Принцесса директора

Офис компании Lee Industries жил своей привычной жизнью — монотонный гул компьютеров, приглушённые телефонные разговоры, сосредоточенные взгляды сотрудников, уткнувшихся в мониторы. Кто-то допивал остывший кофе, кто-то нервно постукивал ручкой по столу, сверяя квартальные отчёты. Воздух пах бумагой, чернилами и лёгким напряжением — обычная рабочая атмосфера в крупной корпорации. Но всё это было лишь фоном. Настоящая жизнь начиналась в тот момент, когда на пороге появлялась она. Маленький вихрь по имени Хикари ворвалась в пространство открытой планировки с такой энергией, что, казалось, даже лампы под потолком замигали ярче. Её тёмные волосы были сегодня собраны в два аккуратных хвостика, перевязанных розовыми резинками — утреннее творение рук Джисона, который каждое утро боролся с её непослушными прядями и каждый раз проигрывал, но продолжал стараться, потому что видеть улыбку дочери стоило любых усилий. На ней было платьице цвета лаванды, которое подарил «дядя Чан» на прошлый день рождения, и маленькие белые сандалии, громко шлёпающие по полированному полу. За спиной болтался розовый рюкзачок в форме единорога, из которого торчал край свернутого в трубочку рисунка. — Папа! — звонкий голосок разнёсся по офису, заставив несколько голов подняться от мониторов. На лицах сотрудников тут же расцвели улыбки. Кто-то умилённо покачал головой, кто-то прошептал коллеге: «Наша принцесса пожаловала». Для Хикари здесь не было чужих — каждому из этих людей она хотя бы раз показывала свой рисунок, рассказывала историю о плюшевом мишке или просто дарила ту самую детскую улыбку, которая растопила бы даже самое чёрствое сердце. Девочка привычно проигнорировала все преграды на пути к кабинету отца. Она знала этот офис лучше, чем свою группу в детском саду, и неслась вперёд, ловко огибая столы и стулья, пока её стремительный забег не прервала массивная фигура, возникшая прямо на пути. Бан Чан, правая рука директора и главный защитник офисного порядка, среагировал с молниеносной скоростью человека, который уже не раз спасал девочку от столкновения с дверными косяками и углами столов. Он подхватил Хикари за секунду до того, как та влетела в угол стойки ресепшн, и поднял её в воздух, словно она была пушинкой. — А вот и наша принцесса! — прогрохотал его голос, в котором смешались и умиление, и наигранная строгость. Чан улыбнулся во весь рот, поднимая девочку повыше, так что её хвостики взметнулись в воздух. — К папе спешишь? Или может, сначала со мной поздороваешься, а? — Дядя Чан! — Хикари звонко рассмеялась, обхватив его шею руками. Она чмокнула его в щёку с громким «чмок» и тут же затараторила: — Я рисунок принесла! Мы сегодня радугу рисовали! Хочешь, покажу? — Обязательно покажешь — серьёзно кивнул Чан, хотя его глаза смеялись. — Но сначала давай найдём твоего папу, а то он, наверное, уже заскучал без своей главной художницы. Хикари кивнула, но тут же заозиралась по сторонам, высматривая знакомую фигуру. Чан направился к кабинету Джисона, который располагался в левом углу открытой планировки — скромное рабочее место, которое ничем не выделялось среди других, если не считать фотографии Хикари в рамке и японского календаря с видами Киото на стене. Джисон никогда не был там, но мечтал. Мечтал так сильно, что даже дочь назвал японским именем — Хикари, что означало «свет». Он говорил, что она стала его светом в самый тёмный период жизни, и имя подошло ей идеально. Но за стеклянной перегородкой кабинета никого не оказалось. Стол был пуст, ноутбук выключен, единственная фотография Хикари сиротливо смотрела на них с подставки. — Похоже, твой папа у большого босса — констатировал Чан, и в его голосе послышалась едва уловимая насмешка. Он перехватил Хикари поудобнее и развернулся в противоположную сторону — туда, где за матовыми стеклянными стенами располагался кабинет с табличкой «Lee Minho, CEO». — К дяде Минхо? — Хикари оживилась моментально, её глаза загорелись ярче, чем при упоминании отца. — Быстрее, дядя Чан, быстрее! — Ого — Чан притворно нахмурился, ускоряя шаг. — А я думал, ты к папе спешила. А оказывается, у нас тут смена приоритетов? — Я к папе! — важно заявила Хикари, поправляя съехавший рюкзачок. — Просто папа у дяди Минхо. Значит, мне нужно к дяде Минхо. Это логично! — Логично — протянул Чан, едва сдерживая смех. — Прямо как у взрослого. Это ты в кого такая хитрая? — В папу! — не задумываясь, ответила девочка. — То-то же — Чан хмыкнул, мысленно отмечая, что Джисону этот комплимент вряд ли бы понравился. Они вошли без стука. Для Хикари здесь, в кабинете генерального директора, были открыты все двери — это негласное правило установил сам Минхо несколько месяцев назад, когда девочка впервые пришла на работу с больным отцом и просидела весь день на коленях у главы компании, потому что «дядя Минхо самый тёплый и от него вкусно пахнет». Тогда Чан впервые увидел, как его серьёзный, иногда даже суровый друг улыбается так, словно перед ним лежит всё золото мира. А может, и больше. Внутри кабинета царила атмосфера сосредоточенности. Джисон стоял перед директорским столом, слегка склонив голову, и что-то объяснял, водя пальцем по планшету. На нём была строгая белая рубашка с закатанными до локтя рукавами — он всегда так делал, когда работал с документами, потому что длинные рукава мешали. Его тёмные волосы, всё ещё чуть влажные после утреннего душа, непослушно падали на лоб, и он то и дело сдувал их, даже не замечая этой привычки. Под глазами залегли лёгкие тени — Хикари накануне плохо спала, и Джисон провёл половину ночи, укачивая её на руках и напевая японскую колыбельную, которую выучил специально для неё. Минхо сидел за столом, подперев подбородок рукой, и слушал. Но если бы кто-то спросил Чана, уловил ли директор хоть слово из отчёта, он бы усомнился. Потому что Минхо не смотрел на планшет. Он смотрел на Джисона. Этот взгляд Чан видел уже сотни раз, и каждый раз он поражался тому, как кардинально может меняться человек. Обычно Минхо был собран, холоден, его тёмные глаза сканировали собеседника с точностью лазера, не пропуская ни единой детали. Но сейчас эти глаза стали мягкими, почти томными. В них не было директора компании, перед которым трепетали партнёры и подчинённые. В них был мужчина, который смотрит на объект своей нежности так, будто боится пропустить хотя бы одно движение его губ, хотя бы один взмах ресниц. Минхо ловил каждое слово Джисона, но Чан был уверен — слушает он не отчёт. Он слушает голос. Тот самый голос, который иногда срывался на смех, когда Хикари говорила что-то смешное, и тогда Минхо замирал и закрывал глаза, будто хотел запомнить этот звук навсегда. Он вдыхал запах Джисона — тонкий аромат жасмина, который, казалось, пропитал каждую клетку его существа. Даже сейчас, находясь в нескольких метрах, Минхо чувствовал его. Он всегда его чувствовал. И это сводило его с ума самым приятным образом. — Дядя Минхо! — Хикари, увидев свою цель, заёрзала в руках Чана с такой силой, что тот едва не уронил её. — Пусти, пусти, пусти! — Да тише ты, сорванец — засмеялся Чан, опуская её на пол. Но девочка уже не слушала. С громким топотом, от которого, казалось, задрожали стеклянные стены, она понеслась к директорскому креслу. Минхо услышал её раньше, чем увидел. Его уши — альфа-чувство, обострённое до предела, — уловили знакомый топот маленьких ног, и на лице произошло мгновенное преображение. Маска серьёзного директора слетела, как ненужная вещь. Его глаза засияли, губы сами собой растянулись в улыбке, и он даже не закончил фразу, которую начал Джисону, — он просто отставил планшет в сторону и раскрыл руки. — Принцесса! — его голос стал мягче, теплее, чем секунду назад, когда он обсуждал стратегически важный контракт. В этом голосе не было и следа деловой жёсткости — только нежность и радость. Хикари влетела в него с разбегу, и Минхо поймал её так, словно делал это тысячи раз. А может, и делал. Он усадил её к себе на колени, одной рукой придерживая за спинку, а другой поправляя съехавшие хвостики. И, не удержавшись, наклонился и поцеловал её в макушку, вдыхая знакомый детский запах — сладкий, с нотками клубничного шампуня и… жасмина. Запах Джисона, который въелся в волосы дочери так же глубоко, как и в сердце Минхо. — Принцесса Хикари — Минхо говорил с ней так, будто она была самой важной персоной в этой компании, и, возможно, так оно и было. — Как прошёл день в садике? Ты сегодня особенно прекрасна. Это новое платье? — Дядя Чан подарил! — Хикари гордо выпрямилась, расправляя лавандовую ткань. — Я его берегу! Для особенных дней! — И правильно — серьёзно кивнул Минхо, бросив быстрый взгляд на Чана. Тот стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на эту сцену с выражением, которое сложно было назвать иначе как «я всё знаю и давно жду, когда вы оба это признаете». — Для особенных дней нужна особенная принцесса в особенном платье. — А я рисунок принесла! — Хикари завозилась, пытаясь снять рюкзак, не слезая с колен. — Мы сегодня радугу рисовали! Я для папы и для тебя! — Для меня? — Минхо притворно удивился, помогая ей расстегнуть рюкзачок. — Я такую честь заслужил? — Ты мой самый лучший дядя! — заявила Хикари, доставая свернутый в трубочку лист. — После папы, конечно. Но ты почти как папа. Только большой и пахнешь по-другому. Но тоже вкусно. Минхо на секунду замер, и Чан, заметив это, едва не фыркнул. «Почти как папа» — вот это комплимент так комплимент. Он перевёл взгляд на Джисона, который всё это время стоял с лёгкой, немного усталой улыбкой, скрестив руки на груди. Джисон смотрел на дочь и на своего директора с чувством, которое он сам себе не решался назвать. Внутри разливалось что-то тёплое, тягучее, почти запретное. Ему нравилось видеть, как Минхо улыбается Хикари. Нравилось, как он называет её «принцессой», как поправляет её хвостики, как слушает её бесконечные истории про садик и плюшевых мишек. Нравилось, что его дочь так счастлива. Но вместе с этим в груди застревал колючий комок — потому что он не мог, не имел права позволить себе думать, что это что-то значит. Минхо просто добрый. Минхо любит детей. Минхо… — Я твой папа или кто? — Джисон притворно нахмурился, прерывая свои мысли. Он сделал шаг вперёд, привлекая внимание дочери. — Влетела к директору, обнимаешься, рисуночки даришь, а я так, стою тут пылюсь. Даже не заметила меня. Хикари посмотрела на отца, и в её глазах на секунду промелькнуло что-то похожее на смущение, но тут же сменилось озорством. Она хихикнула и, сидя на руках у Минхо, протянула к Джисону маленькие ладошки. — Минхо, подойди к папе! — скомандовала она тоном, не терпящим возражений. — Обнимитесь! Минхо, который за годы работы директором привык, что команды отдаёт только он, даже не подумал сопротивляться. Приказ принцессы был законом. Он поднялся из-за стола, всё так же держа Хикари на руках, и сделал два шага в сторону Джисона. Джисон не успел отступить. Не то чтобы он хотел. В два шага Минхо сократил расстояние между ними, оказавшись почти вплотную. Джисон почувствовал тепло его тела, уловил запах — кедр и мускус, терпкий, глубокий, мужской. Запах, от которого у него внутри всё переворачивалось каждый раз, но он упорно делал вид, что ничего не чувствует. А потом он посмотрел в глаза Минхо. И замер. Потому что с такого расстояния было невозможно не заметить то, что он так старательно игнорировал последние месяцы. В тёмных глазах директора не было ни капли деловой холодности. В них была нежность. Такая глубокая, такая откровенная, что у Джисона перехватило дыхание. Минхо смотрел на него так, будто он был самым ценным, что есть в этой комнате. Будто всё вокруг — офис, отчёты, планшеты, даже сам Чан — перестало существовать. И тут его накрыло. Запах Джисона ударил в голову с новой силой. Жасмин. Свежий, сладковатый, пьянящий. Сейчас, когда их разделяли считанные сантиметры, этот аромат был повсюду — в воздухе, в каждой клетке тела Минхо, в его мыслях. Внутренний альфа, всегда сдержанный и контролируемый, вдруг ожил, заурчал, потянулся. Мой. Мой омега. Мой запах. Моя. — Обнимитесь! — засмеялась Хикари, вырывая обоих из странного транса. Она обхватила одной ручкой шею Минхо, а другой потянулась к Джисону, заставляя их наклониться друг к другу. Джисону ничего не оставалось, кроме как сделать шаг вперёд, чтобы чмокнуть дочь в щёку. Но из-за того, что Хикари находилась между ними, это движение оказалось сложнее, чем он думал. Чтобы дотянуться, ему пришлось наклониться так, что его щека почти коснулась щеки Минхо. Они оказались слишком близко. Настолько близко, что Джисон чувствовал дыхание Минхо на своей коже. И когда он, наконец, поцеловал дочь и попытался отстраниться, Минхо вдруг втянул носом воздух. Это было рефлекторно. Альфа не мог контролировать этот жест, когда запах омеги был так близко. Но Джисон заметил. Его щёки вспыхнули румянцем, и он поспешно отступил на шаг, делая вид, что поправляет рукав рубашки. Хикари, удовлетворив свою потребность в тактильности и объединении двух самых важных взрослых в своей жизни, довольно улыбнулась и сползла вниз, заставив Минхо отпустить её. Она снова устроилась на его коленях, как только он сел обратно в кресло, и сложила маленькие ладошки на его столе, прямо поверх отчётов, которые только что обсуждались. — Я останусь с тобой? — спросила она, глядя на Минхо своими огромными, полными доверия глазами. В этом взгляде было столько уверенности, что он не откажет, что Минхо почувствовал, как его сердце сжимается. — Хикари, директор занят — начал было Джисон, но его голос прозвучал неубедительно даже для него самого. Потому что он уже видел, как Минхо открывает ящик стола и достаёт оттуда стопку чистых листов и цветные ручки. Этот ящик Джисон видел мельком пару месяцев назад, когда заходил с отчётами. Тогда его содержимое не вызвало вопросов. Но теперь, глядя на то, как уверенно Минхо выкладывает перед Хикари набор фломастеров, цветные карандаши, наклейки с единорогами и даже маленькую коробку с блёстками, он понял: это не было случайностью. Минхо держал всё это здесь. Для Хикари. Знал, что она придёт. Знал, что захочет остаться. Знал и был готов. — Конечно, оставайся — сказал Минхо, бросив на Джисона взгляд, который трудно было назвать иначе как вызовом. В этом взгляде читалось: «Попробуй только сказать нет». И, возможно, ещё кое-что. Что-то, что заставило сердце Джисона пропустить удар. Джисон вздохнул. Спорить с этими двумя было бесполезно. Они уже давно образовали свой маленький союз, в который его, родителя, иногда даже не посвящали. Он развернулся и пошёл к выходу, чувствуя на себе взгляд Минхо. — Джисон — окликнул его Минхо, когда он уже взялся за ручку двери. Джисон обернулся. Минхо сидел, одной рукой придерживая Хикари, которая уже вовсю разложила фломастеры, а другой перекладывая бумаги. Он выглядел так, будто это был самый обычный рабочий день. Но в его глазах горел тот самый огонь, который Джисон только что видел с расстояния в несколько сантиметров. — Отчёт я посмотрю — сказал Минхо, и его голос был ровным, деловым, но Джисон почему-то был уверен, что речь сейчас не об отчёте. — Хорошая работа. — Спасибо — кивнул Джисон и вышел, стараясь не думать о том, как быстро бьётся его сердце. --- Как только Джисон скрылся за стеклянной дверью, Чан, который всё это время стоял в проходе, наблюдая за всей сценой с выражением кота, который наконец-то дождался, когда мышь сама побежит в лапы, медленно подошёл к столу. Минхо уже полностью погрузился в работу, одной рукой перелистывая страницы, а другой придерживая Хикари, чтобы та не свалилась. Девочка сосредоточенно выводила что-то на листе, высунув кончик языка от усердия. — Ну и ну — протянул Чан, опускаясь в кресло напротив. — Наша принцесса сегодня особенно активна. — Ага! — Хикари подняла голову, сияя. — Я буду рисовать динозавра для дяди Минхо! А еще домик для дяди Чана! — Для меня? — Чан приложил руку к груди, изображая удивление. — Какая честь! А не для дяди Минхо? Я видел, ты ему уже радугу нарисовала. — Домик для тебя! — важно заявила Хикари. — А радуга для дяди Минхо. И для папы. — Рациональное распределение ресурсов — кивнул Чан, бросив взгляд на Минхо. — Вся в отца. Кстати, о папе. Минхо, ты сегодня особенно… сосредоточен. На отчётах, я имею в виду. Минхо не поднял головы, но Чан заметил, как чуть заметно дрогнули его пальцы, перелистывающие страницы. — Я всегда сосредоточен на работе — сухо ответил он. — Ага — Чан откинулся на спинку кресла, скрещивая руки на груди. — Я видел, как ты сосредоточен. Ты даже не моргнул, когда Хикари прибежала. И когда Джисон… наклонялся. Ты вообще дышал в этот момент? — Чан — в голосе Минхо прозвучало предупреждение, но Чан знал его слишком хорошо, чтобы испугаться. — Ладно, ладно — он поднял руки в примирительном жесте. — Просто интересно. Ты уже целый ящик под Хикари оборудовал. Фломастеры, наклейки, блёстки. Что дальше? Детский уголок в кабинете установишь? — Если понадобится — невозмутимо ответил Минхо, и Чан не понял, шутит он или говорит серьёзно. Судя по тону — второе. — Ты безнадёжен — вздохнул Чан, но в его голосе не было осуждения. Только тёплая, давно знакомая насмешка. — Знаешь, что говорят сотрудники? — Мне всё равно, что говорят сотрудники — отрезал Минхо. — Они говорят, что директор стал мягче — продолжил Чан, словно не слышал. — И связывают это с появлением в офисе одной маленькой художницы. И её папы. Минхо наконец поднял голову. Его взгляд был острым, но Чан, проработавший с ним бок о бок семь лет, без труда разглядел за этой остротой что-то другое. Смущение? Нет, Минхо не смущался. Скорее… неуверенность. Такая редкая, такая человеческая. — Джисон считает, что я просто люблю детей — тихо сказал Минхо, и в его голосе промелькнула горечь. Чан фыркнул. — Джисон много чего считает. Джисон считает, что ты каждое утро ждёшь его у кофемашины, потому что любишь кофе. Джисон считает, что ты возишь его с дочкой домой каждый вечер, потому что тебе по пути. Джисон считает, что ты держишь в столе игрушки, потому что у тебя пунктик на пунктуальности и ты не выносишь, когда дети плачут. — Не плачут, а скучают — поправил Минхо, и Чан закатил глаза. — Видишь? Ты даже оправдываешься! — он наклонился вперёд, понижая голос, чтобы Хикари не слышала. — Минхо, я тебя люблю, как брата, и я уже устал смотреть, как ты смотришь на него. Ты так смотришь, будто он — твой личный контракт на миллиард. Только контракты ты подписываешь быстро, а тут уже полгода тянешь. — Это не контракт — Минхо отвёл взгляд, возвращаясь к бумагам. — Это сложнее. — Сложнее? — Чан хмыкнул. — Минхо, он воспитывает дочь один. Он приходит на работу с тёмными кругами под глазами, потому что она ночью плохо спала. Он переживает, что у неё нет… отца. Настоящего. А тут появляешься ты, который называет его дочку «принцессой», держит для неё игрушки и смотришь на Джисона так, что даже я краснею. Минхо молчал, но его пальцы, лежащие на бумагах, слегка дрожали. — Он не готов — наконец сказал он. — Я вижу. Каждый раз, когда я подхожу слишком близко, он отступает. Он говорит коллегам, что я просто люблю детей. Он не хочет замечать. — Или боится — мягко сказал Чан. — Знаешь, омега с ребёнком, один. Он, наверное, привык, что альфы рядом нет. Привык рассчитывать только на себя. А тут ты. Со своим ящиком игрушек и взглядом «я готов удочерить твою дочь прямо сейчас». — Я не… — начал Минхо, но Хикари вдруг подняла голову. — Дядя Минхо, смотри! — она протянула ему лист, на котором был нарисован разноцветный динозавр с огромными глазами и бантиком на хвосте. — Это тебе! — Мне? — Минхо взял рисунок с такой осторожностью, будто это был не детский каракули, а бесценное произведение искусства. — Принцесса, это самый красивый динозавр, которого я видел в своей жизни. — Правда? — Хикари засияла. — А папе я нарисую котика! Потому что папа любит котиков. А ты любишь динозавров? — Теперь люблю — серьёзно сказал Минхо, и Чан отвернулся, чтобы не показывать, как сильно его умиляет эта сцена. — Ладно — Чан поднялся, направляясь к выходу. — Пойду, разбужу наших сонных сотрудников. А ты — он обернулся уже в дверях — попробуй сегодня не смотреть на Джисона так, будто он твой любимый вид динозавров. А то опять кто-нибудь заметит и начнёт его подкалывать. А он, бедный, опять будет краснеть и говорить, что ты просто детей любишь. — Чан — голос Минхо был низким, предостерегающим, но Чан уже вышел, тихо посмеиваясь. --- Джисон тем временем сидел за своим столом и пытался сосредоточиться на отчётах, но цифры сливались в однородную массу. Перед глазами стояло лицо Минхо с того момента, когда они оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Тёмные глаза, полные такой откровенной нежности, что у Джисона до сих пор горели щёки. — Джисон! Он вздрогнул, поднимая голову. Перед ним стояла Соён, его коллега и одна из немногих, с кем он действительно сдружился за время работы в Lee Industries. Она работала в соседнем отделе, но они постоянно пересекались то у кофемашины, то в столовой, и в какой-то момент обнаружили, что им есть о чём поболтать. Соён была бета, весёлая, острая на язык, но при этом удивительно добрая и чуткая. Она была одной из тех, кто всегда поддерживал Джисона, когда тот приходил на работу после бессонной ночи с Хикари, и одной из тех, кто громче всех смеялся над историями про маленькую художницу. Сейчас она стояла перед его столом, держа в руке чашку кофе, и улыбалась так, будто знала какой-то секрет. Её глаза блестели от предвкушения сплетни, и Джисон уже знал, о чём пойдёт речь. — Ты видел? — она кивнула в сторону кабинета Минхо, стены которого были прозрачными, и сейчас через стекло было отлично видно, как директор компании, один из самых влиятельных альф в деловых кругах, что-то серьёзно обсуждает по телефону, придерживая одной рукой маленькую девочку, которая старательно выводит каракули на его документах. Хикари, как всегда, устроилась с максимальным комфортом: она положила голову на руку Минхо, которой тот обнимал её, и сосредоточенно раскрашивала своего динозавра, время от времени показывая результат директору. Минхо кивал, даже не глядя в телефонную трубку, и улыбался. — Видел — вздохнул Джисон, откидываясь на спинку кресла. — И что мне с этим делать? — Ну не знаю, — Соён присела на край его стола, как делала всегда, когда хотела поболтать. — Может, перестать кормить нас завтраками и наконец признать очевидное? Директор опять Хикари к себе забрал. Такими темпами, твоя дочь тебя на Минхо променяет. — Да брось — Джисон отмахнулся, хотя внутри разлилось то самое странное тепло, которое он каждый раз пытался заглушить. — Он просто детей любит. Хикари нравится с ним, а ему с ней. Ничего такого. — Ничего такого? — Соён приподняла бровь, отпивая кофе. — Джисон, дорогой, ты видел, что у него в столе? Я случайно заходила на прошлой неделе с документами, пока тебя там не было. Там целый детский склад! Фломастеры, наклейки, раскраски, даже маленький плюшевый зайчик. Ты думаешь, директор просто так держит игрушки в своём кабинете? — Может, для племянников — неуверенно предположил Джисон, хотя прекрасно знал, что у Минхо нет племянников. По крайней мере, тех, кто приезжал бы в офис. — Племянников, которые никогда не появлялись? — фыркнула Соён. — Джисон, ты слишком наивен. Или притворяешься. Директор смотрит на Хикари как на свою. И на тебя, между прочим, тоже. — На меня? — Джисон попытался изобразить удивление, но его голос предательски дрогнул. — Что ты такое говоришь? Директор просто… — Добрый, я помню — Соён закатила глаза, но беззлобно. — Ты это каждый раз говоришь. А мы каждый раз видим, как он провожает тебя взглядом, когда ты уходишь из кабинета. И как он каждый вечер «случайно» оказывается на парковке в то же время, что и ты. И как он… — Соён — перебил её Джисон, чувствуя, как лицо заливается краской. — У тебя есть работа. И у меня есть работа. Давай сосредоточимся на отчётах, хорошо? — Хорошо-хорошо — Соён поднялась, но, проходя мимо, не удержалась и шепнула, наклоняясь к его уху: — Только ты, Джисон, не упускай такого альфу. Хикари его обожает, и ты, я смотрю, тоже не против. — Я не… — начал Джисон, но Соён уже упорхнула, оставив его с пылающими щеками и сбивчивым дыханием. Он уставился в монитор, но перед глазами снова возник Минхо. Его лицо с того момента, когда он втянул запах Джисона. Его глаза, полные нежности и… желания? Нет, Джисон не хотел это видеть. Не мог позволить себе поверить. Он просто добрый. Он любит детей. Хикари — милая девочка, кто бы её не полюбил? А ко мне он так относится, потому что я её отец. Просто потому что я её отец. Ничего больше. Но внутри, где-то глубоко, голос, который он так старательно заглушал последние месяцы, шептал: А если нет? Что, если он смотрит на тебя не как на отца своей любимицы? Что, если он смотрит на тебя… иначе? Джисон закрыл глаза, прижимая ладони к горящим щекам. — Не думай об этом — прошептал он себе. — Не думай. Не смей думать. Но когда он снова поднял глаза на стеклянный кабинет и увидел, как Минхо поправляет хвостик Хикари, который начал распадаться, и как нежно он при этом улыбается, что-то в груди Джисона сжалось. Почему ты так смотришь на неё? Почему ты так смотришь на меня? Почему ты заставляешь меня верить в то, чего не может быть? Он отвернулся к монитору, но пальцы дрожали, и цифры по-прежнему не складывались в голове. Только запах кедра и мускуса, который, казалось, до сих пор витал в воздухе после их близкой встречи. Только тепло, которое разливалось по телу каждый раз, когда он думал о том, как Минхо смотрел на него. Не смей. Ты не имеешь права. Ты — одинокий омега с ребёнком. А он — генеральный директор. Всему своё место. Не придумывай того, чего нет. Но сердце, предательское сердце, билось быстрее, и мысли возвращались к Минхо снова и снова. К его улыбке. К его рукам, которые так осторожно держат Хикари. К его голосу, который становится мягче, когда он говорит «принцесса». Джисон вздохнул, откидываясь на спинку кресла. — Глупости — прошептал он, глядя в потолок. — Всё это глупости. Он просто добрый. Но впервые за долгое время он не был уверен, что верит в эти слова. --- В кабинете Минхо время текло иначе. Здесь не было места суете открытой планировки, бесконечным звонкам и шёпоту сотрудников. Здесь царила особая атмосфера — тихая, сосредоточенная, но при этом удивительно тёплая. Минхо сидел за своим огромным столом из тёмного дерева, одной рукой перекладывая бумаги и ставя подписи там, где требовалось, а второй приобнимал Хикари, следя, чтобы та случайно не измазалась в чернилах. Девочка устроилась на его коленях с видом полноправной хозяйки кабинета. Она разложила перед собой фломастеры в определённом порядке — красный рядом с розовым, жёлтый с оранжевым, потому что «они дружат, дядя Минхо, их нельзя разлучать». Сейчас она увлечённо раскрашивала динозавра, но периодически отвлекалась, чтобы рассказать директору Lee Industries о важных событиях своей жизни. — …а мой плюшевый мишка, которого ты мне подарил, он теперь спит не на подушке, а под одеялом, потому что ему холодно. Я его укрываю — щебетала Хикари, не поднимая головы от рисунка. — А ещё у него теперь есть друг. Это зайчик. Я его в садике слепила из пластилина. Он розовый. Ты любишь розовый, дядя Минхо? — Если это розовый твоего зайчика, то люблю — серьёзно ответил Минхо, продолжая подписывать контракт. Хикари довольно кивнула, принимая ответ как должное. — А ещё мы сегодня в садике учили стих. Про солнышко. Хочешь, расскажу? — Конечно, принцесса. Для меня это будет самая важная информация за сегодня. Хикари отложила фломастер, выпрямилась и, сделав серьёзное лицо, начала рассказывать стихотворение, иногда путая слова и смешно жестикулируя. Минхо слушал, кивал, делал вид, что каждое слово имеет для него колоссальное значение. И, возможно, так оно и было. Потому что подпись под очередным контрактом вышла немного кривой — он смотрел не на бумагу, а на маленькую девочку с растрёпанными хвостиками, которая читала ему детский стишок с такой важностью, будто выступала на сцене главного театра страны. В какой-то момент рассказ стих. Не дополняя историю, не делая паузу для драматического эффекта — просто стих. Минхо закончил подписывать очередной документ и повернул голову. Хикари уснула. Её голова склонилась ему на плечо, маленькие пальцы всё ещё сжимали жёлтый фломастер, который она так и не успела убрать. Рот приоткрылся, дыхание стало ровным и глубоким, хвостики растрепались окончательно, и одна прядь упала на лицо, тихонько шевелясь от каждого выдоха. Минхо замер. Он аккуратно, стараясь не делать резких движений, отложил отчёты в сторону. Освободившимися руками он прижал девочку к себе, чувствуя, какая она лёгкая и тёплая. Такая маленькая. Такая доверчивая. Спит на руках у альфы, которого боятся конкуренты и партнёры по бизнесу, и даже не думает бояться. Потому что для неё он — просто дядя Минхо, который держит в столе фломастеры и называет её принцессой. Он опустил лицо в её волосы, вдыхая знакомый запах детского шампуня с клубникой, который всегда использовал Джисон. И замер. Потому что в этих волосах смешалось нечто большее. Он вдохнул сильнее и сомнений не осталось. Сладковатый, нежный жасмин — запах Джисона, который въелся в одежду и волосы дочери так же глубоко, как и в сердце Минхо. И поверх него — терпкий кедр с нотками мускуса. Его собственный запах. Запах альфы, который каждый день проводил с этой девочкой часы напролёт, который носил её на руках, обнимал, целовал в макушку, который успел пропитать её своим феромоном так сильно, что теперь она пахла им. Пахла им так же естественно, как и своим отцом. Запах семьи. Запах дома. Сердце Минхо пропустило удар. А потом разлилось по груди что-то огромное, тёплое, тягучее, как мёд. Что-то, что заставило внутреннего альфу замереть от восторга, а потом довольно заурчать, прижимая к себе маленькую девочку, которая пахла его запахом. Их запахом. Минхо прикрыл глаза и улыбнулся. Улыбнулся так, как не улыбался никогда в жизни — беззащитно, счастливо, по-настоящему. Он сидел в своём кресле, в своём кабинете, в окружении бумаг и контрактов, и укачивал спящую девочку, которая пахла им и тем, кого он любил больше всего на свете. И это было лучше любого контракта. Любой сделки. Любого достижения. Он даже не услышал, как открылась дверь. Чан вошёл с новой папкой в руках — какие-то срочные документы, требующие подписи, — и застыл на пороге, не в силах сделать следующий шаг. Потому что картина, открывшаяся ему, была достойна кисти самого талантливого художника. Суровый генеральный директор Lee Industries, мужчина, который на прошлой неделе заставил трёх поставщиков побледнеть только одним взглядом, сидел в кресле, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, и прижимал к груди спящую пятилетнюю девочку. Его глаза были закрыты, на лице застыло выражение такого безграничного счастья, что у Чана перехватило дыхание. Он выглядел так, будто держал в руках всё сокровище мира. И, возможно, так оно и было. — Минхо, я… — начал было Чан, но голос его прозвучал громче, чем хотелось бы. Минхо поднял голову. Его глаза открылись, и Чан увидел в них то, чего не видел никогда за семь лет работы бок о бок. Не просто нежность. Не просто тепло. А что-то первобытное, альфийское, глубинное. Счастье. Чистое, незамутнённое, почти детское счастье, от которого у самого Чана защипало в носу. — Тсс — прошептал Минхо, прикладывая палец к губам, и его голос был таким тихим, таким осторожным, будто он боялся разбудить не только Хикари, но и само это мгновение. Чан замер, не решаясь дышать. А потом Минхо улыбнулся. Улыбнулся так, как улыбаются только люди, которые нашли то, что искали всю жизнь. Его глаза сияли. В них плескалось столько света, столько надежды, столько любви, что Чан невольно улыбнулся в ответ, прислоняясь плечом к дверному косяку. — Чан — прошептал Минхо, и его голос дрожал от восторга, от неверия, от желания поделиться этим чудом с кем-то, кто поймёт. — Она пахнет мной. Слышишь? Она пахнет мной. Он снова опустил лицо в волосы девочки, вдыхая, наслаждаясь, запоминая этот запах навсегда. А потом поднял глаза на друга, и в этих глазах было столько счастья, что Чан на секунду забыл, зачем пришёл. Чан прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, и позволил себе улыбнуться в полную силу. Он смотрел на своего друга — обычно такого собранного, контролирующего всё и вся, — который сейчас раскачивался в кресле, прижимая к себе маленькую девочку, и выглядел так, будто ему подарили луну с неба. — Ну ещё бы — сказал Чан, и в его голосе не было насмешки — только тёплая, давно знакомая нежность человека, который наблюдал за этой историей с самого начала. — Она проводит с тобой больше времени, чем с Джисоном, пока тот отчитывается перед тобой. Она каждый день с тобой, Минхо. Каждый вечер ты её домой возишь. Каждый день, когда она приходит, она сразу к тебе бежит. Конечно, она пахнет тобой. Минхо не ответил. Он просто продолжал раскачиваться в кресле из стороны в сторону, мерно, успокаивающе, прижимая к себе спящую Хикари, которая пахла жасмином и им. Его улыбка была шире, чем все контракты, подписанные им за последний месяц. Шире, чем все достижения его компании. Шире, чем всё, что у него было до этого момента. Чан покачал головой, но его губы растягивались в улыбке, которую он даже не пытался скрыть. Он видел перед собой не генерального директора, перед которым трепещут конкуренты. Он видел мужчину, который наконец-то нашёл своё место в мире. И это место было здесь — в этом кресле, с этой девочкой на руках и с её отцом где-то там, за стеклянной стеной. — Ты безнадёжен — выдохнул Чан, но в его голосе не было и тени осуждения. Только любовь к другу и тихая радость за него. — Абсолютно безнадёжен. Он вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь, но шторы задвигать не стал. Не потому, что забыл. А потому что знал: иногда нужно показывать миру то, что делает тебя счастливым. И пусть видят. Пусть знают. Пусть умиляются. --- Весь офис, проходя мимо стеклянных стен кабинета директора, видел эту идиллию. Сотрудники, которые обычно боялись лишний раз поднять голову, когда Минхо был в плохом настроении, сейчас замедляли шаг, чтобы лишний раз взглянуть на эту картину. Кто-то умилённо вздыхал, кто-то делал вид, что так и надо, мол, чего вы ожидали от директора, который последние полгода тает, когда в офисе появляется маленькая девочка с хвостиками. Кто-то делал селфи на фоне стеклянной стены, делая вид, что случайно. А кто-то просто улыбался, потому что видеть, как суровый альфа укачивает спящего ребёнка — это было слишком мило, чтобы оставаться равнодушным. Джисон же, выглянув из своего кабинета и увидев эту картину, густо покраснел. Он стоял в дверях своего рабочего пространства, сжимая в руках пустую кружку из-под кофе, и смотрел, как Минхо, его директор, его начальник, мужчина, который наводит ужас на партнёров одним только взглядом, сидит в кресле с его спящей дочерью на руках. Он поправляет сползший хвостик. Он укрывает её своим пиджаком, который снял со спинки кресла. Он смотрит на неё так, будто она — самое дорогое, что у него есть. И от этого взгляда у Джисона внутри всё переворачивалось. — Джисон! Он вздрогнул, оборачиваясь. К нему подскочила секретарша с верхнего этажа — женщина лет сорока, которая работала в компании ещё до того, как Минхо стал директором, и ничего не боялась. Сейчас она буквально сияла от восторга, глядя на кабинет начальства. — Ты видел? — она кивнула в сторону стеклянных стен, не скрывая восхищения. — Директор с твоей дочкой как с родной! Такие нежные отношения просто так не возникают! Джисон открыл рот, чтобы сказать привычное, заученное, но слова застряли в горле. Потому что он снова посмотрел на Минхо и увидел, как тот осторожно поправляет волосы Хикари, убирая прядь с её лица. Как его губы шевелятся, напевая что-то тихое, убаюкивающее. Как он улыбается — той самой улыбкой, которую Джисон видел только тогда, когда дело касалось Хикари. И, может быть, его. — Он просто… детей любит — выдавил Джисон, комкая в руках край рубашки. Голос прозвучал неубедительно даже для него самого. — Хикари общительная, она ко всем легко привязывается. А Минхо… ну, он добрый. — Добрый? — секретарша фыркнула так громко, что несколько человек обернулись. — Джисон, дорогой, да он на прошлой неделе троих поставщиков в краску вогнал за срыв сроков. Один из них, говорят, чуть не заплакал. А тут… — она кивнула в сторону кабинета, где Минхо как раз накрывал Хикари своим пиджаком — принцесса спит, а он смотрит на неё как на икону. Джисон промолчал. Потому что спорить было нечем. Он снова посмотрел на стеклянный кабинет. Минхо сидел в кресле, прижимая к себе Хикари, и его лицо было таким спокойным, таким счастливым, что у Джисона защемило в груди. Девочка спала, доверчиво прильнув к плечу альфы, и даже во сне улыбалась. А вокруг них, невидимой пеленой, витал запах — жасмин, кедр, клубничный шампунь. Запах, который пах домом. Даже отсюда, через стекло, Джисон чувствовал его. Или ему только казалось? Он вздохнул и уткнулся в монитор, стараясь не думать о том, как трогательно Минхо держит его спящую дочь. О том, как он назвал её «принцессой». О том, как он смотрел на Джисона сегодня утром — близко, слишком близко, так, что у Джисона закружилась голова. Он просто добрый — снова повторил он про себя, но впервые эти слова показались ему пустыми, ничего не значащими. Потому что добрые люди не смотрят так, как смотрел на него Минхо. Добрые люди не держат в столе игрушки для дочери своего подчинённого. Добрые люди не укачивают спящих детей с таким выражением лица, будто это самое большое счастье в их жизни. Добрые люди не пахнут домом. Джисон закрыл глаза, прижимая ладони к лицу, и попытался унять бешено колотящееся сердце. Но оно не слушалось. Оно билось в такт движениям Минхо, который раскачивался в кресле, прижимая к себе Хикари. А где-то внутри, в самой глубине души, голос, который он так долго заглушал, наконец прошептал: А что, если…? --- Вечер опустился на город мягкими сумерками, когда Минхо, как обычно, настоял на том, чтобы отвезти Джисона и Хикари домой. Это стало их негласной традицией за последние несколько месяцев — Минхо всегда находил причину, чтобы оказаться на парковке в то же время, что и они. Сначала это было «мне как раз в ту сторону», потом «давайте я подвезу, Хикари уже спит», а теперь никто даже не делал вид, что это случайность. Просто каждый вечер Минхо подходил к Джисону с ключами в руках, и Джисон, вздыхая, шёл за ним к машине. Хикари, проснувшаяся после своего дневного сна в кабинете директора и полная сил, всю дорогу щебетала без остановки. Она сидела на заднем сиденье в детском кресле, которое Минхо установил «на всякий случай» пару месяцев назад, и её голосок звенел колокольчиком, перекрывая даже шум мотора. — Дядя Минхо, а у тебя дома есть мультики? — спрашивала она, перебирая лямки кресла. — Мы с папой всегда смотрим мультики перед сном. А ещё папа читает мне сказки. Ты умеешь читать сказки? — Умею — серьёзно ответил Минхо, поглядывая на неё в зеркало заднего вида. — Но я читаю только самые лучшие сказки. Для самых лучших принцесс. — А я самая лучшая принцесса? — Хикари прищурилась, хотя ответ знала заранее. — Ты — единственная принцесса — сказал Минхо тоном, не терпящим возражений. — Значит, автоматически самая лучшая. Хикари довольно захихикала, а Джисон, сидящий на переднем сиденье, закатил глаза, но уголки его губ предательски поднялись вверх. Он смотрел в окно на проплывающие огни города, слушал, как его дочь щебечет с его начальником, и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и тягучее. Он просто добрый — снова пронеслось в голове, но на этот раз мысль прозвучала как-то неуверенно, даже жалко. Они въехали в знакомый район, где Джисон снимал квартиру на третьем этаже старой, но уютной пятиэтажки. Уже издалека было видно, что что-то не так — во дворе стояла грузовая машина с какими-то мешками, а у подъезда толпились соседи. И когда они подъехали ближе, Джисон увидел то, от чего его сердце ухнуло вниз, а потом сжалось в ледяной комок. Из окон его квартиры на третьем этаже… вытекала вода. Она стекала по стене мутными потоками, капала с подоконника, образуя на асфальте небольшую лужу. Джисон вышел из машины первым, ноги его стали ватными, а в голове пульсировала одна единственная мысль: только не это, только не сейчас, только не дом. — О боже — выдохнул он, схватившись за сердце. В глазах потемнело от ужаса. Все вещи. Документы. Фотографии. Всё, что они с Хикари собирали годами. Всё, что осталось от их маленького мира. К нему тут же подбежала заплаканная соседка сверху — женщина лет пятидесяти, которая всегда угощала Хикари печеньем и смотрела за квартирой, когда они уезжали. Сейчас её лицо было красным от слёз, руки дрожали, а голос срывался на всхлипы. — Джисон-ши, простите ради бога! — воскликнула она, хватая его за руку. — У нас прорвало трубу, затопило всё! Я даже не знаю, как это случилось, мы были на работе, приехали, а там… — она всхлипнула. — Я всё оплачу, сделаю ремонт, что хотите, но… сейчас туда заходить нельзя. Там всё мокрое, вода стоит, мы электричество отключили для безопасности. Я… я так виновата, Джисон-ши… Джисон смотрел на свои окна, откуда всё ещё текла вода, и чувствовал, как внутри всё обрушивается. Он обречённо выдохнул, понимая, что возвращаться домой сегодня некуда. И завтра некуда. И, возможно, ближайшую неделю. В голове лихорадочно закрутились мысли: гостиница, вещи, документы, Хикари, куда всё это деть, как объяснить дочери, что их дом теперь… дом, которого нет. Он открыл дверь машины, чтобы достать дочку из кресла, но Хикари, которая всё это время сидела тихо, прильнув к окну и слушая разговор взрослых, уже приняла решение. Маленькая девочка с двумя растрёпанными хвостиками, в лавандовом платье, которое подарил дядя Чан, повернулась к Минхо, сидящему на водительском сиденье. В её глазах не было испуга или растерянности. В них была абсолютная, непоколебимая уверенность пятилетнего ребёнка, который не сомневается, что мир устроен правильно. — Дядя Минхо — сказала она голосом, не терпящим возражений. В её тоне было столько спокойной власти, что любой генеральный директор позавидовал бы. — У нас потоп. Теперь мы останемся у тебя. Джисон, который как раз наклонился, чтобы расстегнуть её ремни в кресле, замер. Его рука зависла в воздухе, глаза расширились, рот приоткрылся, но ни одного звука не вырвалось. Он выглядел как рыба, выброшенная на берег, — беспомощно хлопал ресницами и не мог вымолвить ни слова. — Хикари! — наконец выдавил он, когда дар речи вернулся к нему. — Нельзя просто так… мы не можем... Но Минхо уже повернулся. Он вышел из машины, обошёл её с другой стороны, и прежде чем Джисон успел опомниться, Минхо уже стоял рядом с открытой дверцей, протягивая руки к Хикари. — Конечно, принцесса — сказал Минхо, и его голос был таким мягким, таким тёплым, что даже соседка перестала плакать и замерла, глядя на эту сцену. Он подхватил девочку на руки, прижал к себе, и его улыбка… эта улыбка могла осветить весь тёмный двор, все окна, все затопленные квартиры в округе. Она была такой сияющей, такой счастливой, такой домашней, что у Джисона перехватило дыхание. Внутренний альфа Минхо, тот самый, которого он держал в узде годами, который подчинялся только логике и контролю, сейчас ликовал. Он исполнял победный танец где-то глубоко в подсознании, он урчал от удовольствия, он кричал: «Мои! Мои омега и детёныш едут домой! Ко мне! В моё логово! В мою безопасность!» — Минхо, это лишнее — попытался возразить Джисон, когда дар речи вернулся к нему. Его голос звучал жалко даже для него самого. — Мы можем снять гостиницу, найти что-то недалеко, чтобы не… не обременять тебя… — Исключено — отрезал Минхо, и в его голосе прозвучали те самые нотки, от которых трепетали партнёры по бизнесу. Но сейчас эти нотки были направлены не на конкурентов, а на Джисона, и в них читалось: «Даже не пытайся спорить, ты проиграл ещё до того, как начал». Он усадил Хикари обратно в детское кресло, аккуратно застегнул ремни, поправил её хвостики, которые совсем растрепались, и только после этого обернулся к Джисону. Его лицо было серьёзным, но глаза светились. — Поехали — сказал он, открывая перед Джисоном дверцу. — По пути заедем в магазин, купим всё необходимое. — Минхо, я… — начал Джисон, но Минхо не дал ему закончить. — Джисон — голос Минхо стал тише, но от этого не менее твёрдым. Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, и Джисон снова почувствовал тот самый запах — кедр и мускус, от которого у него внутри всё переворачивалось. — Твоя дочь только что приняла решение. Я его поддержал. У тебя нет голоса в этом вопросе. Садись в машину. Джисон открыл рот, чтобы возразить, но взглянул на Хикари. Девочка сидела в кресле, обнимая своего плюшевого мишку, которого Минхо подарил ей месяц назад, и смотрела на отца с таким выражением, будто он был единственным, кто не понимал очевидного. Её глаза говорили: «Папа, ну что ты глупишь? Мы же едем к дяде Минхо. Это же правильно. Это же хорошо». Джисон сдался. Он сел в машину, застегнул ремень, и, когда Минхо занял своё место за рулём, тихо сказал: — Спасибо. Минхо не ответил. Он просто завёл двигатель, и в свете приборной панели Джисон увидел, как уголки его губ поднялись в довольной, почти счастливой улыбке. --- Магазин стал отдельным испытанием. Минхо, словно заправский семьянин, катал тележку, в которой сидела Хикари, держась за металлический край и чувствуя себя настоящей королевой супермаркета. Она командовала уверенно и громко, так что несколько покупателей оборачивались и умилённо улыбались, глядя на эту картину: серьёзный мужчина в дорогом пальто, толкающий тележку с пятилетней девочкой, которая рассуждала о достоинствах разных видов пиццы. — Дядя Минхо, эту нельзя — говорила Хикари, отодвигая коробку с пиццей «Маргарита». — Там мало сыра. Папа любит, когда много сыра. А вот эту можно! — она схватила упаковку с «Четырьмя сырами». — Она очень сырная. Папа будет рад. — Хикари, папа сам может выбрать пиццу — попытался вмешаться Джисон, идя следом и чувствуя, как его щёки заливаются краской. Ему казалось, что все вокруг смотрят только на них — на его дочь, которая командует генеральным директором Lee Industries, и на этого самого директора, который послушно кивает и складывает в тележку всё, что она говорит. — Папа, ты сегодня устал — отрезала Хикари тоном, копирующим кого-то из взрослых. Джисон подозревал, что кого-то с инициалами Л.М. — Тебе нельзя выбирать пиццу, ты выберешь не ту. Дядя Минхо, ещё сок! Яблочный! Папа любит яблочный! — Яблочный так яблочный — кивнул Минхо, направляя тележку к стеллажу с соками. Он делал это с таким видом, будто всю жизнь только и делал, что выполнял приказы маленьких девочек в супермаркетах. И, возможно, если бы речь шла об одной конкретной девочке, так оно и было. Джисон молча шёл следом, держа в руках пакет с какими-то мелочами, которые Минхо сунул ему «чтобы не болтались», и чувствовал себя… странно. Неловко. Неуютно. Но при этом — до невозможности спокойно. Как будто всё, что происходит сейчас, было правильным. Как будто он делал это тысячи раз — ходил за тележкой, в которой сидела его дочь, а впереди шёл мужчина, который выбирал продукты для их общего ужина. Как будто это была его жизнь. Их жизнь. Он тряхнул головой, отгоняя эту мысль. Не придумывай. Это просто один вечер. Просто помощь. Ничего больше. — Папа, ты чего головой трясёшь? — спросила Хикари, заметив его движение. — Муха укусила? — Да — буркнул Джисон. — Большая. Навязчивая. — В магазинах нет мух — авторитетно заявила Хикари, и Минхо, услышав это, тихо хмыкнул, пряча улыбку. --- Когда они зашли в квартиру Минхо, Джисон на секунду замер на пороге, вдыхая. Здесь пахло деревом и чистотой. Дорогим ремонтом, который чувствуется, но не кричит о себе. И чем-то ещё — тёплым, уютным, домашним. Тем самым запахом кедра и мускуса, который Джисон уже выучил наизусть, но каждый раз заново открывал для себя. Квартира была большой, но не пустой. В ней чувствовался хозяин — книги на полках, тщательно подобранные, но зачитанные; мягкий плед на диване, не для красоты, а для тепла; фотографии на стенах, не только деловые, но и какие-то свои, личные. И почему-то Джисон почувствовал, как напряжение, которое копилось в нём весь вечер — с того самого момента, как он увидел воду, текущую из окон, — начало отпускать. Его плечи опустились, дыхание выровнялось, и он вдруг осознал, что впервые за несколько часов может вздохнуть полной грудью. Уровень стресса стремился к нулю. И это было так странно — чувствовать себя в безопасности в чужом доме, в доме своего начальника, в доме альфы, который смотрел на него так, что у Джисона кружилась голова. — Иди в душ — скомандовал Минхо, появляясь из коридора со стопкой свежих полотенец в руках. Джисон заметил, что на них вышиты инициалы — L.M. — и почему-то его сердце пропустило удар. — Расслабься. Мы с Хикари пока займёмся ужином. Минхо протянул ему полотенца, а сверху положил… свою футболку и домашние штаны. Джисон уставился на них, как на священный артефакт. Тёмно-серая футболка, мягкая, явно ношеная, и чёрные штаны с завязками. Одежда, которая пахла Минхо. Которая была на его теле. В которой он спит. И которую он сейчас отдаёт Джисону. — Я… — начал Джисон, но Минхо перебил. — Моя будет великовата, но лучше, чем мокрое или то, в чём ты ходил весь день — сказал он, и в его голосе не было и намёка на смущение. Только забота, такая естественная, такая простая, что у Джисона защипало в носу. — Иди. Мы справимся. Джисон хотел возразить. Хотел сказать, что он может сам, что не нужно о нём заботиться, что он привык справляться сам. Но сил не было. Не было сил притворяться, что он не хочет этого — этой заботы, этой теплоты, этого запаха. Он просто кивнул и скрылся в ванной, крепко прижимая к груди стопку полотенец и чужую одежду. Ванная комната Минхо пахла дорогим гелем для душа и им самим — тем самым кедром и мускусом, который теперь, казалось, был везде. Джисон закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и на секунду закрыл глаза, позволяя себе просто быть. Быть здесь. В доме Минхо. В его пространстве. В его запахе. Он разделся, встал под горячую воду и почувствовал, как мышцы, зажатые в узел за последние несколько часов, начинают расслабляться. Вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которые он не позволял себе плакать при Хикари. Слезами облегчения, что всё закончилось. Что они в безопасности. Что есть кто-то, кто заботится о них. Он простоял под душем дольше, чем планировал, наслаждаясь теплом и тишиной. А потом, выключив воду, взял в руки футболку Минхо. Она была мягкой. Мягче, чем он ожидал. И пахла — так сильно, так отчётливо, что у Джисона закружилась голова. Он надел её, и ткань скользнула по телу, обволакивая, укрывая, обнимая. Штаны оказались великоваты, но он затянул завязки потуже, и они держались. Волосы он оставил влажными — не было сил возиться с феном. Он посмотрел на себя в зеркало. В чужой ванной. В чужой одежде. С красными глазами и влажными прядями, падающими на лоб. И не узнал себя. Или, наоборот, узнал — того Джисона, который не прячется, не защищается, не доказывает, что он справится сам. Того Джисона, который просто… есть. Которого кто-то готов укрыть. Он вышел из ванной и пошёл на звуки. --- Остановился в проходе, прислонившись плечом к косяку. И замер. Кухня Минхо была залита тёплым, золотистым светом. Горели не верхние лампы, а только подсветка над столешницей, и от этого пространство казалось уютным, почти интимным. Хикари сидела на высокой стуле у островка, болтая ножками в воздухе, потому что её маленькие ноги не доставали до пола. Перед ней стояла тарелка с нарезанными овощами — огурцы, помидоры, сладкий перец, — и она с удовольствием хрустела огуречным кружочком, наблюдая за происходящим. А Минхо стоял рядом. В обычной домашней футболке, без пиджака, без той брони, которую он надевал каждый день в офисе. Он был сосредоточен — нарезал овощи ровными, аккуратными кусочками, и делал это с такой серьёзностью, будто от этого зависела судьба мира. Но каждые несколько секунд он подносил кусочек к губам Хикари, и девочка с аппетитом жевала, хлопая ресницами и довольно жмурясь. — Это вкусный огурец, дядя Минхо — сообщала она. — А папа не любит перец. Ты перец не клади в папину часть. Он говорит, что от перца у него изжога. — Запомнил — кивнул Минхо, отодвигая перец в сторону. — Перец только для нас с тобой? — Только для нас — важно кивнула Хикари. — Мы сильные, нам можно. Минхо тихо засмеялся, и этот смех — низкий, тёплый, совсем не похожий на его деловой тон — отозвался где-то глубоко в груди Джисона. А потом Минхо поднял глаза. И замер. Джисон стоял в проходе, прислонившись к косяку, и смотрел на них. На нём была футболка Минхо — серая, мягкая, которая оказалась ему велика и сползала с плеча, открывая ключицу. Волосы, всё ещё влажные после душа, непослушными прядями падали на лоб, и он то и дело сдувал их, даже не замечая. Джисон подошёл к ним. Его лицо было расслабленным, беззащитным, и он пах… Минхо втянул носом воздух, и у него внутри всё перевернулось. Джисон пах лесом — его шампунем. Сосной и мхом, которые он сам выбрал для себя месяц назад. И поверх этого — жасмином. Его собственным, родным, сводящим с ума ароматом, который въелся в кожу, в волосы, в самую суть омеги. И этот коктейль — его запах и запах Джисона, смешанные воедино, — ударил в голову Минхо с такой силой, что он забыл, как дышать. Нож застыл в руке. Овощи перестали существовать. Всё перестало существовать, кроме омеги в его одежде, который пах им и собой, и смотрел на него так, будто тоже не мог дышать. — Ты чего застыл? — тихо спросил Джисон, смущённо поправляя сползающий воротник. Его пальцы дрожали, и Минхо заметил это. — Горит что-то? Минхо моргнул. Вдохнул. Выдохнул. С огромным трудом заставил себя отвернуться и положить нож на доску. — Нет — прочистил он горло, надеясь, что голос звучит ровно. — Всё в порядке. Садитесь. Хикари, которая с интересом наблюдала за этой сценой, вдруг захихикала. — Папа, ты пахнешь как дядя Минхо! — объявила она, когда Джисон сел рядом. — И дядя Минхо пахнет тобой! Вы одинаковые! — Хикари — предостерегающе начал Джисон, но Минхо, который как раз ставил на стол пиццу, вдруг улыбнулся той самой улыбкой — тёплой, почти счастливой. — Это потому что мы пользовались одним шампунем, принцесса — сказал он, и в его голосе не было и тени смущения. — Ничего удивительного. — А — Хикари кивнула, принимая объяснение, и потянулась за куском пиццы. --- Ужин прошёл в тёплой, почти семейной атмосфере. Хикари ела пиццу с аппетитом, которого хватило бы на троих, и, конечно, измазалась в томатном соусе с головы до ног. Соус был на щеках, на подбородке, на кончике носа и даже, кажется, на хвостиках. — Хикари, ну как можно есть так неаккуратно? — вздыхал Джисон, вытирая её влажными салфетками. — Ты же не маленькая уже. — Но вкусно же, папа! — возражала девочка с полным ртом. — Дядя Минхо, скажи папе, что, когда вкусно, можно пачкаться! — Я бы сказал, что, когда вкусно, можно всё — серьёзно ответил Минхо, подливая Джисону яблочный сок в стакан. — Но, наверное, это не самый правильный совет для пятилетней принцессы. — Тогда я буду слушаться папу — решила Хикари, но через секунду снова запустила пальцы в сыр. Джисон закатил глаза, но беззлобно. Минхо смотрел на эту картину — на то, как Джисон вытирает дочь, как делает ей замечания, как поправляет сползающие хвостики, — и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, невыносимо желанное. Он подлил Джисону сока ещё раз. Потом ещё. И только когда заметил, что Джисон смотрит на него с лёгким подозрением, отставил бутылку в сторону. — Я просто хочу, чтобы ты расслабился — сказал Минхо, и в его голосе не было ничего, кроме правды. — Ты сегодня слишком много переживал. Джисон открыл рот, чтобы возразить, но потом закрыл. Потому что спорить было не о чем. Он действительно переживал. И сейчас, в этой тёплой кухне, с дочкой, которая улыбается, и с мужчиной, который смотрит на него так, будто он — самое ценное, что есть в этом мире, он впервые за долгое время чувствовал себя… спокойно. В безопасности. Дома. — Спасибо — тихо сказал он, и Минхо, услышав это, улыбнулся. Улыбнулся так, что у Джисона перехватило дыхание. --- — Я помою посуду — вызвался Джисон, когда они закончили. — Вы идите, выбирайте мультик. Минхо кивнул и, подхватив Хикари на плечи, ушёл в гостиную. Девочка звонко смеялась, болтая ножками, и её голос разносился по квартире, наполняя её чем-то таким, чего здесь никогда не было — детским счастьем, беззаботностью, жизнью. Джисон стоял у раковины, погружая руки в тёплую пену, и прислушивался. Из гостиной доносились голоса — Хикари что-то требовала, Минхо возражал, они спорили о мультиках, но спорили так тепло, так по-домашнему, что у Джисона защипало в носу. — Я хочу единорогов! — кричала Хикари. — Единороги — это хорошо, но динозавры лучше — возражал Минхо. — Дядя Минхо, ты просто не видел хороших единорогов! — А ты не видела хороших динозавров. — Папа! — завопила Хикари. — Дядя Минхо спорит с принцессой! Это можно? — Нельзя! — крикнул Джисон, не оборачиваясь от раковины, и услышал, как Минхо тихо засмеялся, а Хикари победно воскликнула: — Слышал? Папа сказал нельзя! — Сдаюсь — Минхо поднял руки. — Единороги победили. Джисон выключил воду, вытер руки и пошёл в гостиную. На огромном экране телевизора уже шёл какой-то яркий мультфильм — судя по цветовой гамме, с единорогами. Минхо сидел на диване, откинувшись на спинку, а Хикари ютилась между ним и подлокотником, буквально прижимаясь к его боку. Она уже успела стянуть с дивана мягкий плед и укрылась им, оставив только нос и глаза. — Иди сюда — сказал Минхо, кивая на свободное место рядом с собой. Джисон сел. Диван был мягким, тёплым, и, когда он опустился на него, его плечо почти коснулось плеча Минхо. Он чувствовал его тепло, его запах, его присутствие. И это было… правильно. Они начали смотреть. Мультфильм оказался милым, с красивой картинкой и незамысловатым сюжетом. Хикари комментировала каждую сцену, иногда перебивая саму себя вопросами: «Дядя Минхо, а у единорогов бывают папы?», «А почему этот единорог грустный? У него что, нет друзей?» Минхо и Джисон отвечали, переглядывались, иногда улыбались друг другу. И это было так просто. Так естественно. Как будто они делали это всегда. Прошло минут двадцать. Хикари зевнула, потерла нос кулачком и, повозившись на месте, переползла с дивана на колени к Джисону. Она уткнулась носом в его шею — туда, где билась жилка, пахнущая жасмином сильнее всего, — обняла папу за талию маленькими ручками и тихонько засопела. Джисон поправил одеяльце, укрывая её, и его длинные пальцы начали гладить её по спинке — медленно, успокаивающе, так, как он делал это каждый вечер, когда она засыпала. Минхо перестал смотреть фильм. Он смотрел на них. На то, как аккуратно Джисон держит дочь, как его пальцы скользят по её спине, как его лицо становится мягким, беззащитным, полным той любви, которую невозможно подделать. На то, как Хикари доверчиво прижимается к отцу, ища защиты и тепла. На то, как они дышат в унисон, как их сердца бьются в одном ритме. И в голове Минхо, среди всех мыслей, среди всех сомнений, среди всех страхов, осталось только одно осознание: Вот оно. То, чего я хочу. То, чего я ждал всю жизнь. То, без чего я больше не могу. Через некоторое время голова Джисона, который тоже изнемогал от долгого дня, от переживаний, от тепла, от уютной тишины, начала клониться. Он пытался сопротивляться, боролся со сном, но веки становились тяжелее с каждой минутой. Мультфильм превратился в цветное пятно, голоса — в приглушённый фон, а тело само потянулось туда, где было тепло и безопасно. Его щека коснулась плеча Минхо. Джисон не заметил этого сразу — он уже проваливался в сон, цепляясь за последние остатки сознания. Но когда понял, было уже поздно. Он чувствовал под щекой твёрдое, но такое тёплое плечо, чувствовал запах кедра и мускуса, чувствовал, как рука Минхо медленно, осторожно, словно боясь спугнуть, ложится на его плечо, притягивая ближе. — Ммм… прости… — пробормотал Джисон, пытаясь поднять голову, но Минхо не позволил. — Тсс — прошептал альфа, и его голос был таким мягким, таким нежным, что Джисон не смог сопротивляться. — Спи. И Джисон подчинился. Он перестал бороться, перестал думать, перестал анализировать. Он просто позволил себе упасть — в сон, в тепло, в заботу, в Минхо. Его голова уткнулась в плечо альфы, дыхание выровнялось, и он провалился в глубокий, спокойный сон без сновидений. Минхо чувствовал, как Джисон расслабляется, как его дыхание становится ровным, как его тело доверчиво прижимается к нему. На коленях у Джисона спала Хикари, прижавшись к отцу, и её маленькие пальцы всё ещё сжимали край его футболки. Минхо все еще медленно, боясь спугнуть это хрупкое, невозможное счастье, приобнимал Джисона за плечи, притягивая ближе. Джисон не проснулся — наоборот, он глубже уткнулся в плечо Минхо, ища больше тепла, больше защиты, больше его. Альфа опустил подбородок на макушку Джисона и закрыл глаза. Шампунь. Его шампунь. Лесной, свежий, любимый. И под ним — жасмин. Тонкий, сладковатый, пьянящий. Запах омеги, который сводил его с ума каждый день, каждый час, каждую минуту. А теперь — теперь этот запах смешался с его собственным, въелся в его одежду, в его дом, в его сердце. Его омега. Его омега пахнет жасмином и им. Его омега спит на его плече, укрывшись его пледом, в его доме, в его безопасности. Внутренний альфа Минхо, тот самый, которого он годами держал под контролем, который подчинялся только логике и холодному расчёту, сейчас довольно урчал. Он обволакивал их своим запахом, помечая, защищая, обнимая невидимыми руками. Мои. Мои омега и детёныш. Моя семья. Мой дом. Минхо открыл глаза и посмотрел на экран — там всё ещё шёл мультфильм, но он не видел его. Он видел только то, что было перед ним: двух спящих омег, которые доверили ему свой сон, свою безопасность, свою жизнь. Он прижал их ближе, чувствуя, как тяжесть маленького тельца Хикари на коленях Джисона и тяжесть самого Джисона на его груди создают идеальный баланс. Идеальный вес. Идеальное всё. Минхо закрыл глаза и улыбнулся. Улыбнулся той самой улыбкой, которую Чан называл «безнадёжной». Улыбнулся так, как улыбаются люди, которые наконец-то нашли то, что искали всю жизнь, даже если сами не знали, что ищут. Телевизор тихо светился, показывая титры, а они сидели втроём на диване: альфа, его омега и их маленькая принцесса. Они спали, прижавшись друг к другу, и пахли одним домом. И это было началом чего-то по-настоящему большого. Минхо не знал, что будет завтра. Не знал, что скажет Джисон, когда проснётся. Не знал, решится ли он наконец сказать то, что так долго молчал. Но сейчас, в эту минуту, в эту секунду, он был счастлив. И этого было достаточно. --- Первым открыл глаза Минхо. Солнце только начинало золотить комнату, пробиваясь сквозь легкие шторы мягкими, ещё робкими лучами. В квартире было тихо — только мерное тиканье часов где-то в коридоре и ровное дыхание двух спящих омег, которые доверчиво прижимались к нему во сне. Минхо не шевелился, боясь спугнуть это хрупкое, невозможное мгновение. На его плече покоилась голова Джисона. Тёмные волосы рассыпались по серой ткани футболки, падая на лицо мягкими прядями, и Минхо сдерживал желание убрать их, чтобы видеть его лицо — безмятежное, спокойное, совсем не такое, как днём, когда Джисон постоянно что-то доказывал, от чего-то защищался, кого-то в чём-то убеждал. Сейчас он был просто Джисоном. Без масок. Без брони. Без вечного «я справлюсь сам». Он спал, и его лицо было лицом ангела — нежного, уязвимого, такого, что хотелось защищать вечность. На груди у Джисона, свернувшись крошечным калачиком, спала Хикари. Её маленькие пальчики всё ещё сжимали край его футболки, даже во сне не желая отпускать. Она шмыгала носом время от времени, и Минхо чувствовал, как её дыхание согревает его руку, которой он обнимал их обоих. Минхо смотрел на них — на двух омег, которые стали для него всем миром, — и чувствовал, как сердце наполняется чем-то огромным, почти болезненным. Словно в груди поселилось солнце, и оно росло, росло, грозя разорвать его изнутри, но это было хорошее, правильное чувство. То, о котором он даже не мечтал, потому что не смел. Он не заметил, как девочка зашевелилась. Хикари открыла глаза — сначала один, потом второй, — и её взгляд, ещё сонный, затуманенный, наткнулся на лицо Минхо. А потом переместился на отца, спящего на его плече, и на их общую позу — втроём, в обнимку, как настоящая семья. Её глаза распахнулись шире. На губах заиграла хитрая, понимающая улыбка — та самая, которой улыбаются дети, когда знают какой-то секрет, который взрослые от них скрывают, но который они уже давно раскусили. Минхо быстро приложил палец к губам, и его брови взлетели вверх в немой просьбе. — Тсс — прошептал он одними губами, без звука. — Не буди папу. Хикари понимающе кивнула, зажав ротик обеими ладошками, чтобы случайно не хихикнуть. Её глаза смеялись — в них плескалось столько озорства и радости, что Минхо почувствовал, как его сердце сжимается от нежности. Осторожно, словно маленькая кошечка, которая учится охотиться, Хикари перебралась с колен Джисона на колени Минхо. Она двигалась медленно, плавно, стараясь не потревожить отца, и каждое её движение было наполнено такой серьёзностью, что Минхо с трудом сдерживал улыбку. Он принял её, придерживая одной рукой, а второй продолжал медленно, успокаивающе гладить Джисона по волосам. Пряди скользили между пальцами, мягкие, шёлковистые, пахнущие его шампунем и жасмином, и Минхо не мог, не хотел останавливаться. Его феромоны — тёплые, древесные, успокаивающие — мягкой волной окутывали спящего омегу, создавая вокруг него невидимый кокон безопасности и покоя. Минхо не контролировал это — его альфа сам тянулся к Джисону, желая защитить, укрыть, дать почувствовать, что он в безопасности. Что его никогда, ни за что не обидят. Что он дома. Во сне Джисон выдохнул — долго, глубоко, с каким-то облегчением — и придвинулся ближе. Его нос уткнулся в шею Минхо, туда, где билась жилка, пахнущая альфой сильнее всего, и он замер, расслабляясь окончательно. Его дыхание стало ровнее, лицо — ещё спокойнее, и Минхо почувствовал, как по телу разливается волна счастья. Он был нужен. Ему доверяли. Его омега искал его запах даже во сне. Хикари смотрела на это действо, прикрывая рот ладошкой, чтобы не хихикнуть в голос. Её глаза были огромными, блестящими, и она буквально светилась от восторга. Она видела то, что взрослые пытались скрыть, но что было таким очевидным, таким правильным. Её папа и дядя Минхо. Вместе. Как должно быть. Минхо гладил Джисона по голове снова и снова, наслаждаясь моментом. Время, казалось, остановилось. Не было ни работы, ни отчётов, ни контрактов, ни офиса. Был только этот диван, это утро, эта тишина, эти два человека, которые стали для него всем. Он мог бы сидеть так вечность — чувствуя тяжесть Хикари на коленях, тепло Джисона на плече, запах их смешанных феромонов в воздухе. Мог бы смотреть на них, вдыхать их, беречь. Но всё хорошее когда-то заканчивается. Джисон пошевелился. Тихонько вздохнул, прижимаясь носом к шее Минхо в последний раз, а потом… замер. Сознание вернулось к нему резко, как удар током. Одна секунда — и он ещё спал, провалившись в тёплую, уютную тьму, а следующая — и он уже был здесь, полностью проснувшийся, но не смеющий открыть глаза. Он лежал на плече Минхо. Он чувствовал его запах — кедр и мускус, такой близкий, такой родной. Он чувствовал, как чья-то тёплая ладонь гладит его по волосам — медленно, нежно, успокаивающе. Он чувствовал тяжесть Хикари где-то рядом, её сонное дыхание, её маленькое тельце, которое больше не лежало на нём, а переместилось на колени Минхо. Это сон — пронеслось в голове, и Джисон вцепился в эту мысль, как утопающий в соломинку. — Это точно сон. Я сейчас открою глаза, и никого не будет. Я буду один. Как всегда. Но рука не исчезала. Пальцы продолжали гладить его волосы, ладонь — согревать затылок, а запах Минхо — обволакивать, успокаивать, шептать: «Ты не один. Ты никогда больше не будешь один». Джисон не смел пошевелиться. Он лежал, затаив дыхание, притворяясь спящим, и надеялся, что если он не откроет глаза, реальность не обрушится на него. Что этот момент — тепло, безопасность, забота — продлится ещё немного. Ещё секунду. Ещё одну. — Папа проснулся! Звонкий голос Хикари разрушил иллюзию, как камень, брошенный в стеклянную стену. Джисон вздрогнул, поняв, что его раскрыли, и неохотно открыл глаза. Первое, что он увидел — взгляд Минхо. Тёмные глаза альфы смотрели на него с такой нежностью, что у Джисона перехватило дыхание. В них не было ни капли смущения или неловкости — только тепло, только принятие, только что-то такое огромное, что Джисон не осмеливался назвать это вслух. Минхо смотрел на него так, будто Джисон был самым драгоценным, что у него есть. Будто он ждал этого утра всю жизнь. А рядом сияла улыбкой Хикари, которая тут же бросилась ему на шею, едва не свалившись с колен Минхо. — Доброе утро, папочка! — она чмокнула его в щёку с громким «чмок» и отстранилась, чтобы заглянуть в глаза. — Ты спал долго! Дядя Минхо не давал тебя будить! — Доброе утро, принцесса — голос Джисона был хриплым со сна, и он прочистил горло, надеясь, что румянец на щеках не так заметен, как ему казалось. Он обнял дочь, прижимая к себе, и почувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он всё ещё лежал на плече Минхо. Его голова покоилась там, где ей, по идее, не должно было быть места. Он чувствовал под щекой твёрдое, тёплое плечо, чувствовал, как пальцы Минхо замерли в его волосах, не решаясь продолжить или убрать руку. И он почему-то не хотел убираться. — Я побежала умываться! — Хикари спрыгнула с дивана, приземляясь на пол с глухим топотом. — И вы идите за мной! Мы будем умываться все вместе! Девочка убежала в ванную, не дожидаясь ответа, и Джисон остался сидеть, неловко отстраняясь от Минхо. Он чувствовал, как его лицо горит, как уши заливаются краской, как сердце готово выпрыгнуть из груди. — Прости — пробормотал он, теребя край футболки — футболки Минхо, которая всё ещё была на нём. — Я, наверное, отлежал тебе всё плечо. Тебе было неудобно, а я… мне нужно было встать раньше, я не хотел… Он говорил, и слова сыпались одно за другим, глупые, ненужные, только чтобы заполнить тишину, только чтобы не думать о том, как это было — проснуться в его объятиях. Как это было — хорошо. Минхо слушал. А потом тихо рассмеялся. Этот смех был мягким, тёплым, совсем не похожим на его деловой тон в офисе — сухой, резкий, от которого подчинённые съёживались. Этот смех был настоящим. Домашним. И он отозвался где-то в груди Джисона тёплой, пульсирующей волной. Минхо протянул руку и потрепал Джисона по волосам — совсем как делал это несколько минут назад, когда тот спал. Легко, нежно, как само собой разумеющееся. — Ничего подобного — сказал Минхо, и его голос был таким мягким, что у Джисона защипало в носу. — Мне понравилось. Джисон покрылся румянцем с головы до пят. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — возразить, объяснить, перевести всё в шутку, — но из ванной донёсся звонкий, нетерпеливый голос Хикари: — Ну где вы? Я вас жду! Вода уже течёт! Минхо поднялся первым. Он протянул Джисону руку — широкую ладонь, сильные пальцы, жест, который не оставлял выбора. Джисон помедлил секунду, другую, а потом вложил в неё свою ладонь. Минхо сжал её — крепко, уверенно — и потянул вверх. Джисон поднялся, и их лица оказались слишком близко, и он снова вдохнул запах кедра и мускуса, и его сердце пропустило удар. Минхо не отпустил его руку. Он просто повёл его за собой, в ванную, где Хикари уже стояла на маленькой скамеечке, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. В ванной было тесно втроём. Джисон стоял у раковины, рядом с ним — Хикари на своей скамеечке, а за её спиной — Минхо, который не нашёл другого места, кроме как пристроиться сбоку, почти вплотную. Их плечи соприкасались, когда Джисон тянулся за зубной пастой, и он чувствовал тепло альфы сквозь тонкую ткань футболки. — Держи — Джисон выдавил пасту на три щётки — свою, детскую, с клубничным вкусом для Хикари, и Минхо. Минхо взял щётку, и они начали чистить зубы, отражаясь в большом зеркале, которое занимало всю стену. Джисон смотрел на это отражение и не мог отвести взгляд. Минхо с щёткой во рту, его серьёзное сосредоточенное лицо — он всегда так чистил зубы, будто это была важная деловая операция. Рядом Хикари, старательно выводящая круги, высунув кончик языка от усердия, и её хвостики смешно трясутся при каждом движении. И он сам — в чужой футболке, с взлохмаченными волосами, с красными щеками, но счастливый. Счастливее, чем был за последние годы. Обычное утро. Чистка зубов. Трое у зеркала. Семейное. Хикари первой закончила. Она сплюнула пасту, прополоскала рот и, посмотрев в зеркало на обоих взрослых, вдруг замерла. Её лицо стало серьёзным — так она смотрела только когда собиралась сказать что-то важное. — Знаете что? — сказала она, и её голос был полон той детской уверенности, которая не терпит сомнений. — Мы прямо как настоящая семья! Джисон поперхнулся зубной пастой. Он закашлялся, выплюнул пену в раковину и уставился на дочь вытаращенными глазами. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, гулко, тяжело, так, что он боялся, что Минхо услышит. Он посмотрел на дочь, не зная, что сказать. А потом поднял глаза в зеркало и встретился взглядом с Минхо. Минхо улыбался. Не той дежурной улыбкой, которой он улыбался партнёрам по бизнесу, — вежливой, ровной, ничего не значащей. И не той снисходительной улыбкой, которой взрослые улыбаются детским выходкам. Он улыбался по-настоящему — мягко, тепло, с чем-то таким огромным в глазах, от чего у Джисона защемило в груди. В этой улыбке было обещание. Была надежда. — А ведь правда — сказал Минхо, и его голос был ровным, спокойным, но Джисон слышал, как в нём дрожит что-то важное, что-то, что Минхо сдерживал так же долго, как и он сам. Он потрепал Хикари по макушке, поправляя растрёпанный хвостик, и девочка довольно засмеялась, прижимаясь к его руке. А потом Минхо поднял глаза на Джисона. Их взгляды встретились в зеркале. Чёрное стекло отражало их троих — альфу, омегу и маленькую девочку между ними, — и это отражение было похоже на фотографию, которую вешают на самое видное место, чтобы каждый день видеть и улыбаться. В глазах Минхо читалось то, что он не решался сказать вслух. Там было: «Я жду. Я здесь. Я никуда не уйду. Я хочу быть с вами. Всегда». Джисон сглотнул. Внутри разливалось тепло, такое сильное, такое огромное, что оно перекрывало всё — смущение, страх, неловкость, годы сомнений и «а что, если». Оно было ярче, чем все его отговорки, громче, чем все «он просто добрый», тяжелее, чем все его попытки убежать от очевидного. Он вспомнил, как Минхо впервые назвал Хикари «принцессой» — и в его голосе не было насмешки, только нежность. Как носил её на руках по офису, показывая, где что лежит, потому что ей было интересно. Как вчера, на диване, прижал их обоих к себе, укрывая от всего мира. Как гладил его по голове сегодня утром, когда думал, что он спит. «Он просто детей любит» — повторял он коллегам снова и снова. Сестре, когда та звонила и спрашивала, не появился ли кто в его жизни. Себе, когда ловил себя на мысли, что ищет взглядом Минхо в офисе. Глупости. Минхо не просто любил детей. Минхо любил Хикари. А Хикари любила Минхо. Она тянулась к нему, как к родному, доверяла, как отцу, скучала, когда его не было. И Минхо отвечал тем же — с той же безусловной, всепоглощающей любовью, которая не умещается в ящике стола с игрушками и не объясняется «добротой». И Минхо любил его. Джисон знал это уже давно. Знал с того дня, когда Минхо впервые подвёз их домой, сказав «мне по пути». Знал, когда Минхо смотрел на него в кабинете, забыв про отчёты. Знал, когда они оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, а Минхо втянул носом воздух, вдыхая его запах, и в его глазах было что-то такое, от чего у Джисона подкашивались колени. Он просто боялся себе признаться. Боялся сделать шаг. Боялся поверить, что кто-то может любить их — его, одинокого омегу с ребёнком, — не из жалости, не из вежливости, а просто потому что. Но сейчас, стоя в тесной ванной, в чужой одежде, пахнущей Минхо, с дочкой, которая уже считает их семьёй, и с альфой, который смотрел на него так, словно он — целый мир… отрицать очевидное стало невозможно. Джисон выплюнул пасту, прополоскал рот и, вытерев губы тыльной стороной ладони, снова поднял глаза в зеркало. Минхо всё ещё смотрел на него. Терпеливо. Ждуще. Не требуя ничего, но готовый принять всё. Джисон улыбнулся. Робко. Смущённо. Но искренне — так, как не улыбался никому и никогда. В этой улыбке было разрешение. Был ответ. Было «я тоже». Минхо заметил эту улыбку, и его глаза засияли. В них вспыхнуло что-то яркое, живое, почти неверящее, а потом они стали мягкими-мягкими, полными такой любви, что у Джисона перехватило дыхание. Он не отвел взгляд. Не спрятался. Не нашёл отговорку. Он просто стоял и смотрел в ответ, и впервые за долгое время ему не нужно было ничего доказывать, от чего-то защищаться, кого-то в чём-то убеждать. Хикари, которая ничего не понимала, но чувствовала, что происходит что-то важное, потянула их за руки. — Ну всё! — воскликнула она, настойчиво таща их к выходу. — Я голодная! Пойдёмте завтракать! Папа обещал научить меня печь блинчики! — Блинчики так блинчики — легко согласился Минхо, позволяя увести себя из ванной. Они вышли в коридор, и Джисон не отстранился, когда рука Минхо, ведущая Хикари вперёд, случайно коснулась его поясницы. Наоборот — он чуть склонился к плечу альфы, вбирая его запах, чувствуя, как его феромоны смешиваются с его собственными, создавая тот самый коктейль, от которого кружилась голова. — Спасибо — прошептал он почти неслышно, так тихо, что Минхо, наверное, не услышал бы, если бы не его альфа-слух. Но Минхо услышал. Он замер на секунду, а потом его рука, лежащая на пояснице Джисона, сжалась чуть сильнее. Всего на мгновение. На одно короткое, красноречивое «я здесь, я рядом, я твой». — Не за что — ответил он так же тихо, и в его голосе было столько всего, что Джисон почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Хикари, уже добежавшая до кухни, обернулась и нетерпеливо потопала ногой. — Ну вы идёте? Я же сказала — я голодная! — она упёрла руки в бока, изображая строгую маму, и Джисон не выдержал — рассмеялся. Смех вырвался из него неожиданно, лёгкий, свободный, давно забытый. Минхо посмотрел на него и тоже улыбнулся, а потом, не сговариваясь, они двинулись на кухню — вместе, плечо к плечу, туда, где их ждала маленькая принцесса с растрёпанными хвостиками и огромными глазами. Впереди был целый день. Завтрак, блинчики, которые обещал научить печь Джисон, и новые планы, которые Хикари обязательно придумает. Потом нужно будет съездить домой, оценить ущерб, договориться о ремонте. Но всё это будет потом. Сейчас было утро. Солнце заливало кухню золотым светом, пахло кофе и детским шампунем, а двое взрослых и маленькая девочка стояли у плиты, споря о том, какие блинчики вкуснее — с клубникой или с шоколадом. — С клубникой! — кричала Хикари. — С шоколадом — возражал Минхо. — А давайте и с тем, и с другим — предложил Джисон, и все трое посмотрели друг на друга и улыбнулись. И в этой улыбке было всё — начало чего-то нового, обещание, надежда, любовь, которую так долго не решались назвать вслух. Минхо поймал взгляд Джисона и чуть заметно кивнул, словно говоря: «Мы поговорим. Потом. Когда будем готовы. Но это случится. Обязательно случится». Джисон кивнул в ответ, чувствуя, как в груди разливается тепло, и подумал, что, наверное, впервые в жизни он не боится того, что будет дальше. Потому что дальше — это они. Вместе. Как семья. --- Джисон сидел на переднем сиденье машины Минхо, смотрел, как за окном проплывают знакомые здания, и чувствовал, как уголки его губ предательски тянутся вверх. Рядом, в своём детском кресле на заднем сиденье, Хикари что-то напевала себе под нос, болтая ножками и время от времени поглядывая то на папу, то на «дядю Минхо» с выражением кота, который наелся сметаны. Они высадили Хикари у входа в садик. Девочка, как всегда, сначала обняла папу, чмокнув его в щёку, а потом переключилась на Минхо, обхватив его ноги и заставив наклониться. — Дядя Минхо, ты сегодня заберёшь нас с папой домой? — шёпотом спросила она, но так, что Джисон всё равно услышал. — Обязательно — серьёзно ответил Минхо. — Я всегда буду вас забирать. — Хорошо — Хикари кивнула, удовлетворённая, и, помахав им обоим, убежала в группу, оставив взрослых стоять на тротуаре. Джисон смотрел ей вслед, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое и немного щемящее. Рядом стоял Минхо, и их плечи почти соприкасались. — Она тебя любит — тихо сказал Джисон, не глядя на него. — А ты? — так же тихо спросил Минхо, и Джисон почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он повернулся и встретился взглядом с тёмными глазами альфы. В них не было намёка на шутку. Только вопрос. Только надежда. Только что-то такое огромное, что у Джисона перехватило дыхание. — Поехали — сказал он вместо ответа, но в его голосе было всё, что нужно. И Минхо, кажется, понял, потому что улыбнулся — мягко, благодарно, и открыл перед Джисоном дверцу машины. --- В офисе Lee Industries утро начиналось как обычно: кофе, разговоры у кулера, первые звонки, первые отчёты. Но когда на парковку въехала знакомая чёрная машина, и из неё вышли двое — директор и его лучший сотрудник, — несколько голов повернулось в их сторону. Все уже привыкли, что Минхо подвозит Джисона и Хикари домой. Это стало офисной легендой, которую обсуждали в курилках и у кофемашины. Но чтобы они приезжали вместе утром — такого ещё не было. — Доброе утро — кивнул Минхо охраннику и, не оглядываясь, направился к своему кабинету. Он шёл с таким видом, будто это был самый обычный день, и только самый внимательный наблюдатель заметил бы, что его шаг стал чуть легче, а плечи — чуть расслабленнее. Джисон же, стоило ему переступить порог офиса, был немедленно атакован. — Джисон! — к нему подскочила секретарша с первого этажа — Вы с директором вместе приехали? Утром? Ты что, ночевал у него? — Что ты такое говоришь — Джисон попытался проскользнуть мимо, но путь ему преградил коллега из соседнего отдела. — Мы видели как вы выходили из его машины! — объявил он с видом Шерлока Холмса, раскрывшего дело века. — Директор заехал за вами? Или вы за ним? Или… — Или у нас просто затопило квартиру, и Минхо любезно предложил нам переночевать — отчеканил Джисон, чувствуя, как его щёки начинают гореть. — Ничего особенного. Он просто… — Добрый, мы помним — хором сказали коллеги, и кто-то сзади фыркнул. Джисон, чувствуя, что ещё минута этого допроса — и он провалится сквозь землю, сделал отчаянный рывок и нырнул в свой кабинет, захлопывая за собой стеклянную дверь. Но спастись не удалось. Потому что через тридцать секунд дверь распахнулась снова, и в кабинет влетела Соён. Она подбежала к его столу, плюхнулась в кресло для посетителей (которое стояло напротив), и уставилась на Джисона с таким выражением, будто перед ней был закрытый конверт с выигрышным лотерейным билетом. — Ну — сказала она, складывая руки на груди. — Рассказывай. Джисон вздохнул. Он знал, что деваться некуда. Соён была не из тех, кто отступает. Она могла сидеть так часами, молча и выжидающе, и её взгляд был тяжелее любого допроса. — Соён, у нас работа… — Работа никуда не денется — отрезала она. — Джисон, ты приехал на работу с директором. Утром. В его машине. И пахнешь ты сегодня по-другому. Так что колись. Джисон опустился в своё кресло, понимая, что битва проиграна. Он посмотрел на Соён, на её горящие глаза, и сдался. — У нас вчера затопило квартиру — начал он. — Вода была везде, электричество отключили, оставаться было нельзя. — И вы поехали к Минхо? — Соён подалась вперёд, её глаза стали ещё больше. — Хикари предложила — признался Джисон, и уголки его губ дрогнули в улыбке. — Она сказала «теперь мы останемся у тебя», и Минхо, конечно, согласился. — Конечно — кивнула Соён, как будто другого варианта и быть не могло. — А дальше? — Дальше мы поехали в магазин. Хикари командовала, какую пиццу взять. Позже, когда мы были уже в его квартире, я принял душ, надел его футболку… — Его футболку? — голос Соён поднялся на полоктавы. — Соён, не перебивай — Джисон почувствовал, как его щёки заливаются краской, но остановиться уже не мог. — Мы поужинали, смотрели мультики. Хикари уснула у меня на коленях, а я… Он запнулся. Перед глазами снова возникла картина — тёплый диван, мерцающий экран, Минхо рядом, его плечо, его запах, его рука, которая медленно, осторожно обнимает его за плечи. — А ты? — выдохнула Соён, затаив дыхание. — Я тоже уснул — тихо сказал Джисон. — На его плече. Соён издала звук, похожий на писк чайника, который вот-вот закипит. Её глаза горели, как две маленькие звезды, и она буквально подпрыгнула в кресле. — Джисон! — выдохнула она. — Ты уснул на плече Минхо? Генерального директора Lee Industries? Самого страшного альфы в нашем бизнес-квартале? — Он не страшный — тихо возразил Джисон, и в его голосе прозвучало что-то такое, от чего Соён замерла. — О-о-о — протянула она, и её лицо расплылось в улыбке. — Продолжай. — Утром я проснулся — Джисон говорил, и каждое слово давалось ему тяжелее предыдущего, но остановиться было невозможно. — И понял, что он гладит меня по голове. Думал, что я ещё сплю. Его феромоны… они были везде. Тёплые, успокаивающие. Я чувствовал себя в безопасности. Впервые за… очень долгое время. Соён сидела тихо, не перебивая, и только её руки сжимали подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — Хикари проснулась — продолжил Джисон, и его голос стал ещё тише. — Перебралась к нему на колени. Они смотрели на меня и молчали, чтобы не разбудить. А когда я проснулся… он смотрел на меня так, что… Он замолчал, не в силах подобрать слова. Но слова были не нужны. Потому что Соён внезапно вскочила с кресла, издала звук, который трудно было описать иначе как «визг радости», и бросилась к Джисону. Она обхватила его за шею, прижимая к себе, и затараторила прямо в ухо: — Я же говорила! Я же говорила! Я говорила тебе сто раз! Он смотрит на тебя! Он тебя любит! Он вас обеих любит! Джисон, ты только представь! Вы проснулись в обнимку! Он гладил тебя по голове! Как настоящая семья! — Соён, тише — зашипел Джисон, пытаясь отцепить её от себя, но Соён была неудержима. — Стёкла прозрачные, все увидят! — Пусть видят! — воскликнула Соён, но всё же отстранилась, хотя её глаза продолжали гореть. — Джисон, ты хоть понимаешь, что это значит? Он тебя любит! Он вас обеих любит! И ты его любишь! — Я… — начал Джисон, но слова застряли в горле. Потому что отрицать очевидное было бессмысленно. Он действительно любил. Любил так, что сердце болело. Любил так, что боялся себе признаться. Любил так, что впервые в жизни хотел перестать бояться и просто… быть. — Я знаю — тихо сказал он, и Соён замерла, услышав это. — Я знаю, что люблю его. И он… кажется, тоже. — Кажется? — Соён приподняла бровь. — Джисон, мужчина держит в своём столе фломастеры для твоей дочери, возит вас домой каждый вечер, а вчера, когда у вас случился потоп, привёз вас к себе, одел на тебя свою одежду, обнимал всю ночь, а утром гладил по голове. И ты говоришь «кажется»? Джисон не выдержал и рассмеялся — легко, свободно, впервые за долгое время. — Ладно — сказал он, поднимая руки в знак капитуляции. — Не кажется. Но мы ещё не говорили об этом. Я не знаю, что теперь делать. — Делать? — Соён снова плюхнулась в кресло, но теперь её поза была расслабленной, почти счастливой. — Джисон, дорогой, тебе ничего не нужно делать. Просто будь. Будь рядом. Он сам всё сделает. Поверь мне, такой альфа, как Минхо, не упустит своего. Она подмигнула, и Джисон, чувствуя, как краска заливает щёки, но не в силах сдержать улыбку, покачал головой. — Ты невыносима. — Я знаю — гордо сказала Соён. — Но ты меня любишь. — Люблю — вздохнул Джисон, и в этом вздохе было столько тепла, что Соён на секунду перестала улыбаться и посмотрела на него серьёзно. — Джисон — сказала она. — Я за тебя рада. Очень. Ты заслуживаешь счастья. И Хикари заслуживает. И, знаешь, я думаю, что Минхо тоже заслуживает. Вы будете хорошей семьёй. Джисон хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Он просто кивнул, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — слёзы облегчения, слёзы надежды, слёзы счастья. — Ладно — Соён поднялась, отряхивая юбку. — Пойду, а то сейчас кто-нибудь зайдёт и увидит, что я тут реву вместе с тобой. А репутация суровой карьеристки мне ещё пригодится. Она направилась к выходу, но у двери обернулась. — Джисон — сказала она, и её голос был мягким, почти нежным. — Ты только не бойся. Хорошо? Не бойся быть счастливым. Джисон смотрел, как она выходит, и чувствовал, как в груди разливается тепло. Он не боялся. Впервые за долгое время он не боялся. --- В кабинете Минхо всё было иначе. Чан, который ждал этого момента с самого утра, не стал набрасываться на друга с расспросами сразу. Он вошёл в кабинет, молча опустился на диван, вытянул ноги и уставился на Минхо с выражением, которое говорило громче любых слов: «Ну, рассказывай. Я никуда не уйду, пока не узнаю всё». Минхо сидел за своим столом, перебирая бумаги, но Чан, знавший его семь лет, видел, что друг не читает ни одной строчки. Его взгляд был рассеянным, а уголки губ то и дело поднимались в неуловимой улыбке. — Ну? — наконец не выдержал Чан. — Ты будешь молчать весь день? Я так и буду тут лежать? Минхо поднял голову и посмотрел на него. В его глазах было что-то такое, от чего Чан сразу понял: случилось то, чего они оба ждали последние полгода. Случилось то, что изменит всё. — Чан — сказал Минхо, и его голос был ровным, но Чан слышал, как в нём дрожит что-то важное, что-то, что Минхо с трудом сдерживал. — Сегодня вечером заезжай ко мне. Чан приподнял бровь. — Ко мне домой — уточнил Минхо. — Я расскажу всё там. Покажу. — Покажешь? — Чан сел ровнее, чувствуя, как любопытство разгорается с новой силой. — Что ты мне покажешь? — Увидишь — Минхо снова опустил глаза в бумаги, но его улыбка стала шире. — Просто… я не могу сейчас рассказывать. Если начну, то… Он замолчал, и Чан вдруг понял. Если Минхо начнёт рассказывать сейчас, здесь, в стеклянном кабинете, на виду у всего офиса, он не сможет сдержать эмоций. Он будет улыбаться как дурак, он будет сиять, он будет… счастлив. А Минхо не привык показывать своё счастье на людях. Не привык быть уязвимым. Не привык, чтобы его видели таким — беззащитным, радостным, почти детским в своём восторге. Чан рассмеялся — громко, открыто, и этот смех отозвался эхом в стеклянном кабинете. — Ты безнадёжен — сказал он, поднимаясь с дивана. — Ладно, вечером так вечером. Но ты мне расскажешь всё. В деталях. До последнего вздоха. — Обещаю — кивнул Минхо, и в его голосе было столько счастья, что Чан, выходя из кабинета, чувствовал, как у него самого на душе становится тепло. --- Весь день в офисе царила атмосфера странного возбуждения. Сотрудники переглядывались, перешёптывались, строили теории. Кто-то утверждал, что видел, как директор улыбался, читая отчёты. Кто-то клялся, что Джисон сегодня пахнет по-другому. А кто-то просто сидел и улыбался, глядя в монитор, потому что видеть, как двое людей, которые так долго ходили вокруг да около, наконец находят друг друга — это было слишком красиво, чтобы оставаться равнодушным. Джисон работал, но мысли его были далеко. Он думал о сегодняшнем утре, о том, как проснулся на плече Минхо, о том, как тот гладил его по голове, думая, что он спит. Он думал о Хикари, которая уже считает их семьёй. О Соён, которая сказала «не бойся быть счастливым». А Минхо в своём кабинете смотрел на часы и ждал вечера. Ждал, когда сможет забрать Джисона и Хикари, привезти их домой — в свой дом, который теперь стал их домом. Ждал, когда сможет рассказать всё Чану — не словами, а просто показать, как они живут, как засыпают на диване втроём, как пахнут одним запахом, как улыбаются друг другу по утрам. Он ждал, и сердце его колотилось где-то в горле, и внутренний альфа урчал от счастья, и всё его существо пело одну простую, долгожданную мелодию: Они дома. Они со мной. Они мои. --- Рабочий день в Lee Industries ещё не закончился. Сотрудники сосредоточенно стучали по клавиатурам, в воздухе витал запах свежесваренного кофе, и никто даже не думал собираться домой. Но Минхо, взглянув на часы, вдруг понял, что больше не может ждать. Он вышел из своего кабинета — без папки, без планшета, без какого-либо предлога для своего ухода — и направился к столу Джисона. Весь офис, заметивший это движение, затаил дыхание. Кто-то сделал вид, что сосредоточенно изучает отчёт, но глаза следили за каждым шагом директора. Джисон сидел за своим столом, вчитываясь в какой-то документ, и не сразу заметил тень, упавшую на его монитор. Когда он поднял голову и увидел перед собой Минхо, его брови удивлённо взлетели вверх. — Ты чего? — спросил он, откладывая ручку. — Рабочий день ещё не кончился. — Я знаю — Минхо говорил тихо, чтобы их разговор не был слышен всем вокруг, хотя его приход уже стал главной новостью дня. — Я подумал… поедем за Хикари. Пораньше. Джисон моргнул, не сразу осознав смысл слов. А потом на его лице появилось странное выражение — что-то между благодарностью и сожалением. — Минхо — сказал он, помедлив. — Я… я хотел попросить тебя кое о чём. — О чём? — Минхо нахмурился, чувствуя, как внутри зашевелилось беспокойство. — Ты можешь забрать Хикари сам? — Джисон говорил быстро, словно боялся, что если замедлится, то передумает. — Мне нужно съездить домой. Посмотреть, что там. Может, удастся что-то спасти, пока не приехала бригада. Документы, фотографии… я не хочу, чтобы всё это пропало. Минхо открыл рот, чтобы сказать, что они поедут вместе. Что он не отпустит Джисона одного. Но Джисон, словно прочитав его мысли, покачал головой. — Я справлюсь — сказал он, и в его голосе не было привычной «я-сам-справлюсь» брони. Было что-то другое — спокойная уверенность человека, который знает, что за ним есть кому прийти, но который хочет доказать себе, что он всё ещё может стоять на своих ногах. — Правда. Я быстро. Осмотрюсь, заберу то, что не пострадало, и сразу к вам. А ты забери Хикари, ей будет спокойнее с тобой. Минхо смотрел на него несколько долгих секунд. Внутри всё сопротивлялось — альфа рвался защищать, оберегать, быть рядом. Но в глазах Джисона было столько доверия, столько «я знаю, что ты меня ждёшь», что Минхо сдался. — Хорошо — сказал он, и его голос прозвучал мягче, чем он планировал. — Но если что-то пойдёт не так — сразу звони. Я приеду. — Обязательно — Джисон улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что Минхо на секунду забыл, где находится. — Спасибо. — Не за что — Минхо сделал шаг назад, не в силах оторвать от него взгляд. — Я заберу её. Не волнуйся. — Я и не волнуюсь — тихо сказал Джисон, и это было правдой. Потому что он знал: с Минхо его дочь в безопасности. Возможно, впервые в жизни, он знал это абсолютно точно. --- Минхо вернулся в свой кабинет, где Чан, как всегда, развалился на диване с чашкой кофе и видом человека, который ждёт развлечений. — Собирайся — бросил Минхо, хватая ключи со стола. — Едем. — Куда? — Чан приподнял бровь, но уже поднимался, чувствуя, что происходит что-то интересное. — За Хикари. Чан посмотрел на часы, потом на Минхо, потом снова на часы. — Рабочий день ещё не закончился — заметил он, но в его голосе не было возражения — только любопытство. — Я директор — Минхо уже открывал дверь. — Могу уйти пораньше. — И забрать свою принцессу — хмыкнул Чан, следуя за ним. — Ладно, едем. Но ты мне потом всё расскажешь. В деталях. — Ты уже говорил — Минхо нажал кнопку лифта, и его пальцы нервно барабанили по металлической панели. — Я буду говорить, пока не узнаю — пообещал Чан, но в его голосе не было злости. Только тёплая, давно знакомая насмешка человека, который наблюдает за историей любви своих друзей и не может нарадоваться. --- Детский сад располагался в тихом районе, в двух кварталах от офиса Lee Industries. Минхо припарковался у входа, но не заглушил двигатель — он сидел, сжимая руль, и смотрел на разноцветные стены, на качели во дворе, на маленькие следы на дорожках. — Я сам — сказал он, открывая дверь. Чан, который уже потянулся за ремнём безопасности, замер. — Сам? — переспросил он. — Сам — Минхо вышел из машины, и Чан, выглянув в окно, увидел, как его друг — суровый генеральный директор, перед которым трепетали партнёры по бизнесу, — поправил воротник рубашки, одёрнул пиджак и сделал глубокий вдох, как перед важной презентацией. Чан покачал головой, но вышел следом. Он не собирался упускать это зрелище. Они зашли внутрь. В холле пахло детским мылом и чем-то сладким — наверное, давали печенье к полднику. За стойкой сидела воспитательница — женщина лет сорока, с добрым лицом и цепким взглядом человека, который привык отвечать за чужих детей. — Здравствуйте — Минхо подошёл к стойке, и его голос прозвучал ровно, но Чан, стоявший за спиной, видел, как напряжены его плечи. — Мы за Хикари. Воспитательница посмотрела на него, потом на Чана, потом снова на Минхо. Её взгляд стал настороженным — таким бывает у всех, кто работает с детьми и знает, что нельзя отпускать малыша с незнакомцами. — Простите — сказала она вежливо, но твёрдо. — Хикари обычно забирает отец. Я вас не знаю. — Я её… — Минхо запнулся. Он не мог сказать «дядя», потому что это звучало недостаточно серьёзно. Не мог сказать «друг семьи», потому что это было слишком официально. Не мог сказать «альфа её отца», потому что это было слишком откровенно, особенно для места, где он ещё ничего не сказал Джисону. Чан, стоявший за спиной, затаил дыхание. Ему было интересно, как Минхо выкрутится. Но выкручиваться не пришлось. Потому что в этот момент из-за поворота, с громким топотом и звонким криком, вылетела Хикари. — Папа! — завопила она, увидев Минхо, и, не сбавляя скорости, понеслась к нему. Её хвостики развевались, сандалии шлёпали по линолеуму, а в руках был зажат очередной рисунок, который она, видимо, готовила к его приходу. Минхо рефлекторно опустился на корточки, раскрывая руки, и Хикари влетела в них, как маленькая комета. Она обхватила его за шею, прижалась щекой к его щеке и затараторила: — А я тебя ждала! А ты пришёл! А папа где? А мы поедем к тебе? А я рисунок принесла! Смотри, это мы все вместе! Она сунула ему под нос лист, на котором были нарисованы три фигуры — большая, поменьше и совсем маленькая, с хвостиками. И подпись корявыми буквами: «Минхо, папа, Я». Минхо замер. Его сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Он смотрел на рисунок, на эти три фигуры, на подпись, которая делала их семьёй, и чувствовал, как к глазам подступают слёзы. — Красивый рисунок, принцесса — сказал он, и голос его дрогнул. — Самый красивый. Воспитательница, наблюдавшая за этой сценой, сменила настороженность на добрую, понимающую улыбку. Она посмотрела на то, как девочка обнимает незнакомого альфу, как доверчиво прижимается к нему, как называет его — и всё встало на свои места. — А — сказала она, и в её голосе зазвучали тёплые нотки. — Так вы… простите, я сразу не поняла. Похоже, Джисон наконец нашёл себе альфу. Минхо поднял на неё глаза. Он всё ещё держал Хикари на руках, всё ещё сжимал в пальцах рисунок, и его лицо — обычно такое сдержанное, такое непроницаемое — сейчас светилось. Оно светилось так, что Чан, стоявший в дверях, почувствовал, как у него самого защипало в носу. — Да — сказал Минхо, и его голос был твёрдым, но в нём дрожало что-то важное, что-то, что он больше не хотел скрывать. — Нашёл. Хикари, которая не совсем понимала, о чём говорят взрослые, но чувствовала, что происходит что-то хорошее, довольно засмеялась и поцеловала Минхо в щёку. А потом она посмотрела на Чана. — Приветик дядя Чан! — радостно заверещала она и похамала ему. Чан улыбнулся ей и помахал в ответ. Потом она повернулась к Минхо — Я хочу к папе! — К папе, так к папе — Минхо поднялся, перехватывая её поудобнее, и повернулся к воспитательнице. — Спасибо. — Вам спасибо — женщина улыбнулась, глядя на то, как девочка обнимает альфу. — Хикари хорошая девочка. И Джисон хороший. Я рада, что у него теперь есть… вы. Минхо кивнул, не доверяя своему голосу, и вышел на улицу. --- Чан шёл следом и смотрел на друга. Минхо нёс Хикари на руках, и девочка что-то увлечённо рассказывала ему про свой день — про то, как они лепили из пластилина, как она поделилась яблоком с другом, как нарисовала тот самый рисунок. Минхо слушал, кивал, задавал вопросы, и его лицо было таким счастливым, таким беззащитным, что Чан не мог отвести взгляда. Он видел Минхо разным — сосредоточенным на переговорах, холодным с конкурентами, уставшим после бессонных ночей. Но таким — открытым, сияющим, почти детским в своей радости — он не видел его никогда. — Ты как — сказал Чан, когда они подошли к машине. — Живой? Минхо обернулся к нему, всё ещё держа Хикари на руках, и его улыбка стала шире. — Она назвала меня папой — сказал он, и в его голосе было столько счастья, что Чан почувствовал, как его собственное сердце пропускает удар. — При воспитательнице. Она сказала «папа». И никто не удивился. — Ну ещё бы — Чан открыл заднюю дверь, чтобы Минхо мог усадить девочку в кресло. — Ты же её папа. Давно уже. Просто не оформлено. Минхо аккуратно усадил Хикари, поправил ремни, поцеловал в макушку, и только после этого обернулся к Чану. Его глаза блестели. — Чан — сказал он, и его голос дрожал. — Я хочу, чтобы она была моей дочерью. По-настоящему. Я хочу… я хочу, чтобы они оба были моими. По-настоящему. Чан положил руку ему на плечо и сжал. — Так сделай это — сказал он просто. — Сделай. Минхо кивнул, глубоко вздохнул и сел за руль. Хикари на заднем сиденье уже пристегнулась и теперь смотрела в окно, болтая ножками. — Дядя Минхо — сказала она, когда они отъехали от садика. — А ты теперь всегда будешь меня забирать? Минхо посмотрел на неё в зеркало заднего вида. На её растрёпанные хвостики, на её огромные глаза, на её улыбку — такую доверчивую, такую родную. — Всегда, принцесса — сказал он, и это слово прозвучало как клятва. — Я всегда буду тебя забирать. — И папу? — уточнила Хикари. — И папу — кивнул Минхо. — Всегда. — Хорошо — Хикари откинулась в кресле, совершенно довольная. — А можно мы сегодня будем смотреть мультик про единорогов? А папа будет с нами? — Папа будет с нами — Минхо чувствовал, как его голос срывается, но не мог ничего с этим поделать. — И мы будем смотреть всё, что ты захочешь. Чан, сидящий на переднем сиденье, смотрел на дорогу и улыбался. Он слышал, как Минхо разговаривает с Хикари, как обсуждает с ней, каких единорогов они будут смотреть — розовых или с радугой, как обещает, что папа скоро приедет, как называет её «принцессой» и смеётся над её историями. И он думал о том, как долго Минхо шёл к этому. Как он смотрел на Джисона в офисе, как держал в столе фломастеры, как возил их домой каждый вечер, как переживал, что Джисон не готов. Как боялся сделать шаг, потому что не хотел напугать. А сейчас — сейчас он сидел за рулём, с сияющими глазами и улыбкой до ушей, и обещал маленькой девочке, что будет забирать её всегда. Ты безнадёжен — подумал про себя Чан, покачав головой, но с улыбкой на губах. Он чувстовал любовь к другу и тихую радость за него. Они ехали по вечернему городу, и в машине пахло детским шампунем, жасмином и кедром. А впереди их ждал Джисон. И новый дом. И новая жизнь. --- Джисон поднимался по лестнице в квартиру Минхо и чувствовал, как напряжение последних часов постепенно отпускает. Квартира, к счастью, пострадала не так сильно, как он опасался — вода залила в основном прихожую и часть кухни, но документы и фотографии, которые он хранил в дальней комнате, остались целы. Соседка уже вызвала бригаду, которая обещала приступить к просушке завтра, и Джисон, собрав самое ценное в сумку, наконец-то мог выдохнуть. Теперь он ехал обратно. К Минхо. К Хикари. Домой. Он остановился у двери и уже поднял руку, чтобы постучать, как вдруг заметил, что дверь чуть приоткрыта. Не заперта. Вообще. Джисон на секунду замер, пытаясь осмыслить увиденное. Как они умудрились оставить дверь открытой? — пронеслось в голове. Внутри шевельнулось беспокойство, но тут же сменилось усталым облегчением — он слишком устал, чтобы паниковать. И, судя по тому, что в коридоре горел свет и из глубины квартиры доносились голоса, всё было в порядке. Он тихо зашёл, аккуратно закрыл за собой дверь и запер её изнутри на все замки. Потом снял обувь, поставил сумку спасённых вещей у стены и направился на голоса — они доносились из гостиной. Он прошёл по коридору, завернул за угол и замер. Гостиная Минхо, обычно такая стильная и сдержанная, сейчас представляла собой картину, которую Джисон не мог осмыслить. На журнальном столике стояли две бутылки пива — одна наполовину пустая, вторая уже опустошённая. Минхо сидел на пушистом ковре, прямо на полу обнимая подушку. Его лицо было раскрасневшимся, глаза горели каким-то нездоровым, но счастливым блеском, а голос — слегка заплетающийся, но полный восторга — разносился по всей квартире. — …а потом она выбежала, понимаешь? — говорил Минхо, обращаясь к Чану, который сидел в кресле напротив, с бокалом в руке и выражением лица, которое трудно было описать иначе как «я это запомню на всю жизнь». — Выбежала и кричит: «Папа!» Понимаешь? Папа! Она меня папой назвала! — Я помню — терпеливо кивал Чан. — Я там был. Я всё видел. — Но ты не понимаешь! — Минхо прижал подушку к себе ещё крепче и закатил глаза к потолку с видом человека, который вот-вот воспарит. — Она сказала это при всех! При воспитательнице! Которая теперь думает, что я её отец! А я хочу быть её отцом! Я хочу! Я хочу, чтобы она всегда меня так называла! — Ну так скажи Джисону — Чан отпил пиво, наблюдая за другом с улыбкой. — Оформите всё официально. Удочери. Женись. Что там ещё альфы делают в таких случаях? — Нельзя! — Минхо замотал головой, и его голос стал трагическим. — Он не готов! Он думает, что я просто добрый! Ты слышал? Добрый! Он говорит коллегам, что я просто детей люблю! А я не просто! Я Хикари люблю! Я её люблю как дочь! Я их обоих люблю! — Знаю — Чан вздохнул, но в его глазах плясали чертики. — Ты это уже говорил. Раз тридцать. — А я ещё скажу! — Минхо вдруг упал на бок, прямо на ковёр, и начал кататься из стороны в сторону, прижимая подушку к груди. Его голос превратился в восторженный, почти детский визг. — Она назвала меня папой! Па-пой! Хикари назвала меня папой! Я теперь папа! Папа принцессы! — Ты не папа — Чан покачал головой, но не смог сдержать улыбку. — Ты лужа. Посмотри на себя — катаешься по полу с подушкой, как пятилетний. — Я счастливая лужа! — провозгласил Минхо, продолжая кататься. — Самая счастливая лужа в мире! Потому что меня назвали папой! Джисон стоял в проходе и смотрел на эту картину, не в силах пошевелиться. Он не знал, смеяться ему или злиться. Смеяться — потому что Минхо, его суровый, собранный, всегда контролирующий себя директор, сейчас валялся на полу, обнимал подушку и верещал от счастья, как ребёнок. И это было настолько мило, настолько нелепо, настолько по-настоящему, что у Джисона внутри всё переворачивалось от нежности. Злиться — потому что они оставили дверь открытой. В доме, где спит маленькая девочка. В доме, где пьяный альфа катается по полу и не контролирует ни свои феромоны, ни свою громкость. И если бы кто-то чужой зашёл… Но злиться было невозможно. Потому что Минхо сейчас был счастлив. Счастлив из-за того, что Хикари назвала его папой. При воспитательнице. В детском саду. — …и она сказала, что я теперь буду забирать её всегда! — продолжал Минхо, всё ещё лёжа на полу, но уже прекратив кататься. — А я сказал, что буду! И Чан, я правда буду! Я хочу забирать её каждый день! И Джисона хочу забирать! Хочу, чтобы они жили со мной! Хочу, чтобы их вещи были здесь! Чтобы Хикари игрушки разбрасывала по всей квартире, чтобы Джисон готовил на моей кухне, чтобы они пахли мной! Всегда! — О, они уже пахнут — Чан поднял бровь, и его взгляд скользнул в сторону прохода. — Один из них, кажется, стоит там и слушает, как ты признаёшься в любви подушке. Минхо замер. Его голова медленно повернулась в сторону прохода, и его расширенные, всё ещё слегка пьяные глаза встретились с глазами Джисона. Джисон стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на них. Его лицо было красным, дыхание сбилось, но он не отводил взгляда. — Джисон! — Минхо вскочил на ноги с такой скоростью, что подушка отлетела в сторону. Он сделал шаг, споткнулся о собственные ноги, но удержал равновесие, и его лицо расплылось в улыбке — такой широкой, такой счастливой, такой пьяной, что у Джисона перехватило дыхание. — Джисон! Ты пришёл! — Я пришёл — тихо сказал Джисон, чувствуя, как уголки его губ предательски тянутся вверх. — Дверь, между прочим, была открыта. — Открыта? — Минхо нахмурился, пытаясь осмыслить информацию, но через секунду его лицо снова озарилось. — Неважно! Джисон! Хикари назвала меня папой! Ты слышал? Она сказала «папа»! При всех! — Я слышал — Джисон не успел ничего добавить, потому что Минхо вдруг рванул к нему, схватил за талию и закружил на месте. — Папой! — кричал Минхо, смеясь так заразительно, что Джисон невольно рассмеялся в ответ. — Она назвала меня папой, Джисон! Твоя дочь назвала меня папой! — Я понял! — Джисон вцепился в плечи Минхо, чтобы не упасть. — Минхо, опусти меня, ты упадёшь! — Не упаду! — Минхо закружил его ещё быстрее, и его голос звенел от счастья. — Я папа! Я теперь папа! — Ты ещё не папа! — засмеялся Джисон, но в его голосе не было возражения. Была только любовь. Было только «я тоже этого хочу». Чан, который всё это время сидел в кресле, наблюдая за этой сценой, наконец не выдержал. Он откинулся на спинку и захохотал в голос, хлопая себя по колену. — Я же говорил! — воскликнул он, вытирая выступившие слёзы. — Лужа! Не альфа, а лужа! Джисон, ты только посмотри на него — он сейчас упадёт и разобьётся, а потом будет кататься по полу и верещать про то, какой он счастливый! — Чан, заткнись! — крикнул Минхо, но его смех заглушил слова. — Я не лужа! Я папа! — Ты папа, который сейчас грохнется вместе с Джисоном! — Чан уже не мог остановиться, его смех разносился по всей квартире. И предсказание Чана едва не сбылось — Минхо пошатнулся, и Джисон, всё ещё в его руках, вцепился в него мёртвой хваткой. Но Минхо каким-то чудом удержал равновесие и, наконец, опустил Джисона на пол. Но не отпустил. Он стоял, обнимая Джисона, прижимаясь к нему всем телом, и его лицо было спрятано в плече омеги. Джисон чувствовал, как Минхо дрожит — от смеха, от счастья, от переполняющих его эмоций, которые не помещались в груди. — Джисон — прошептал Минхо, и его голос был пьяным, но искренним. — Она назвала меня папой. Я… я никогда не был так счастлив. Джисон медленно, осторожно поднял руку и начал гладить Минхо по спине. Широкие плечи, напряжённая спина, сильные руки, которые сейчас держали его так, будто он был самым ценным сокровищем. — Я знаю — тихо сказал Джисон, и его голос дрожал. — Я слышал. — Ты не злишься? — Минхо поднял голову, и его глаза — тёмные, влажные, полные надежды — встретились с глазами Джисона. — Что она так сказала? — Не злюсь — Джисон улыбнулся, и в этой улыбке было всё. Чан, наблюдавший за этой сценой, понял, что его присутствие стало лишним. Он поднялся с кресла, отставил бокал и направился к выходу, стараясь двигаться как можно тише. — Ладно — сказал он, проходя мимо них. — Я пойду. — Спасибо, Чан, — Джисон улыбнулся ему поверх головы Минхо, который всё ещё не отпускал его. — Не за что — Чан уже был в коридоре, натягивая обувь. — Минхо, ты там не задуши его. И завтра на работу не опаздывай. Хотя, судя по твоему состоянию, завтра будет сложный день. — Иди уже — донеслось из гостиной. Голос Минхо был приглушённым — он всё ещё уткнулся в плечо Джисона. Чан покачал головой, усмехнулся и вышел из зала в коридор. Джисон кое-как оторвал от себя Минхо — это оказалось сложнее, чем он думал, потому что альфа, даже пьяный, был сильным и не хотел отпускать. — Я сейчас — сказал Джисон, удерживая его за плечи. — Провожу Чана и вернусь. Хорошо? — Хорошо — кивнул Минхо, но его руки всё ещё лежали на талии Джисона, и он не делал попытки их убрать. — Минхо — Джисон мягко, но настойчиво убрал его руки. — Я сейчас вернусь. Обещаю. — Обещаешь? — Минхо смотрел на него с таким доверием, что у Джисона защемило сердце. — Обещаю — он быстро поцеловал Минхо в щёку — так быстро, что сам не понял, сделал это или ему показалось — и выскочил в коридор. Чан уже был в обуви и стоял у двери, ожидая. — Спасибо, что побыл с ним — сказал Джисон, подходя ближе. — И что забрали Хикари. — Не за что — Чан улыбнулся, но его улыбка была мягче, чем обычно. — Он… он очень переживал, когда ты уехал. Сказал, что хочет быть с тобой, но ты сказал, что справишься сам. И он тебя послушал. Это дорогого стоит, Джисон. Ты знаешь, как альфам тяжело отпускать. Джисон кивнул, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Хикари уснула? — спросил он. — Да — Чан кивнул. — Минхо уложил её в своей спальне. Сказал, что в гостевой ещё не прибрались, а в главной кровать большая, и Хикари там будет удобнее. Читал ей сказку. Три раза, я серьёзно. Пока сам не начал засыпать. Я его еле вытащил оттуда. Джисон представил эту картину — Минхо, сидящий на краю своей огромной кровати, с книжкой в руках, читающий Хикари сказку, пока та засыпает, — и его сердце сжалось от любви. — Он… он правда хочет быть её отцом — тихо сказал Чан, и его голос стал серьёзным. — И твоим альфой. Ты знаешь это, правда? — Знаю — Джисон посмотрел на него и улыбнулся. — Я… я тоже этого хочу. Чан выдохнул — так, будто держал это в себе долгое время. — Ну наконец-то — сказал он, и его лицо расплылось в улыбке. — Я уже думал, вы никогда не признаетесь. Даже на алкоголь пришлось его подсаживать, чтобы хоть что-то из него вытащить. — Это ты его напоил? — Джисон приподнял бровь. — Я? — Чан изобразил невинность. — Он сам начал. Сказал, что ему нужно отпраздновать. Я просто составил компанию. И, знаешь, это было лучшее представление в моей жизни. Альфа, который катается по полу с подушкой и визжит от счастья. Этим можно шантажировать его до конца жизни. Джисон рассмеялся, чувствуя, как напряжение последних дней наконец отпускает. — Спасибо, Чан — сказал он, открывая дверь. — Правда. За всё. — Не за что — Чан вышел в подъезд, но на секунду обернулся. — Заботься о нём. И о себе. Вы ему нужны. Очень. — Знаю — Джисон кивнул. — Я буду. — И дверь запирай — усмехнулся Чан, кивая на замок. — А то мало ли кто ещё придёт. Там в гостиной лежит главный секрет Lee Industries — её директор в лужицу растаял. — Запру — пообещал Джисон, и Чан, махнув рукой на прощание, скрылся в лифте. Джисон закрыл дверь, запер её на все замки и на секунду прислонился лбом к холодной поверхности. Сердце колотилось где-то в горле, в голове кружились обрывки услышанного разговора. «Я хочу, чтобы они жили со мной». «Хочу, чтобы Хикари игрушки разбрасывала по всей квартире». «Чтобы Джисон готовил на моей кухне». «Чтобы они пахли мной». «Всегда». Он глубоко вздохнул, собираясь с силами, и вернулся в гостиную. Минхо сидел на диване — не на полу, слава богам, — и смотрел на дверь. Его глаза были всё ещё слегка мутными, но в них было столько надежды, столько ожидания, что Джисон почувствовал, как его сердце пропускает удар. — Чан ушёл? — спросил Минхо, и его голос был тихим, почти робким. — Ушёл — Джисон подошёл и сел рядом. Не напротив, не через диван, а рядом — так, что их плечи почти соприкасались. — Джисон — Минхо повернулся к нему, и его лицо было серьёзным, несмотря на остаточный румянец и слегка растрёпанные волосы. — Я… я много чего тут говорил. Пока тебя не было. Чану. И, наверное, это было глупо. Кататься по полу с подушкой и всё такое. Но я… — Ты был счастлив — тихо сказал Джисон, глядя на него. — Я видел. — Я был счастлив — кивнул Минхо. — И я хочу, чтобы ты знал… я не просто так. Не потому, что выпил. Я правда хочу, чтобы вы жили здесь. Чтобы Хикари называла меня папой. Чтобы ты называл меня… — он запнулся, не зная, как продолжить. — Минхо — Джисон взял его за руку. Пальцы альфы были тёплыми, сильными, и они тут же сжали его ладонь в ответ. — Я знаю. Я знаю уже давно. Просто боялся себе признаться. — Боялся? — Минхо нахмурился. — Боялся поверить, что кто-то может любить нас так — Джисон говорил тихо, но каждое слово было твёрдым, выстраданным. — Омегу с ребёнком. Что это не жалость, не доброта, а… любовь. Настоящая. Минхо смотрел на него, и его глаза постепенно становились трезвее, яснее. — Джисон — сказал он, и его голос был твёрдым, несмотря на остатки пива в крови. — Я люблю вас. Люблю Хикари как дочь. Люблю тебя как… как омегу, которого хочу называть своим. Хочу, чтобы вы были моей семьёй. По-настоящему. Не из жалости. Не из доброты. А потому что вы — это вы. Потому что без вас я не могу. Джисон смотрел на него, и слёзы — слёзы облегчения, слёзы счастья, слёзы долгожданного «наконец-то» — выступили на глазах. — Я тоже — прошептал он. — Я тоже не могу без тебя. Минхо притянул Джисона к себе и заключил в свои крепкие объятия, а носом уткнулся в шею Джисона вдыхая его запах. --- Прошло три дня. Три дня, как Джисон и Хикари жили в квартире Минхо. Три дня, как их вещи — спасённые из затопленной квартиры и купленные в спешке — заняли своё место в шкафах и ящиках. Три дня, как Минхо просыпался с улыбкой, зная, что они рядом. Они не говорили о том вечере — о том, как Минхо катался по полу с подушкой, о том, как Джисон поцеловал его в щёку, о том, как они сидели обнявшись и молчали. Не говорили, но всё изменилось. И оба это знали. Минхо сидел в своём кабинете, но мысли его были далеко. Он смотрел на фотографию в новой рамке, которая появилась на его столе два дня назад и с тех пор не убиралась. На фотографии была Хикари — она держала в руках рисунок трёх фигур, подписанный корявыми буквами «Минхо, папа, Я», и улыбалась так, что у Минхо внутри всё переворачивалось. Он смотрел на эту фотографию и улыбался. Улыбался той самой улыбкой, которую Чан называл «безнадёжной». Он даже не заметил, как дверь кабинета тихо открылась и впустила посетителя. Женщина, вошедшая в кабинет, была элегантной, ухоженной, с тёмными волосами, в которых уже пробивалась седина, но глаза — те самые глаза, которые Минхо видел в зеркале каждое утро, — смотрели молодо и остро. Она остановилась в дверях и наблюдала за сыном с улыбкой, которая знала его с пелёнок. Минхо сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на фотографию так, будто на ней было всё сокровище мира. Он не видел ничего вокруг — ни бумаг на столе, ни мерцающего экрана компьютера, ни собственной матери, которая стояла в двух шагах и впервые видела его таким. Она тихо подошла к столу, наклонилась и заглянула в рамку. — Ой, какая миленькая! — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. Минхо подскочил на месте, как ужаленный. Он резко повернул голову, и его глаза, секунду назад такие мечтательные, расширились от неожиданности. — Мама?! — он вскочил с кресла, едва не опрокинув стопку бумаг. — Ты… когда ты… как ты… — Дверь была открыта — женщина улыбнулась, и её улыбка была точной копией улыбки Минхо — той самой, которую он прятал от всех, кроме самых близких. — А ты, я смотрю, совсем потерял голову. Даже не заметил, как я вошла. — Я… — Минхо провёл рукой по лицу, пытаясь собраться, но его щёки предательски порозовели. — Я просто задумался. — Задумался он — мама Минхо перевела взгляд на фотографию, и её голос стал мягче. — Кто это, Минхо? Когда ты успел обзавестись дочкой? Минхо посмотрел на фотографию, и его лицо снова стало тем — счастливым, открытым, безнадёжным. — Это Хикари — сказал он, и в его голосе было столько тепла, что мать невольно замерла. — Ей пять лет. Она… она живёт у меня сейчас. С папой. — С папой? — женщина приподняла бровь, но её губы уже растягивались в улыбку. — Минхо, ты хочешь сказать, что у тебя появилась семья, а я узнаю об этом случайно, зайдя в кабинет? Минхо смутился — по-настоящему, по-детски смутился, и это было так непохоже на того сурового директора, которого знали все вокруг, что мать не выдержала и рассмеялась. — Садись — она опустилась в кресло напротив, не спрашивая разрешения. — И рассказывай. Всё. С самого начала. Кто эта девочка, кто её папа, почему они живут у тебя, и почему ты смотришь на её фотографию так, будто это твой самый ценный контракт. — Это ценнее любого контракта — тихо сказал Минхо, садясь напротив. И начал рассказывать. Он рассказал о Джисоне — о том, как тот пришёл в компанию полгода назад, как впервые привёл с собой дочь, потому что не с кем было оставить. О том, как Хикари вбежала в его кабинет и сказала, что от него «вкусно пахнет». О том, как он начал держать в столе фломастеры и наклейки. О том, как возил их домой каждый вечер. О том, как впервые назвал Хикари «принцессой» и увидел, как Джисон улыбнулся. Мать слушала, не перебивая, и смотрела на сына. Она видела, как его лицо светится, когда он говорит о девочке. Как его голос становится мягче, когда он произносит имя Джисона. Как его пальцы сжимаются в кулаки, когда он рассказывает о потопе, и как расслабляются, когда он говорит о том, как они проснулись втроём на диване. — …а три дня назад она назвала меня папой — закончил Минхо, и в его голосе было столько счастья, что у матери защипало в носу. — При воспитательнице. Сказала «папа». И я… я хочу им быть. По-настоящему. Я хочу, чтобы они были моей семьёй. Женщина смотрела на своего сына — на этого взрослого, серьёзного мужчину, который сейчас сидел перед ней с горящими глазами и говорил о любви так, будто это было самое важное в мире. И она вспомнила, как долго ждала этого момента. Как переживала, что он слишком сосредоточен на работе, на карьере, на том, чтобы доказать всему миру, что он чего-то стоит. Как мечтала, чтобы рядом с ним появился кто-то, кто сделает его таким — счастливым, открытым, живым. — Минхо — сказала она, и её голос дрогнул. — Я так рада за тебя. Ты даже не представляешь, как я рада. — Мам — Минхо смущённо улыбнулся. — Ты не против? Что у него есть ребёнок? — Против? — женщина притворно нахмурилась. — Минхо, я уже полчаса слушаю, как ты рассказываешь об этой девочке, и ни разу не видела тебя таким счастливым. Какая разница, есть у него ребёнок или нет? Главное, что ты счастлив. И что они тебя любят. — Любят — тихо сказал Минхо, и в его голосе было столько неверия, столько надежды, столько «я хочу в это верить», что мать не выдержала и потянулась через стол, чтобы взять его за руку. — Конечно, любят — сказала она твёрдо. — Ты же мой сын. Тебя невозможно не любить. Минхо рассмеялся, и в этом смехе было столько облегчения, что женщина почувствовала, как её сердце сжимается от нежности. — Но знаешь — сказала она, глядя на фотографию Хикари, которая всё ещё стояла на столе. — Эта девочка… она очень похожа на тебя в детстве. Минхо замер. — Что? — Те же глаза — мать взяла рамку в руки, рассматривая. — Такие же большие, тёмные, с длинными ресницами. И выражение лица — упрямое, но доброе. Я смотрю и будто тебя вижу лет двадцать пять назад. — Мама — Минхо покачал головой, но в его голосе послышалась неуверенность. — Этого не может быть. Я не её отец. Я даже не знал Джисона пять лет назад. — Я понимаю — женщина вернула фотографию на место и посмотрела на сына с улыбкой, в которой было что-то загадочное. — Просто говорю, что они очень похожи. Такое иногда бывает — люди, которые не связаны кровью, удивительно похожи друг на друга. Это ничего не значит. Но в её глазах промелькнуло что-то — какая-то мысль, которую она не стала озвучивать. Слишком рано. Слишком мало информации. И, возможно, слишком большая надежда. — Ладно — она поднялась, отряхивая юбку. — А теперь я хочу познакомиться с этим омегой, который покорил сердце моего сына. — Сейчас? — Минхо тоже встал, и на его лице отразилась лёгкая паника. — Прямо сейчас — мать говорила тоном, не терпящим возражений. — Зови его. Минхо глубоко вздохнул и нажал кнопку внутренней связи. — Джисон — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Зайди пожалуйста, ко мне в кабинет. Джисон вошёл через минуту. Он был в своей обычной белой рубашке с закатанными рукавами, волосы чуть влажные после обеда, и он явно не ожидал увидеть в кабинете директора постороннего человека. — Вызывали, директор? — спросил он, склоняясь в лёгком поклоне, и его взгляд скользнул по женщине, сидящей в кресле. Мать Минхо смотрела на него и улыбалась. Какой же он милый, подумала она. Какой красивый. Эти тёплые глаза, мягкие черты, лёгкий румянец на щеках. И этот запах — жасмин, тонкий, нежный, идеально дополняющий кедровый аромат её сына. — Джисон — Минхо встал, и его голос стал мягче, чем секунду назад. — Это моя мама. Мама, это Хан Джисон. — Очень приятно — Джисон снова поклонился, но теперь в его движениях появилась нервозность. Он поправил воротник, одёрнул рубашку, и его щёки начали покрываться лёгким румянцем. Женщина поднялась и подошла к нему. Она двигалась плавно, уверенно, и в её глазах горел тёплый, материнский огонь. — Джисон — сказала она, останавливаясь напротив. — Мой сын много о тебе рассказывал. — Он… он рассказывал? — Джисон бросил быстрый взгляд на Минхо, который вдруг заинтересовался видом из окна. — О да — женщина улыбнулась, и эта улыбка была такой же тёплой, как у её сына. — О тебе и о дочери. О том, какая она замечательная. И о том, какой ты замечательный. — Я… — Джисон открыл рот, но не нашёл слов. А потом женщина протянула руку и мягко положила ладонь ему на щеку. Её пальцы были тёплыми, нежными, и в этом жесте было столько материнской заботы, что Джисон невольно замер. — Какой красивый омега достался моему сыну — сказала она, и её голос был полон гордости и нежности. — Я так рада. Так рада, что вы появились в его жизни. Джисон покрылся румянцем с головы до пят. Он не знал, куда деть глаза, как дышать, что сказать. Его щека горела под её ладонью, но он не хотел, чтобы она убирала руку. — Спасибо — выдохнул он, и голос его сорвался. Женщина убрала руку, но её улыбка осталась. — А теперь я хочу увидеть свою внучку. — Внучку? — Джисон моргнул, не сразу поняв, о ком речь. — Хикари — мать Минхо повернулась к сыну. — Я хочу познакомиться с ней. Поехали забирать её из садика. Прямо сейчас. — Мама, рабочий день ещё не закончился — начал Минхо, но его голос звучал неубедительно (ему только дайте повод увидеть Хикари). — Минхо — она посмотрела на него с укоризной. — Ты директор. Можешь уйти пораньше, чтобы познакомить свою мать с будущей внучкой. Минхо открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент дверь кабинета открылась без стука — это мог быть только один человек. Чан вошёл с Хикари на руках. — Минхо, тут такое дело… — начал он, но не закончил, потому что девочка, увидев знакомое лицо, завозилась и закричала: — Папа! Она сползла с рук Чана и, даже не заметив постороннюю женщину, которая стояла в двух шагах, со всех ног побежала к Минхо. Её хвостики развевались, сандалии шлёпали по полу, и она прыгнула в его объятия, как делала это каждый день, как будто это было самое естественное в мире. — Принцесса! — Минхо поймал её, прижал к себе и, не удержавшись, поцеловал в макушку. — Ты чего так рано? Что случилось? — В садике сломалась труба! — сообщила Хикари с важным видом. — Нас всех отпустили! Дядя Чан меня забрал! Мать Минхо смотрела на эту картину и не могла отвести глаз. Как её сын — этот взрослый, серьёзный мужчина — держит на руках маленькую девочку. Как он называет её «принцессой». Как поправляет её хвостики. Как смотрит на неё — с такой любовью, с такой нежностью, с такой безусловной, всепоглощающей нежностью, что у женщины защипало в носу. — Минхо — тихо сказала она. — Познакомь нас. Минхо повернулся к матери, всё ещё держа Хикари на руках. Девочка, наконец, заметила незнакомую женщину и притихла, прижимаясь к плечу Минхо. — Хикари — Минхо говорил мягко, успокаивающе. — Это моя мама. Твоя… — он запнулся, не зная, как назвать. — Она пришла познакомиться с тобой. Хикари посмотрела на женщину большими тёмными глазами. Несколько секунд она изучала её лицо, а потом улыбнулась — той самой улыбкой, которая растопила сердце Минхо в первый раз. — Здравствуйте — сказала она вежливо, и в её голосе не было страха, только любопытство. — Вы бабушка папы? — Я его мама, — женщина подошла ближе, и её голос дрожал от волнения. — А значит, если хочешь, я могу быть твоей бабушкой. — Бабушкой? — Хикари наклонила голову, обдумывая. Потом посмотрела на Минхо, который смотрел на неё с надеждой, и улыбнулась ещё шире. — Хорошо. Бабушка. Женщина не выдержала — слёзы выступили на глазах. Она протянула руки, и Хикари, не колеблясь, перебралась к ней. Девочка обняла её за шею, и женщина прижала её к себе, чувствуя, как сердце наполняется чем-то огромным, тёплым, долгожданным. — Какая же ты красивая — прошептала она, гладя Хикари по спине. — Какая же ты чудесная. — А вы похожи на папу — сказала Хикари, отстраняясь и рассматривая её лицо. — Такие же глаза. — Это потому что я его мама — улыбнулась женщина. — А ты, знаешь, тоже на него похожа. Минхо, стоявший рядом, услышал это и замер. — Мама — начал он, но она не дала ему закончить. — Посмотри сам — она повернулась к нему, всё ещё держа Хикари на руках. — Те же глаза. Те же ресницы. Та же улыбка. Я смотрю на неё и вижу тебя в детстве. Джисон, который всё это время стоял в стороне, наблюдая за встречей, вдруг посмотрел на Минхо и Хикари внимательнее. И замер. Он видел эту девочку каждый день. Он знал каждую чёрточку её лица, каждый изгиб бровей, каждый блеск в глазах. Но сейчас, глядя на неё рядом с Минхо, он вдруг увидел то, чего не замечал раньше. Те же скулы. Тот же разрез глаз. Та же линия подбородка. Его сердце пропустило удар. Чан, стоявший у двери и до этого момента просто наблюдавший за происходящим, тоже нахмурился. Он переводил взгляд с Минхо на Хикари и обратно, и его лицо становилось всё более задумчивым. — А ведь правда — сказал он тихо, чтобы никто не услышал, но Джисон услышал. — Похожи. Очень. В голове Джисона что-то щёлкнуло. Джисон почувствовал, как земля уходит из-под ног. Мать Минхо заметила это — секундное замешательство, расширенные глаза, побелевшие костяшки пальцев, сжимающих край рубашки. Она перевела взгляд на сына, который всё ещё смотрел на Хикари с любовью, не замечая ничего вокруг, потом снова на Джисона. И улыбнулась. Этим двоим, подумала она, предстоит ещё многое обсудить. Многое узнать. Многое понять. Но это будет потом. Сейчас она видела, как её сын смотрит на маленькую девочку, как он называет её «принцессой», как он поправляет её хвостики, как улыбается ей. И как этот же сын смотрит на Джисона — с надеждой, с нежностью, с любовью. — Ладно — сказала она, беря ситуацию в свои руки. — Давайте пойдем домой. Вся семья вместе. А позже — она посмотрела на Джисона, и в её глазах было что-то тёплое, понимающее, обещающее, — позже вы, мальчики, поговорите. Обо всём. Джисон кивнул, не в силах произнести ни слова. Его голова шла кругом, в ушах шумело, а перед глазами стояла одна картина — Минхо и Хикари, похожие друг на друга, как отец и дочь. Отец и дочь. — Поехали — Минхо подошёл к нему, неся Хикари на руках, и его голос был мягким, обеспокоенным. — Ты какой-то бледный. Всё в порядке? Джисон посмотрел на него. На тёмные глаза, на улыбку, на то, как он держит их дочь. — Всё в порядке — сказал он, и голос его дрожал. — Просто… я кое-что понял. — Что? — Минхо наклонил голову. — Потом — Джисон взял его за руку, сжал пальцы и почувствовал, как Минхо сжимает в ответ. — Дома. — Хорошо — Минхо не стал настаивать. Он просто пошёл рядом, держа его за руку, неся на руках Хикари, и чувствовал, как его мать идёт следом, улыбаясь. Они вышли из кабинета, и Чан, оставшийся у двери, смотрел им вслед. Он видел, как Минхо прижимает к себе Хикари, как его рука сжимает ладонь Джисона, как они идут — альфа, омега, ребёнок, — и чувствовал, что в этой картине есть что-то большее, чем просто любовь. Что-то, что только начинало открываться. — Ну — сказал он себе под нос, закрывая дверь кабинета. — Похоже, скоро у нас будет ещё одна семейная тайна. И он улыбнулся. --- Мама Минхо ушла через два часа. Она обняла каждого из них — Хикари, которая уже клевала носом, но упрямо держалась, чтобы не упустить ни минуты общения с новой бабушкой; Джисона, который принимал её объятия с лёгким смущением, но не отстранялся; и наконец Минхо — своего сына, которого обнимала дольше всех, шепча на ухо: «Береги их. Они теперь самое важное, что у тебя есть». — Я знаю — ответил Минхо, и в его голосе было столько твёрдости, что мать улыбнулась сквозь слёзы. Она ушла, оставив после себя запах дорогих духов и ощущение тепла. Хикари, которую Джисон успел уложить на диван в гостиной, пока они прощались, уже почти спала, но сонно тянула ручки, просясь в кроватку. — Пойдём, принцесса — Минхо подхватил её на руки, и она прильнула к его плечу, доверчиво обхватив за шею. — Папа тебе сказку почитает. Папа. Он уже не задумывался над этим словом. Оно выходило само собой, естественно, правильно. Джисон, шедший следом, смотрел на них и чувствовал, как внутри всё сжимается. С каждым часом, с каждым взглядом на Хикари и Минхо, с каждым их совместным движением, с каждым жестом, который был похож на отражение в зеркале, его сердце билось всё быстрее. Они похожи. Они так похожи. Глаза. Улыбка. Даже то, как она хмурится, когда не согласна. --- В спальне Минхо горел только ночник — мягкий, тёплый свет, который Хикари полюбила с первой ночи, сказав, что «он похож на солнышко, которое не ушло спать». Девочка лежала на широкой кровати, укрытая пледом, и смотрела на отца большими сонными глазами. — Папа, читай — прошептала она, зевая. Джисон сидел с одной стороны кровати, прислонившись спиной к изголовью. В руках у него была книжка — та самая, которую Минхо купил на днях, потому что Хикари захотела новую сказку про единорогов. Он открыл её на нужной странице и начал читать. Голос его был тихим, мягким, и вместе с голосом от Джисона начали исходить феромоны. Тонкий аромат жасмина наполнил комнату, обволакивая всё вокруг, успокаивая, убаюкивая. Джисон не контролировал это — омега-инстинкт включался сам, когда нужно было уложить детёныша спать. Минхо сидел с другой стороны кровати. Он слушал голос Джисона, вдыхал его запах и чувствовал, как веки становятся тяжелыми. Его рука лежала на голове Хикари, пальцы медленно гладили её волосы, и это движение было таким успокаивающим, таким домашним, что он сам чуть не провалился в сон. — …и единорог взмахнул своей радужной гривой — читал Джисон, и его голос становился всё тише — и в небе зажглась новая звезда, которая будет светить для принцессы всегда-всегда… Хикари уже не слышала. Её дыхание стало ровным, глубоким, маленькие пальцы разжались, выпустив край пледа, который она сжимала. Она спала. Джисон закрыл книгу и посмотрел на дочь. На её лицо, расслабленное, безмятежное. На её ресницы, длинные и тёмные — такие же, как у… Он поднял глаза и встретился взглядом с Минхо. Альфа смотрел на него. Не на Хикари, не на книгу в его руках — на него. И в его глазах было что-то такое, от чего у Джисона перехватило дыхание. Внимание. Понимание. Вопрос, который он пока не задавал, но который витал в воздухе уже несколько часов. Минхо медленно, осторожно наклонился и поцеловал Хикари в лоб. Его губы коснулись её кожи невесомо, как крыло бабочки, и девочка во сне улыбнулась, прижимаясь к тёплой ладони, которая всё ещё гладила её по голове. — Пойдём — прошептал Минхо, поднимаясь. Они вышли в гостиную. Минхо включил только торшер в углу, и комната наполнилась мягким, приглушённым светом. Он сел на диван, а Джисон — рядом, но не касаясь, оставляя между ними расстояние, которое в последние дни почти исчезло. Несколько минут они молчали. Джисон смотрел в одну точку на стене, его пальцы сжимали край футболки — всё той же футболки Минхо, которую он надевал каждый вечер, потому что она пахла домом. Он думал. Думал о том, что сказала мама Минхо. О том, что увидел сам. О том, что понял, но боялся признать. Минхо смотрел на него. На его напряжённые плечи, на сжатые пальцы, на то, как он кусает губу, что-то обдумывая. Внутренний альфа тянулся, хотел успокоить, стереть это напряжение, вернуть ту лёгкость, которая была между ними в последние дни. Он не выдержал первым. — Иди сюда — сказал он, и его голос был мягче, чем Джисон ожидал. Минхо потянулся, притягивая Джисона к себе, и тот не сопротивлялся. Он устроился у него под боком, чувствуя, как сильная рука обнимает его за плечи, как пальцы начинают медленно гладить по спине. Вместе с движениями от Минхо начали исходить феромоны. Кедр и мускус, тёплые, успокаивающие, они обволакивали Джисона, проникали в лёгкие, в кровь, в самую душу. Я рядом. Ты не один. Я здесь. Джисон закрыл глаза и выдохнул. Напряжение, которое копилось в нём весь вечер, начало потихоньку отпускать. — Джисон — голос Минхо был тихим, осторожным, как будто он подходил к дикому зверьку, которого боялся спугнуть. — Могу я спросить тебя кое о чём? Джисон молчал. Он знал, что этот вопрос будет. Знал с того момента, как мама Минхо сказала «они похожи». Знал, что рано или поздно придётся рассказать. — Могу ли я узнать, кто отец Хикари? — спросил Минхо, и его голос дрогнул на последнем слове. Джисон молчал несколько секунд. Потом открыл глаза, посмотрел на свои руки и начал говорить. — Шесть лет назад — сказал он, и голос его был глухим, как будто он вытаскивал эти воспоминания из самой глубины, куда прятал их долгие годы. — Я был безбашенным подростком. Только что закончил университет. Вся жизнь была впереди, и я думал, что мне всё по плечу. Минхо слушал, не перебивая. Его рука продолжала гладить спину Джисона, и это прикосновение давало силы продолжать. — Я пошёл в клуб с друзьями — продолжил Джисон. — Мы праздновали. Я много выпил. Слишком много. А потом… кто-то подсыпал мне что-то в напиток. Я не знаю, кто. Я даже не помню, как это произошло. Помню только, что стало плохо, что несколько альф пытались… — он запнулся, и Минхо почувствовал, как его рука сжалась в кулак на спине Джисона. — Я был слабым. Не мог сопротивляться. Не мог кричать. А потом… Он замолчал. Минхо затаил дыхание. — Потом кто-то меня оттуда забрал — сказал Джисон, и его голос стал тише. — Кто-то сильный. Я плохо помню. Помню только, что пахло кедром. И что было тепло. И что этот кто-то говорил со мной тихо, успокаивающе. А потом… — он сглотнул. — Потом я очнулся утром в пустом номере. Один. Не помня, что произошло. Не помня, кто это был. Не помня ничего, кроме запаха. Минхо перестал дышать. Кедр. Запах кедра. — Через месяц я узнал, что беременен — закончил Джисон. Его голос был ровным, но Минхо чувствовал, как дрожат его пальцы. — Я не знаю, кто отец. Я даже не знаю, как он выглядит. Я только помню запах. И то, что было тепло. И что я был в безопасности. Это единственное, что я помню. Он замолчал. Минхо не двигался. Внутри него всё рухнуло и заново собралось за одну секунду. Он смотрел на Джисона, на его опущенную голову, на его дрожащие пальцы, и перед глазами вставали картины, которые он похоронил в памяти шесть лет назад. --- Шесть лет назад. Клуб. Друзья. Выпивка. Он сам был пьян, но не настолько, чтобы не заметить суматоху в углу. Несколько альф окружили кого-то, и в воздухе пахло страхом — сладковатым, тошнотворным страхом омеги. Он не думал. Он просто пошёл туда, раскидал их, подхватил того, кто был в центре, и вытащил на улицу. Омега был пьян. Или не только пьян. Он был слабым, почти без сознания, но тянулся к Минхо, вцеплялся в его рубашку, вдыхал его запах. Ему было страшно, но он прижимался, искал защиты, и Минхо не смог его бросить. Они поехали к нему. Он не помнил, как принял решение. Они оба были пьяны. Оба потеряли контроль. А утром ему позвонил отец и сказал, что нужно срочно ехать — проблемы с бизнесом, семейный совет, что-то важное, что нельзя отложить. Минхо уехал, не узнав имени. Не запомнив лица — алкоголь и спешка стёрли его из памяти. Он оставил на тумбочке деньги и записку с номером телефона, который потом сменил. И забыл. Задвинул воспоминание так глубоко, что оно перестало существовать. До сегодняшнего дня. — Джисон — голос Минхо сорвался. Он почувствовал, как его руки дрожат, как сердце колотится где-то в горле, как мир сужается до одного лица — лица омеги, который сидит рядом и не знает, что его альфа — это он. Тот самый. Из клуба. — Джисон, посмотри на меня. Джисон поднял голову. В его глазах стояли слёзы, но он не плакал. Он смотрел на Минхо и не понимал, почему тот смотрит так — с ужасом, с нежностью, с надеждой, с болью. — Это был я — сказал Минхо, и голос его дрожал. — Джисон, это был я. — Что? — Джисон замер. — Шесть лет назад. Клуб. Омега, которого тащили несколько альф. Я… я вытащил его. Потому что он вцепился в меня и не отпускал. Потому что я не мог его бросить. Джисон смотрел на него, и его лицо медленно менялось. Недоверие. Узнавание. Понимание. — Я был пьян — продолжал Минхо, и его слова падали тяжело, как камни. — Я не знал, что тебе подсыпали. Я думал, ты просто пьян. Я не… я бы никогда, если бы знал… я… — Ты пах кедром... — прошептал Джисон. Его глаза расширились, в них плескалось что-то огромное, невыносимое. — Ты пах кедром. — Мне позвонил отец — Минхо говорил быстро, словно боялся, что если остановится, то не сможет продолжать. — Утром. Сказал, что нужно ехать. Я уехал. Я оставил деньги и номер. Я не знал, что ты… я не знал, что ты беременен. Я не знал, что это был ты. Я не помнил твоего лица. Я не помнил запаха — алкоголь всё стёр. Я забыл. Я… — Ты забыл — повторил Джисон, и в его голосе не было обвинения. Только боль. Только долгие годы одиночества, которые вдруг обрели имя, лицо, голос. — Прости меня — Минхо схватил его за руки, сжал так, что побелели костяшки. — Джисон, прости меня. Если бы я знал. Если бы я только знал… — Хикари — прошептал Джисон, и его голос дрогнул. — Хикари — твоя дочь. Минхо замер. Слово ударило его в грудь с такой силой, что перехватило дыхание. Он посмотрел в сторону спальни, где спала маленькая девочка с его глазами и его упрямством. Девочка, которую он называл «принцессой» с первого дня. Девочка, которая назвала его «папой» три дня назад. Девочка, которая была его дочерью. Всегда была. Он просто не знал. — Она моя — сказал он, и голос его сорвался. — Она моя дочь. Хикари — моя дочь. — Твоя — кивнул Джисон, и слёзы, которые он сдерживал весь вечер, наконец потекли по щекам. — Твоя — повторил он, и голос его дрожал. Минхо притянул его к себе. Резко, сильно, так, что Джисон уткнулся лицом ему в плечо, а Минхо обхватил его руками, прижимая, не отпуская, боясь, что если отпустит, то всё исчезнет. — Я не знал — шептал он, и его голос был мокрым от слёз. — Я не знал, Джисон. Я искал тебя. Недолго. Потом отец… бизнес… я задвинул это воспоминание так глубоко, что оно перестало существовать. Я не знал, что ты носишь мою дочь. Я не знал, что ты один. Что тебе некому было помочь. Я… — Тшш — Джисон гладил его по спине, как совсем недавно Минхо гладил его. — Я не виню тебя. Я никогда не винил. Я только помнил запах. И то, что было тепло. И что я был в безопасности. Это единственное, что я помнил. И это помогло мне не сойти с ума. Минхо всхлипнул. Он плакал от счастья, от боли, от осознания того, как много он потерял и как много обрёл. — Она моя — повторил он, словно не мог поверить. — Хикари — моя дочь. Ты — мой омега. Вы оба — мои. Всегда были моими. — Всегда — прошептал Джисон. — Мы всегда были твоими. Они сидели так долго. Минхо не отпускал, и Джисон не хотел, чтобы он отпускал. Пальцы альфы гладили его по спине, по волосам, по лицу, стирая слёзы. Феромоны — кедр и мускус — обволакивали их обоих, успокаивая, исцеляя, соединяя то, что было разорвано шесть лет назад. — Я хочу быть её отцом — сказал Минхо, когда дыхание выровнялось. — По-настоящему. Я хочу, чтобы она знала. Я хочу, чтобы ты знал. Я хочу… — Я знаю — Джисон поднял голову и посмотрел на него. В его глазах не было сомнений. Только любовь. Только прощение. Только дом. — Ты уже её отец. Ты им стал задолго до того, как мы узнали правду. Минхо улыбнулся. Улыбнулся сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь счастье. — Можно я посмотрю на неё? — спросил он, и в его голосе было столько надежды, что у Джисона сжалось сердце. — Конечно — Джисон взял его за руку. — Пойдём. Они вошли в спальню. Хикари спала, раскинувшись на огромной кровати, и её лицо было безмятежным, спокойным. Во сне она улыбалась — той самой улыбкой, которую Минхо видел в зеркале каждое утро. Он опустился на колени у кровати, осторожно, чтобы не разбудить, взял её маленькую ладошку в свою. Такая маленькая. Такая тёплая. Его дочь. — Хикари — прошептал он, и голос его дрожал. — Моя принцесса. Моя дочь. Он поднёс её руку к губам и поцеловал. Девочка во сне вздохнула, перевернулась на другой бок, но не проснулась. Минхо смотрел на неё, на её тёмные волосы, на её длинные ресницы, на её губы, сложенные бантиком, и чувствовал, как сердце наполняется чем-то огромным, всепоглощающим. Джисон стоял рядом, положив руку ему на плечо. — Она всегда спрашивала, где её папа — тихо сказал он. — Я говорил, что он ушёл, но обещал вернуться. Я не знал, что это правда. — Я вернулся — Минхо поднял на него глаза. — Я здесь. Я больше никуда не уйду. Он поднялся, взял Джисона за руку и притянул к себе. Они стояли у кровати, на которой спала их дочь, и смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё — шесть лет разлуки, шесть лет одиночества, шесть лет надежды, которая не угасла. — Я люблю тебя — сказал Минхо. — Я тоже люблю тебя — Джисон улыбнулся, и в его улыбке не было боли. Только свет. Минхо наклонился и поцеловал его. Мягко, нежно, обещая всё, что не смог дать раньше. Джисон ответил, прижимаясь ближе, чувствуя, как его сердце наконец находит своё место. — Мы семья — прошептал Минхо, отстраняясь. — Настоящая. Ты, я и наша дочь. — Семья — кивнул Джисон. Они снова посмотрели на Хикари. Девочка спала, и её лицо было таким же безмятежным, как у отца, когда он засыпал на его плече. Минхо наклонился и поцеловал её в лоб — так же, как делал каждый вечер, но теперь этот поцелуй значил больше. — Спокойной ночи, принцесса — прошептал он. — Твой папа вернулся. Они вышли из спальни, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать, если Хикари проснётся. Минхо не отпускал руку Джисона, и Джисон не хотел, чтобы он отпускал. — Что теперь? — спросил Джисон, когда они снова сели на диван. — Теперь — Минхо обнял его, прижимая к себе — мы будем жить. Вместе. Здесь. Я хочу, чтобы вы остались. Навсегда. Не потому, что у тебя потоп. А потому что это ваш дом. Всегда был. Джисон прижался к нему, вдыхая запах кедра, который помнил шесть лет, который искал в каждом альфе, который узнал с первого дня в офисе, но боялся себе признаться. — Наш дом — повторил он. — Наш. Минхо улыбнулся и поцеловал его в макушку. — Завтра я куплю кольца — сказал он, и в его голосе не было вопроса. Только утверждение. Джисон рассмеялся — легко, свободно, впервые за долгое время. — Ты всегда такой быстрый? — Шесть лет прошло — Минхо прижал его крепче. — По-моему, я очень медленный. Они замолчали. Сидели, обнявшись, в тёплом свете торшера, и слушали, как в спальне тихо сопит их дочь. И это молчание было громче любых слов. Потому что оно было о доме. О семье. О том, что начинается новая жизнь. И она будет счастливой. Наконец-то. --- Прошёл месяц. Месяц, в котором каждый день был похож на маленькое чудо. Месяц, в котором вещи Джисона и Хикари окончательно перекочевали из сумок в шкафы, заняв свои места рядом с вещами Минхо. Месяц, в котором Хикари начала называть квартиру Минхо просто «дом». Месяц, в котором Минхо каждое утро просыпался с улыбкой, потому что рядом пахло жасмином, а из кухни доносился звонкий голос пятилетней девочки, которая командовала, какие блинчики сегодня готовить. В офисе Lee Industries за этот месяц слухи о том, что Хикари — родная дочь директора, распространились окончательно. И главными их распространителями были двое — Чан, который не упускал возможности подколоть друга, и Соён, которая, узнав правду от Джисона, пришла в такой восторг, что не могла молчать. — Вы только посмотрите на них! — шептала она коллегам у кофемашины, кивая в сторону стеклянного кабинета, где Минхо сидел за столом, а Хикари, устроившись в своём уголке, раскрашивала очередной шедевр. — Те же глаза, та же улыбка. Это же очевидно! Минхо, который слышал эти разговоры, только улыбался и не опровергал. Потому что это было правдой. И он больше не хотел её скрывать. Кабинет Минхо за этот месяц преобразился. В углу, у окна, появился настоящий детский уголок — маленький столик с набором фломастеров и карандашей, коврик с единорогами, который Хикари выбрала сама, и даже маленькое кресло-мешок, в котором девочка любила сидеть, когда уставала рисовать. На стене висели её рисунки — те, что получше, в рамках, которые Минхо заказал специально. И, конечно, на столе директора стояла та самая фотография — Хикари с рисунком трёх фигур, которую он теперь показывал каждому, кто заходил. — Это моя дочь — говорил он, и в его голосе звучала такая гордость, что даже самые суровые партнёры улыбались. Джисон каждый раз смущался, когда слышал это, но внутри разливалось тепло. Потому что это было правдой. После того разговора на диване они больше не возвращались к прошлому. Оно было прожито, прощено, оставлено позади. Теперь было только настоящее. И будущее, которое они строили вместе. --- В тот день Минхо пришёл на работу раньше обычного. Он прошёл в свой кабинет, но не сел за стол — вместо этого он стоял у окна, смотрел на город, просыпающийся под лучами утреннего солнца, и прокручивал в голове план, который вынашивал последние две недели. Всё должно было быть идеально. Не просто хорошо — идеально. Потому что Джисон заслуживал идеального. После всего, что он пережил. После всех лет одиночества. После того, как растил их дочь один, не зная, что её отец существует, не зная, что он вернётся. В дверь как обычно не постучали, и на пороге появился Чан с двумя чашками кофе. — Ты рано — сказал он, протягивая одну чашку Минхо. — Что случилось? — Ничего не случилось — Минхо взял кофе, но не отпил. — Просто… мне нужно кое-что тебе сказать. Чан приподнял бровь, но промолчал, опускаясь в кресло напротив. Он знал это выражение лица Минхо — сосредоточенное, серьёзное, но с каким-то внутренним светом, который появлялся только тогда, когда речь шла о Джисоне и Хикари. — Я уезжаю в пятницу — сказал Минхо. — В Японию. На несколько дней. — В Японию? — Чан поставил чашку на стол. — С Джисоном? — С Джисоном — кивнул Минхо. — Я уже купил билеты, забронировал отель. Хикари останется с моими родителями. — А родители Джисона? — спросил Чан. — Они приедут к моим — Минхо улыбнулся. — Я уже всё организовал. Они побудут с Хикари, пока нас не будет. Джисон пока не знает. Я скажу ему позже. — Ты всё продумал — Чан покачал головой, но в его голосе было восхищение. — Я хочу сделать ему предложение — сказал Минхо, и его голос дрогнул. — В Японии. Он всегда мечтал туда поехать. Я хочу, чтобы это было особенное место. Для нас. Чан смотрел на друга и чувствовал, как внутри разливается тепло. Он помнил Минхо полгода назад — замкнутого, сосредоточенного только на работе, не позволяющего себе никаких слабостей. И теперь — с горящими глазами, с кольцами в кармане, с планом, который выстраивал днями. — Ты уверен? — спросил Чан, хотя знал ответ. — Уверен — Минхо достал из кармана маленькую бархатную коробочку, открыл её. Внутри, на чёрном бархате, лежали два кольца — простые, элегантные, идеально подходящие. — Я уверен в этом больше, чем в чём-либо в своей жизни. — Тогда — Чан поднялся и хлопнул его по плечу, — давай. Всё будет отлично. Я присмотрю за офисом. А ты… ты просто будь счастлив. — Я уже счастлив — тихо сказал Минхо, закрывая коробочку и пряча её в карман пиджака. — Теперь я хочу, чтобы и он был счастлив. По-настоящему. Навсегда. --- В пятницу, после работы, они заехали за Хикари и повезли её к родителям Минхо. Джисон знал, что девочка останется у них на выходные — Минхо сказал, что хочет устроить им небольшое свидание, вдвоём, без дочери. Джисон согласился, хотя внутри немного волновался — они ещё ни разу не оставляли Хикари на несколько дней. — Она будет в порядке? — спросил он, когда они подъезжали к дому. — В полном — Минхо взял его за руку и сжал. — Мои родители обожают её. Она там будет королевой. — Я знаю — Джисон улыбнулся. — Просто… я привык быть с ней постоянно. — Теперь у тебя есть я — Минхо поднёс его руку к губам и поцеловал. — И я не дам тебе скучать. Джисон рассмеялся, и напряжение отпустило. Их встретили с теплом, которого Джисон не ожидал. Мать Минхо выбежала на крыльцо, едва они вышли из машины, и обняла сначала Хикари, а потом и Джисона. — Как вы доехали? — спросила она, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в лицо. — Мы уже всё приготовили! Хикари, пойдём, я покажу тебе твою комнату! — Бабушка! — Хикари бросилась к ней. — А печенье будем печь? — Обязательно! — женщина взяла её за руку. — И дедушка обещал показать тебе сад. Там появились новые цветы. Отец Минхо, стоявший в дверях, молча кивнул Джисону, и в его глазах было что-то тёплое, одобряющее. Он был не таким эмоциональным, как жена, но Джисон чувствовал его поддержку — она была в каждом жесте, в каждом взгляде. — Спасибо, что присмотрите за ней— сказал Джисон, подходя ближе. — Что значит «присмотрите»? — отец Минхо наконец улыбнулся — редко, но так тепло, что у Джисона защипало в носу. — Это наша внучка. Мы счастливы побыть с ней. — Тем более, вы заслужили отдохнуть — добавила мать Минхо, подхватывая Хикари на руки. — Поезжайте, не переживайте. Всё будет хорошо. Они зашли в дом, чтобы попрощаться. Хикари, которая уже освоилась на руках у бабушки, чмокнула папу в щёку, потом перекинулась к Минхо. — Папа — прошептала она ему на ухо, но так, что Джисон всё равно услышал. — Ты сделаешь папе сюрприз? — Сделаю, принцесса — так же шёпотом ответил Минхо. — Обещаю. — Тогда я буду ждать — Хикари поцеловала его и сползла на пол. — Поезжайте! Поезжайте! — Мы скоро вернёмся — Джисон присел перед ней. — Слушайся бабушку и дедушку. — Слушаюсь! — Хикари кивнула, и её хвостики подпрыгнули. — А вы возвращайтесь! Они попрощались, и Джисон, всё ещё улыбаясь, вышел к машине. — Куда мы едем? — спросил он, когда Минхо сел за руль. — Сюрприз — Минхо улыбнулся, не отрывая глаз от дороги. — Ты сегодня полон сюрпризов — заметил Джисон. — Это только началось— тихо сказал Минхо, и Джисон не понял, что он имел в виду, но почувствовал, как сердце пропускает удар. Они ехали около часа. Минхо вёл машину уверенно, но Джисон заметил, как его пальцы слегка постукивают по рулю — нервничает. Это было так мило, так непохоже на того сурового директора, которого знали все, что Джисон не выдержал и накрыл его руку своей. — Всё в порядке? — спросил он. — В полном — Минхо переплёл их пальцы и поднёс руку Джисона к губам, поцеловав. — Просто… я хочу, чтобы тебе понравилось. — Мне уже нравится — Джисон улыбнулся. — Потому что я с тобой. Минхо сжал его руку и не отпускал до самого конца. Они приехали к морю. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воду в золотисто-розовые тона. На побережье было пустынно — только чайки кричали где-то вдалеке да волны тихо шуршали галькой. — Пойдем — Минхо заглушил двигатель и вышел первым. Джисон последовал за ним. Они пошли по тропинке к воде, и Минхо шёл сзади, положив руки ему на плечи, потом обнял за талию, прижимая к себе. Джисон откинулся на его грудь, чувствуя, как сердце Минхо бьётся в унисон с его сердцем. — Красиво — прошептал он, глядя на закат. — Красиво — согласился Минхо, но смотрел не на закат. Он смотрел на Джисона. Они стояли так несколько минут, слушая море, чувствуя друг друга, вдыхая смешанные запахи — жасмин и кедр, которые уже не разделить. — Джисон — голос Минхо был тихим, но твёрдым. — Я хочу тебя кое о чём спросить. — О чём? — Джисон повернулся к нему, но Минхо не отпустил, только развернул так, чтобы они стояли лицом к лицу. — Ты не против поехать со мной в Японию? — спросил Минхо, и его глаза блестели в лучах заката. Джисон замер. — В Японию? — переспросил он, не веря своим ушам. — В Японию — Минхо улыбнулся — той самой улыбкой, которую Чан называл «безнадёжной». — В Токио. На несколько дней. Билеты уже куплены. Отель забронирован. — Но… — Джисон переводил взгляд с его лица на море, потом снова на лицо. — А Хикари? — Хикари останется с моими родителями — Минхо взял его лицо в ладони. — И с твоими. — С моими? — голос Джисона сорвался. — Мои родители… они… — Они уже завтра приезжают — сказал Минхо. — Я пригласил их. Они будут с Хикари всё это время. Вместе с моими родителями. Я всё организовал. Джисон смотрел на него, и слёзы наворачивались на глаза. Он не знал. Он ничего не знал. Минхо всё спланировал — поездку, родителей, Хикари. Всё. Для него. — Ты… — прошептал он. — Ты всё это время… — Я хотел сделать тебе сюрприз — Минхо улыбнулся, и его большие пальцы стёрли слёзы с щёк Джисона. — Я знаю, как ты мечтал об этом. Я знаю, почему ты назвал Хикари японским именем. Я знаю, что ты хотел поехать, но не мог. Теперь можешь. Мы поедем вместе. Джисон не мог говорить. Слёзы счастья текли по щекам, и он даже не пытался их сдерживать. Он просто стоял, смотрел на Минхо и чувствовал, как сердце переполняется любовью — такой огромной, что не помещается в груди. — Я не против — выдохнул он. — Конечно, я не против. Я… я хочу. Очень. — Тогда договорились — Минхо притянул его к себе и поцеловал — мягко, нежно, обещая всё, о чём Джисон мечтал, но не смел просить. Джисон обнял его, прижался, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как слёзы счастья текут по щекам, как мир вокруг становится ярче, теплее, роднее. — Спасибо — прошептал он в плечо Минхо. — Спасибо тебе за всё. — Тебе спасибо — Минхо гладил его по спине, по волосам, по плечам, и его голос был таким же мокрым, как у Джисона. — Ты же знаешь, я готов сделать для тебя всё. Для вас обоих. Они стояли у моря, обнявшись, и закат окрашивал их в золотистый цвет. В кармане Минхо лежала бархатная коробочка с кольцами — он не достал её сегодня. Не здесь. Не сейчас. Он хотел, чтобы это случилось в Японии. В стране, которую Джисон любил, даже не видя. В месте, которое станет началом их новой истории. — Поехали домой? — спросил Джисон, когда они немного успокоились. — Поехали — Минхо взял его за руку. — Нам нужно собираться. Самолёт завтра утром. — Завтра? — Джисон рассмеялся. — Ты всё продумал, да? — Всё — признался Минхо. — Абсолютно всё. Они пошли к машине, не размыкая пальцев. В машине Джисон смотрел в окно на убегающую линию моря и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, огромное, счастливое. — Минхо — сказал он, когда они выехали на трассу. — Да? — Я тебя люблю. Минхо посмотрел на него — быстро, на секунду, но Джисон успел увидеть его глаза, сияющие, мокрые, полные той же любви, которая переполняла и его. — И я тебя люблю — сказал Минхо, и его голос дрогнул. — Очень. Они ехали домой — в их общий дом, — и завтра их ждала Япония. А послезавтра — новая жизнь. И Джисон, глядя на профиль Минхо, на его руки, уверенно держащие руль, на его улыбку, которая теперь всегда была рядом, думал, что никогда, ни за что на свете он не мог представить себе такого счастья. Но оно было. Оно было здесь, рядом, в этой машине, в этом мужчине, в их дочери, которая ждала их у бабушки. И это счастье было навсегда. --- Третий день в Японии стал для Джисона самым прекрасным из всех, что он мог себе представить. Первые два дня прошли как в сказке. Они гуляли по Токио — городу, который Джисон знал только по фотографиям и фильмам, но который оказался ещё красивее, чем он мечтал. Минхо вёл его по узким улочкам Сибуи, показывал тихие храмы Асакусы, водил в маленькие ресторанчики, где подавали лучший рамэн в мире. Они ели моти на улице, пили сакэ в маленьком баре, где хозяин — старик с добрыми глазами — улыбался, глядя на их переплетённые руки. Джисон чувствовал себя так, будто время остановилось. Будто они были единственными людьми на земле, и всё вокруг существовало только для них. Но утро третьего дня началось с того, что Минхо разбудил его раньше обычного. — Вставай — прошептал он, целуя Джисона в плечо. — У меня для тебя сюрприз. Джисон, ещё сонный, потёр глаза. — Ещё один? — пробормотал он, но улыбнулся. — Самый главный — Минхо уже был одет, и в его глазах горел тот самый огонь, который Джисон научился узнавать. Волнение. Ожидание. Что-то большое, что он пока не готов открыть. — Одевайся теплее. Они сели в арендованную машину, и Минхо повёл её по дорогам, которые становились всё уже и извилистее. Город остался где-то внизу, и теперь вокруг были только горы, покрытые лесом, и облака, которые цеплялись за вершины. — Куда мы едем? — спросил Джисон, глядя в окно. — Увидишь — Минхо улыбнулся, не отрывая глаз от дороги. Они поднимались всё выше. Джисон чувствовал, как меняется давление, как воздух становится чище, холоднее. А потом Минхо свернул на небольшую парковку, заглушил двигатель и повернулся к нему. — Приехали. Они вышли из машины, и Джисон замер. Перед ними была тропа, ведущая на самую вершину горы. А внизу, далеко-далеко, раскинулся Токио — огромный, шумный, живой, но отсюда, с высоты, он казался игрушечным. Небо было чистым, и солнце только начинало клониться к закату, окрашивая город в золотистые тона. — Пойдём — Минхо взял его за руку. — Там, наверху, открывается лучший вид. Они поднялись по тропе. Джисон шёл, не отрывая глаз от панорамы, которая открывалась перед ним с каждым шагом. А когда они достигли вершины, он остановился, не в силах вымолвить ни слова. Весь Токио был как на ладони. Небоскрёбы, храмы, парки, река, извивающаяся между кварталами, — всё это было таким огромным и таким прекрасным, что у Джисона перехватило дыхание. Солнце садилось, окрашивая город в розовый и оранжевый, и где-то вдалеке уже зажигались первые огни. — Это… — прошептал Джисон, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Это самое красивое место, которое я когда-либо видел. Он стоял на краю смотровой площадки, не в силах оторвать взгляд от открывающейся панорамы. Ветер слегка шевелил его волосы, и он чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, невыразимое. Счастье. Благодарность. Любовь. — Минхо, ты только посмотри… — он начал поворачиваться, чтобы разделить этот восторг, но слова застряли в горле. Минхо стоял на одном колене. В руках он держал маленькую бархатную коробочку, открытую. Внутри, на чёрном бархате, лежали два кольца — простые, элегантные, сияющие в лучах заката. Его глаза смотрели на Джисона снизу вверх, и в них было столько любви, столько надежды, столько обещания, что Джисон забыл, как дышать. — Джисон — голос Минхо дрожал, но был твёрдым. — Я люблю тебя. Я любил тебя, когда ты пришёл в мою компанию, когда впервые привёл Хикари, когда я смотрел на вас и понимал, что не могу жить без вас. Я любил тебя, когда узнал правду, и полюбил ещё сильнее. Ты сделал меня счастливым. Ты подарил мне дочь. Ты подарил мне дом. Я хочу провести с тобой всю жизнь. Я хочу, чтобы ты стал моим мужем. Ты выйдешь за меня? Джисон не мог говорить. Слёзы текли по его щекам, и он даже не пытался их сдерживать. Он смотрел на Минхо — на его коленопреклонённую фигуру, на его сияющие глаза, на кольца в его руках, — и чувствовал, как сердце переполняется чем-то таким огромным, что не помещается в груди. — Да — выдохнул он, и голос его сорвался. — Да, конечно, да! Он бросился к Минхо, упал перед ним на колени, обхватил его лицо руками и поцеловал — сквозь слёзы, сквозь смех, сквозь всё счастье, которое не могло больше ждать. Минхо обнял его, прижал к себе, и они стояли так, на коленях, на вершине горы, над всем Токио, и плакали и смеялись одновременно. — Я так боялся, что ты скажешь нет — прошептал Минхо, и его голос был мокрым от слёз. — Как я могу сказать нет? — Джисон отстранился, глядя на него. — Я люблю тебя. Я люблю тебя с того самого дня. Я просто не знал, что это ты. А когда узнал… я понял, что всегда ждал только тебя. Минхо взял его руку, и его пальцы дрожали, когда он надевал кольцо на безымянный палец Джисона. Золото сверкнуло в лучах заката, и Джисон почувствовал, как внутри разливается тепло — невыносимо тёплое, настоящее, навсегда. — Твоя очередь — прошептал Джисон, и Минхо протянул ему второе кольцо. Джисон надел его на палец Минхо, и их руки соединились, и кольца засияли рядом, два золотых круга, которые больше не разомкнуть. Минхо поднялся, подхватил Джисона на руки и закружил. Джисон смеялся, цепляясь за его плечи, и весь мир кружился вместе с ними — горы, небо, Токио внизу, закат, который окрашивал всё в золото. — Я люблю тебя — сказал Минхо, опуская его на землю, но не отпуская. — Я люблю тебя — ответил Джисон, и это было самое главное, самое правильное, что он когда-либо говорил. --- Позже они сидели на пледе, который Минхо предусмотрительно привёз с собой. Рядом стояла корзинка с закусками — они ели онигири, пили зелёный чай из термоса и смотрели, как город внизу зажигает огни. Небо потемнело, и на нём начали появляться звёзды — такие яркие, такие чистые, каких не увидишь в городе. Джисон лежал на спине, положив голову на плечо Минхо, и смотрел вверх. Его рука лежала на груди Минхо, и кольцо на пальце поблёскивало в свете звёзд. — Минхо — сказал он, не отрывая взгляда от неба. — Ммм? — Ты говорил, что это самый главный сюрприз. Но их было так много. Родители, Япония, это место… ты всё это спланировал? Минхо помолчал несколько секунд, а потом начал рассказывать. — Я спланировал всё. Ещё две недели назад. Я купил билеты, забронировал отель, договорился с родителями. Мои мама и папа знали. Они ждали не дождались, когда я сделаю предложение. Твои родители тоже знали — я позвонил им и спросил разрешения. Джисон приподнялся на локте, глядя на него. — Ты спросил разрешения у моих родителей? — Конечно — Минхо посмотрел на него, и его глаза были серьёзными. — Я хотел сделать всё правильно. Я приехал к ним, когда ты был на работе. Сказал, что люблю тебя, что хочу быть с тобой, что хочу заботиться о вас обеих. Твой отец долго молчал, а потом сказал, что ты заслуживаешь счастья. Что вы оба заслуживаете. И что он рад, что этим альфой буду я. Джисон почувствовал, как слёзы снова подступают к глазам. — Они не сказали мне ни слова… — Я просил их не говорить — Минхо улыбнулся. — Хотел, чтобы это был сюрприз. Твои родители приехали к моим в тот же день, когда мы отвезли Хикари. Они все вместе сейчас с ней. Все четыре бабушки и дедушки. — Все четыре? — Джисон рассмеялся сквозь слёзы. — Они там все вместе? С Хикари? — Все вместе — Минхо кивнул. — Моя мама прислала фото. Твой отец учит моего играть в го. Хикари командует всеми. — О боже — Джисон закрыл лицо руками, но не мог сдержать улыбку. — Она там всех построила. — Как и положено принцессе — Минхо притянул его к себе, укладывая обратно на плечо. — Они будут вместе, пока мы не вернёмся. А когда вернёмся… у нас будет много времени, чтобы быть семьёй. Настоящей. Джисон смотрел на звёзды, на свою руку, на кольцо, которое сияло в темноте, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Такое огромное, такое всепоглощающее, что ему казалось — он сейчас засветится изнутри. — Я не могу поверить — прошептал он. — Что это всё происходит со мной. Что это всё — правда. — Правда — Минхо поцеловал его в макушку. — Самая настоящая правда. — Я мечтал об этом — продолжал Джисон, не отрывая взгляда от звёзд. — Всю жизнь. Мечтал о человеке, который будет рядом. Который будет любить меня. Который будет любить Хикари. Но я никогда не думал, что это будет так… так… — Как? — тихо спросил Минхо. — Так красиво — Джисон повернулся к нему. — Ты спросил меня на вершине горы, над всем Токио, с кольцами, которые, я уверен, ты выбирал не один день. Ты позвал моих родителей, ты всё организовал, ты сделал всё, чтобы я был счастлив. Я даже не знаю, как тебя благодарить. — Не надо меня благодарить — Минхо улыбнулся. — Просто будь со мной. Всегда. — Всегда — пообещал Джисон. Они лежали на пледе, укрывшись одним пледом, и смотрели, как звёзды зажигаются одна за другой. Внизу шумел Токио, где-то далеко их ждала Хикари и родители, а здесь, на вершине горы, были только они. И это мгновение принадлежало только им. — Минхо — сказал Джисон через некоторое время. — Да? — А что скажут в офисе? Когда узнают? Минхо рассмеялся — тихо, счастливо. — Чан уже всё знает. И Соён. Думаю все уже и так знают. И все счастливы. — Ты думаешь? — Я знаю — Минхо переплёл их пальцы, и кольца соприкоснулись. — Они видели, как я смотрел на тебя полгода. Они ждали этого не меньше нас. Джисон улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Знаешь — сказал он. — Я всё время говорил им, что ты просто добрый. Что ты просто детей любишь. — А теперь? — А теперь я скажу им правду — Джисон повернулся к нему и посмотрел в глаза. — Что ты — любовь всей моей жизни. Что ты — отец моей дочери. Что ты — мой дом. И что я люблю тебя больше всего на свете. Минхо не ответил. Он просто притянул Джисона к себе и поцеловал — долго, нежно, так, что у обоих перехватило дыхание. А когда отстранился, его глаза сияли. — Я тоже тебя люблю — сказал он. — Больше всего на свете. Они лежали, обнявшись, смотрели на звёзды, и Джисон думал о том, как странно устроена жизнь. Шесть лет назад он потерял альфу, которого даже не знал, и нашёл дочь. А теперь — теперь он нашёл и альфу, и дочь, и дом. Всё в одном человеке. Всё в Минхо. — Минхо — прошептал он, уже засыпая. — Ммм? — Спасибо, что нашёл меня. Спасибо, что вернулся. Минхо поцеловал его в лоб, и его голос был мягким, как шёпот ветра. — Я всегда буду тебя находить. Всегда буду возвращаться. Обещаю. Звёзды над Токио сияли ярко, и где-то там, внизу, горели миллионы огней. Но для них двоих самым ярким светом были их кольца, их любовь, их обещание. И это было важнее всех звёзд на небе. Конец.