчез бы. Скрылся бы в ночи, растворился, а завтра его уже не найти. Но Тэхён успел. И теперь Кан был на крючке.       — Господин Ким… — начал Кан, и голос его прервался, превратившись в хрип.       Тэхён не дал ему договорить.       Он шагнул вперёд, схватил Канa за ворот свитера, приподнял и швырнул на кровать. Тот ударился спиной о матрас и попытался отползти, вжаться в стену, но Тэхён навис над ним, закрывая свет.       — Ты предал меня, — произнёс он.       Голос его был низким, рваным, как разряд тока. Слова были излишни — они повисли в воздухе, электризуя пространство. Комната наполнилась тяжёлой, давящей тишиной, и в этой тишине слышно было только тяжёлое дыхание Тэхёна и стук собственного сердца Кана, который бился где-то в горле.       Кан закрыл лицо руками. Просто инстинкт самосохранения, животная реакция на ауру разъярённого альфы. Его тело тряслось, он сжался в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее.       — Простите, господин Ким, простите… — бормотал он, но слова были пустыми, механическими.       — Прости? — Тэхён схватил его за руку, оторвал от лица. — Твоё жалкое «прости» ничего не значит.       Он отпустил Канa, отступил на шаг, огляделся. Комната была заставлена вещами — хорошими, дорогими, купленными на его деньги. Тэхён схватил стул и с диким рёвом обрушил его на пол. Стул разлетелся в щепки.       — Ты сгниёшь! — заорал он, и голос его разнёсся по комнате, ударил в стены. — Я сделаю так, что ни один ресторан, ни одна кухня, ни одна забегаловка не возьмёт тебя даже мыть полы! Твоё имя станет грязью! Твоя карьера кончена!       Он развернулся к шкафу, дёрнул его на себя, и тот рухнул с оглушительным грохотом, заваливая пол грудой одежды, вешалок, сломанных полок.       — Ты будешь просить милостыню, — Тэхён перевернул комод, и ящики посыпались, разбрасывая содержимое, — и никто не подаст! Потому что я — Ким Тэхён!       Фоторамки, часы, безделушки — всё летело в стену, разбивалось, ломалось. Тэхён крушил всё, что попадалось под руку, не разбирая, не останавливаясь. Он разбил вазу, растоптал осколки, сорвал со стены картину и разорвал её в клочья.       Кан сидел на кровати, прижавшись к стене, и трясся, вжав голову в плечи.       Тэхён остановился посреди разгрома, тяжело дыша. На костяшках выступила кровь, пальцы саднили, но он не замечал. Глаза его горели безумным огнём, волосы растрепались, халат распахнулся.       Он заметил, что Кан начал потихоньку сползать с кровати, хватать с пола паспорт, телефон, деньги. Кан не ждал разрешения — он просто хотел выжить. Он сунул всё в первую попавшуюся сумку, натянул куртку прямо поверх свитера и бросился к выходу, даже не оглядываясь.       Тэхён не стал его останавливать. Он стоял среди обломков и смотрел, как Кан бежит.       Но когда тот проскочил в дверь, Тэхён шагнул следом.       Он вышел в коридор, спустился по лестнице, вышел во двор. Кан уже мчался по гранитной дорожке к выходу из поместья, спотыкаясь, оглядываясь через плечо.       Тэхён подхватил с земли тяжелую фоторамку, которую кто-то выбросил после разгрома — нет, это была ваза с цветами, стоявшая в коридоре — и швырнул её вслед Кану. Ваза разбилась о дерево в двух шагах от беглеца.       — Беги, Кан! — заорал Тэхён. — Беги, пока можешь!       Он схватил камень с клумбы, запустил следом. Камень просвистел мимо уха Кана.       — Но запомни: ты отныне никто! — Тэхён швырнул ещё один камень, попал в сумку, та дёрнулась. — Я уничтожу тебя! Ты будешь жалеть, что родился на свет!       Кан перешёл на бег, исчезая в темноте аллеи. Тэхён стоял посреди двора, тяжело дыша, и смотрел ему вслед.       Шаги затихли.       Тэхён выдохнул, провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали.       На балконе своего дома, в свете, льющемся из распахнутых дверей, стояла Джису. Она была в длинном шёлковом халате, волосы растрепаны, глаза слипались — она только что встала с постели, разбуженная криками и грохотом. Полусонная, она вышла на балкон, щурясь от ночного холода, и теперь пыталась понять, что происходит внизу.       Рядом с ней, на пороге балкона, замерла её личная служанка Соён — бета, которая всегда охраняла сон Джису.       — Что происходит? — спросила Джису, не поворачивая головы.       — Господин Тэхён… — Соён запнулась. — Говорят, его повар, Кан Дэхён, предал его. — она говорила полушёпотом, боясь, что гнев альфы настигнет и её.       Джису помолчала, глядя на брата, который стоял посреди двора с окровавленными руками. Она чувствовала его тяжёлую, давящую ауру даже отсюда — но не придала этому значения. В этом доме всегда кто-то кого-то предавал.       — Всё как обычно, — сказала она равнодушно. — Погаси свет, Соён.       Она развернулась и ушла с балкона, зевая. Слишком поздно, слишком холодно, слишком сонно для чужих разборок.       Тэхён остался один.       Он посмотрел на свои сбитые костяшки, на кровь, смешанную с пылью. В груди всё ещё бушевало, но ярость постепенно уступала место чему-то тяжёлому, липкому, пустому. Он медленно пошёл обратно к своему особняку.

***

      Тэхён не спал всю оставшуюся ночь.       После того как он вернулся в особняк, разбитый и опустошённый, он не мог найти покоя. Он метался по кабинету, сидел перед мониторами, снова вставал, подходил к окну, смотрел на бамбуковую рощу, которая медленно серела (серела? с рассветом?) под наступающим рассветом. Сон не шёл — не то чтобы он пытался уснуть. В голове крутились цифры, письма, иски, контракты.       Он разбирался с последствиями слива.       Письма от инвесторов из США начали приходить ещё в три часа ночи. Одно за другим. Тэхён открывал их с каменным лицом, читал, перечитывал, иногда пересылал юристам с короткими комментариями: «Ответь им», «Пусть ждут», «Этот — к чёрту».       Некоторые требовали объяснений. Некоторые категорично разрывали контракты, прикладывая сухие юридические формулировки, которые резали глаз больше, чем прямые оскорбления. Один из крупнейших партнёров, с которым Тэхён лично подписывал соглашение месяц назад, прислал письмо в двух строках: «Мы вынуждены приостановить сотрудничество до выяснения обстоятельств».       Тэхён прочитал его три раза, потом закрыл ноутбук, встал, прошёлся по кабинету, сжал кулаки, разжал. Сел обратно. Открыл.       К рассвету он прошёл через такой ад, что каждое новое уведомление переставало вызывать эмоции. Информация за информацией, хуже предыдущей, — и к шести утра ему стало всё равно. Он просто закрыл все окна на ноутбуке, захлопнул крышку и ушёл в гостиную.       Там он нервно вышагивал по периметру, между креслами, камином и книжными стеллажами. Десять шагов в одну сторону, десять — в другую. Шёлковый халат распахнут, волосы растрепаны, глаза красные.       На столе в гостиной стоял ноутбук — он вынес его из кабинета, чтобы не сидеть в четырёх стенах. Тэхён подошёл к нему, открыл крышку, нашёл в контактах номер своего секретаря — Пак Чимина.       Чимин был его правой рукой уже пять лет. Молодой (на удивление) омега, умный, расторопный, преданный. Тэхён не торкал его ночью из уважения — Чимин заслужил право на сон. Но сейчас уже наступило утро.       Он нажал на вызов.       Чимин ответил после второго гудка. Голос его был слегка хриплым, но собранным.       — Господин Ким, я уже в курсе ситуации с «Самвоном». Юристы подготовили…       — Не о том, — перебил Тэхён.       Чимин замолчал.       — Я остался без повара, — сказал Тэхён, и в его голосе прозвучала такая горечь, будто речь шла о потере многомиллиардного контракта. — Я теперь — глава одного из крупнейших кланов в стране — сижу без личного шеф-повара. Это неподобает, Чимин.       — Я понял, господин Ким.       — Ты найдёшь мне нового. Немедленно. Сегодня. Я не собираюсь есть ту дрянь, которую варят в главном доме, и терпеть упрёки матери по этому поводу.       — Слушаюсь.       — И проверь всё, — голос Тэхёна стал жёстче. — Всю подноготную. Откуда он родом, где учился, с кем спал, кому должен, кто его враги. Я не потерплю больше предательств, Чимин.       — Я всё проверю, господин Ким.       Тэхён вздохнул, провёл рукой по лицу. В голосе его вдруг прорезалась усталая жалоба:       — Ты знаешь, кто мне этим утром готовил кофе? Какая-то соплячка-служанка. Она смахивает пыль с ваз в коридорах, а тут вдруг решила, что способна сварить эспрессо для Ким Тэхёна. Это было отвратительно. Я чуть не уволил её на месте.       Чимин молчал.       — Она смотрела на меня своими глазищами, когда я сказал, что кофе горький, и начала оправдываться, — продолжал Тэхён, расхаживая по гостиной. — Я хотел заорать. Но сдержался. Потому что она просто дура, Чимин. А я не могу увольнять всех дураков в этом доме, иначе слуг не останется.              Чимин тактично кашлянул.       — Я займусь поиском нового повара прямо сейчас, господин Ким. К обеду у меня будет список кандидатов.       — К завтраку, — поправил Тэхён. — Я хочу, чтобы к завтрашнему, нет, к сегодняшнему вечеру уже кто-то стоял у плиты.       — К завтраку, — согласился Чимин. — Разрешите идти?       Тэхён открыл было рот, чтобы добавить ещё что-то — про то, как вчерашний ужин в главном доме был невыносим, про то, что мать снова смотрела на него с укором, про то, что Джису теперь будет тыкать ему этой историей с Каном до конца жизни, — но Чимин, чувствуя, что монолог может затянуться, тактично произнёс:       — Господин Ким, я уже открыл базу данных и начал отбор. Позвоните, если будут дополнительные указания.       И отключился.       Тэхён замер на полуслове с открытым ртом. Посмотрел на экран ноутбука, где горела надпись: «Вызов завершён».       — Вот же… — пробормотал он, но договорить не успел.       Он стоял посреди гостиной, глядя на потухший экран, и вдруг почувствовал, как наваливается тяжесть. Ноги подкосились. Он рухнул на софу, откинулся на спинку, уставился в потолок. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, хотя кричать он давно перестал.       Тэхён провёл ладонями по лицу, надавил на глаза, потом убрал руки. Потолок был белым, высоким, с лепниной, которую он заказывал у итальянского мастера.       Впереди был день — и, возможно, ближайшая неделя без сна. Столько дерьма предстояло разгребать. Но, по крайней мере, одно дело сдвинулось с мёртвой точки.       Охрана сработала оперативно. Кан Дэхён не успел далеко убежать — его перехватили на выезде из поместья, когда он пытался вызвать такси. Сейчас его держали в отдельном помещении, допрашивали. Следователи уже выясняли, передал ли он что-то ещё, были ли у него сообщники.       Тэхён усмехнулся, глядя в потолок. Хотя бы одной проблемой меньше.       Где-то в доме пробили часы. Семь утра.