Sȳz Dārys

      Тьма. Эйгон уже не помнит, как оказался в ней. Пальцы, поглотившие несколько десятков заноз мягкой кожей, мелко дрожали, едва отзываясь перед глазами. Копна белых, до неузнаваемости запутанных волос свисала с лица, слегка покачиваясь на волнах попутного ветра. На голове не было чёртовой короны, но тяжесть никуда не уходила. Под шум танцующей листвы и завывающих порывов между скалами красные глаза то и дело закрываются, стремясь больше никогда не открыться.       Холод. Колени трясутся в предупреждении. Он вроде и пытается устоять, но веской причины на то не находит. Тело безжизненно валится на покрытую росой траву, ловя боком что-то твёрдое. Сверху доносится удивлённый клёкот. Санфайр приподнимает свою золотистую голову, чтобы, осмотрев наездника, уложить её вокруг него, пытаясь отдать хоть чуточку своего тепла под кроткое мурлыканье. Поверх плотной, подстать Королю, ткани был накинут обыкновенный мешковатый плащ — все одежды вскоре впитали в себя влагу.       Неизвестность. По склону разносились разного рода пугающие звуки. Где-то вдалеке звучала симфония рыка чужих драконов, на которую Санфайр лишь изредка издавал незамысловатый гортанный звук. Эйгон ничего перед собой не видит, хоть взгляд его направлен на тысячи километров вперёд: на бескрайнее море, поглощающее в себя всё лунное отражение без единого следа, на величественный, но до безумия узкий мост со ступенями, и на огромные пейзажи туч, которые оказали ему большую услугу остаться незамеченным.       У него не было никакой цели. Он не хотел выходить из своих покоев под покровом ночи. Не хотел тайком спускаться в Драконье Логово, садиться на Санфайра и улетать прочь из тошнотворной Королевской Гавани. Не хотел давать дракону вести его куда тот сам захочет. Не хотел рыдать и кричать, захлёбываясь, практически выпадая из крепкого седла. И он уж точно не хотел приземляться на траве чёртового Драконьего Камня. В конце концов оказавшись здесь, его не тревожило, что его старшая сестра могла заметить его дракона, схватить и убить всеми возможными способами. В тяжёлой голове не было ни единой мысли, ни единого страха.       Казалось, Эйгон был пьян. Практически каждое мгновение своей жизни. Но, возможно, ему было бы лишь приятнее оттого, что, будучи пьяным, он мог бы без каких-либо усилий выпасть из седла на пол-пути на проклятый Драконий Камень, и Санфайр бы не успел схватить его острыми зубами, устремившись вниз за наездником. Он бы навечно пропал в солёных водах, стал бы кормом для рыб, и никто бы больше не потревожил его. Но нет. Он не был и не будет пьян. Единственная вещь, опьяняющая его сейчас — внезапно захватившее его разум осознание своего положения. В груди была прожжена дыра из одиночества, гниющая, распространяющаяся по всему телу. Эйгон всегда допускал наличие этой дыры, но никогда не проникал в её глубину.       Сверху доносится шелест, а дальше шум, всё громче и громче. Холодные капли стали падать на и без того промокший стан, пытаясь выбить в нём отверстие насквозь для каждой из них. Но холод сменяется внезапным теплом. Санфайр закрыл наездника своим крылом, что-то промурчав под нос. На глаза Эйгона уже подумали снова выступить слёзы. Самый красивый во всём Вестеросе дракон был верен ему, защищал его, любил его, несмотря на все грехи и гнусные поступки. Единственный настоящий друг среди всех этих Замков, улиц и грязных заведений, в которых Эйгон проводил большую часть своей жизни. Только он способен по-настоящему понять его. Только Санфайр не стал упрекать Эйгона за его необдуманное решение. Смог отправиться туда, куда хотела попасть его душа, услышав короткое «Полетели, Санфайр». И неважно было, сказал это Эйгон на валирийском или на общем языке. Дракон привёл его ко второй частичке света в этом мире, существующей для него.       Этот свет был здесь, посреди чёрных, бездонных оврагов и скал, безграничной темноты, простирающейся по всему острову, оглушающей тишины и успокаивающего безумного шума волн, разбивающихся о берега, и рыданий ветра, режущего себя об острые камни. В черноте Замка и его таинственности был свет. Эйгон искать его совсем не собирался. Он и сам-то не знает, что тот существует в его внутреннем мире под этим титулом. А душа рвалась к нему.       — Дядя Эйгон?       Глаза замирают, почти ослепнув. Громкий, как раскат грома, голос разносится где-то на подкорке разума, кажется. Шумные шаги по промокшей траве приближаются, и душа постепенно отогревается, вместе с телом. Санфайр поднимает тяжёлую голову, рассматривая подошедшего человека, как очередную добычу, вроде пушистой овцы или жёсткого козла, уже почти выпуская огонь из пасти.       — Lykirī! — разносится ударом молнии. Дракон фыркает и выпрямляется. Крыло перемещается в сторону, пока изящное тело встаёт в свой полный рост. Виновник торжества оказывается раскрытым и беззащитным. Лёжа всё в той же позе младенца, он лишь слегка приподнимает голову. Дыхание перехватывает. Разум затуманивается. Взгляд плывёт… Тьма накрывает с новой силой, когда белоснежная голова обессиленно приземляется на землю.

***

      В Замке Драконьего Камня было тепло. Эйгон понял это лишь когда приподнялся с неизвестной для него кровати в таких же неизвестных покоях. Он больше не ощущал пробирающей всё тело дрожи, больше не чувствовал на ледяной коже прилипших одежд и не слышал оглушающий шум. Теперь было только тепло от горящих в камине поленьев, свет от неспокойного пламени свечей и мир, наступивший в разуме. Тело с небольшим трудом садится, опираясь спиной на дерево изголовья кровати, а фиалковые глаза моргают, наблюдая за огнём покоев.       — Очнулся?       Снова он слышит этот гром. Голова по инерции поворачивается на звук. Теперь грозовые тучи ещё ближе.       — Джейс… — голос дрожит. Он звучит невероятно жалко для Короля Семи Королевств, но вполне подходяще для дядюшки Эйгона. Сердце не бьёт пару ударов, но кажется, будто каждый из них разносится эхом по всем покоям.       — Эйгон, — юноша подходит на шаг. Голос твёрдый, на лице ни одной эмоции.       Джесейрис очень сильно изменился с их последней встречи. Эти дурацкие короткие волосы отросли и стали роскошно виться, подстать Веларионам, в точности как морские волны у берегов Драконьего Камня. Его стан возмужал, стал походить на настоящего наследника Железного Трона. Цвет глаз будто охолодел вместе со взглядом, повидавшим уж многое за время разлуки. Эти пухлые розовые губы, наверняка уже хранившие отпечаток леди Бейлы, остались такими же неприступно прекрасными, вызывающими яркие чувства и странные мысли. Этот образ был Эйгону родным, хоть он и вряд ли сам бы осмелился наречь его таковым.       Когда фиалковые глаза дяди задержались на его устах, Джейс задрал подбородок и стал смотреть на него свысока. Нет, только не отвергай.       — Что ты здесь делаешь, дядя? — он фирменно, грациозно устроил обе ладони на рукояти меча, выпрямляя спину, как по натянутой струне. Весь в мать.       — Я… — он должен признаться, что чувствует себя странно. Не так он представлял первую встречу с племянником после их отъезда. Хотелось одновременно говорить без умолку и вовсе молчать, так и не найдя подходящих слов, — это Санфайр… он отвёз меня сюда, — неловко сглотнув и большими глазами смотря на юношу, пытается объясниться Таргариен, — где он?       — Я отвёл его к драконам матушки и Дэймона в пещеру, — холодно отчеканив, Джесейрис возвратил пронзительный взгляд родственнику в глаза.       — О… спасибо, — между их взглядами тянется тонкая нить, только-только зародившаяся. Эйгон где-то в остатках души отчаянно желает не потерять её, хоть в глазах напротив он видит искру, готовую её подпалить. Которую явно не остановит ничто, — ам… в чьих я покоях? — для приличия вопрошает дядя.       — В моих, — тон юноши всё так же холоден, — матушка не знает, что ты здесь. Пока что никто тебя не видел, — все эти поступки казались самому Джейсу равными измене. Почему он проявляет такую заботу по отношению к тому, кто забрал Трон у его матери, а не вырывает ему все ногти по очереди, выпытывая информацию о планах Короны? Отвращение к самому себе уже поселилось где-то внутри, бурля и удушая своими напоминаниями о том, кто сейчас перед ним.       — Полагаю, мне лучше не высовываться, — нелепая полуулыбка накрывает тонкие губы. Эйгон и сам не знал, почему от малейшего жеста заботы со стороны племянника внутри что-то возрождалось. Джейс только скользит взглядом в сторону и незаметно кивает.       — А если серьёзно, дядя? — тёмные брови хмурятся в лёгком напоре, а туфли неслышно шаркают при одном шаге вперёд, — неужели твоё внезапное прибытие на Драконий Камень никак не связано с планами Зелёных? — ещё один медленный шаг под сжимающиеся челюсти и недоверчивое сведение бровей.       Эйгон ещё сам не знал ответа на этот вопрос. Нет, конечно, он знал, но вся проблема заключалась в том, как подать эту истину человеку, имеющему полное право в любую секунду убить его. Но что может быть хуже, чем заявиться посреди ночи на вражескую территорию, где тебя могут раскромсать на мелкие части?       — Я… — голос уже меньше дрожит и только выражает сомнение. Несколько секунд он сжимает и разжимает веки, стремясь не встречаться взглядом с чужими глазами. Сглотнув и глубоко вздохнув, Эйгон продолжает, — я устал.       Таргариен поднимает взгляд обратно на Джесейриса. Тот сначала хмурит брови ещё сильнее в недоверии, но на удивление делается в лице спокойнее, когда удостоверяется, что дядя не лжёт. В его едких лживых глазах можно было прочитать абсолютно всё, от ярости до неудержимого веселья, Джейс знал все эти искры фиалковых радужек почти наизусть, но та вымученная, отчаянная искренность, появившаяся в них сейчас, была абсолютно неизведанным простором.       — От чего же? — с небольшой колкостью в голосе спрашивает Джесейрис.       — От короны, — честно отвечает Эйгон. Их взгляды ещё немного сцепляются друг с другом, перед тем как дядя отводит глаза, наполнившиеся влагой, и глубоко вдыхает, — я не хотел приземляться именно здесь. Я просто… хотел убраться куда подальше из столицы.       — М, — вскинув брови и поджав губы, промычал Джейс своего рода насмешкой, — убраться оттуда, где тебя короновали вместо полноправной наследницы? — голос стал пропитываться ядом с каждым словом. Джесейрис почти шипел, как змея, — оттуда, где тысячи людей, включая семью, служат каждому твоему приказу и поддерживают в несправедливом кровопролитии? Оттуда, где тебе и твоим наследникам уже пригрето место у власти? — всё больше наседая на дядю, он проникал вглубь его воспоминаний и отправлял в самые тёмные углы разума, заставляя челюсти сжиматься, а глаза вздрагивать, — неужели корона настолько тяжела? — помолчав несколько секунд, своим привычным тоном раздаётся вопрос. Кажется, в Джейсе совсем не хотели пробуждаться воспоминания об их разделённом детстве. О том, каким свободолюбивым и лицемерным мудаком был Эйгон в те времена и как до смерти не хотел носить обруч из железа на голове. А, возможно, ему и самому было интересно. Ведь ситуация в Королевстве сейчас совсем неясна, и сможет ли Джесейрис хоть когда-то ощутить на своей голове эту тяжкую ношу власти — неизвестно.       — Так тяжела, что доведёт меня до погребального костра, — всё такими же покрасневшими глазами смотрит снизу-вверх на племянника Таргариен. Тот с ноткой раздражения выдыхает и опускает голову.       — Мне очень странно представлять тебя на Железном Троне. Ты ему совсем не подходишь, — эта старая добрая надменная интонация. Уголок губ Эйгона приподнялся, с них слетела небольшая усмешка, — но, как бы там ни было, теперь он твой. Ты объявил нам войну и оказался по локоть в крови, — с переменой в этом громоподобном голосе дрогнули глаза дяди, — из-за тебя невинные люди лишаются жизни, надежды и своих близких. Из-за тебя моя мать страдает, не зная и дня покоя. Из-за тебя я лишён своих прав на наследие, своего будущего! — ходя по тонкой грани между невозмутимостью и неудержимой яростью, вновь произносит юноша, — твой брат убил моего брата! Твоя мать лишила мою абсолютно всего! — каждое слово — удар в поддых, — из-за тебя все наши проблемы, — по скулам гуляют желваки в сдерживаемом гневе на сбившегося с пути дядю. Грудь вздымается и опускается бешено быстро, срывая загнанное дыхание. Забыть причину и простить главного виновника грядущей войны для него просто невозможно, сталкиваясь с последствиями его действий каждый день, отвечая за них своей жизнью, безопасностью и будущим, — ты узурпировал Трон моей матери, — Эйгон лишь трясёт головой и измученно вздыхает.       — Я? — с искренним непониманием произносит он, — это они положили чёртову корону на мою голову! Мать и её личная шлюха из Королевской Гвардии, — от несправедливости душа начинает надрываться вместе с голосом. Пусть Джейс, наверняка считающий дядю обезумевшим и желающим обретённой власти, выслушает истину из первых уст. Быть может, самому Эйгону станет легче, или же в голове племянника что-либо поменяется, но уже неважно. Он хочет рассказать. Он хочет поделиться, — знаешь, что произошло в день коронации? — Джейс хмурится, — как только я услышал намёки на это, сразу же сбежал в Блошиный Конец. Меня не могли найти целый день, но… кто-то продал информацию о моём местоположении, и младший братец потащил меня в Красный Замок, как избитую псину, — вдох выходит рваным, с губ срывается усмешка, — это было худшим событием в моей жизни. А потом старый ублюдок Десница говорил, что моя коронация была спешной, а люди видят в этом плохой знак, чёрт его дери! Сам же стоял в Септе и кричал мои титулы, выродок! — отдёргивая голову и загнанно вздыхая, срывается на крик Эйгон, — они поженили меня на чёртовой Хелаене… Я всегда на дух не переносил её жуков, а на загадки и вовсе внимания не обращал, но… мой Джейхейрис… — глаза покрываются слезами, вскоре скатывающимися по бледным, почти белым щекам. Ладонь тянется, чтобы закрыть лицо, и ловит в себе рваные всхлипы, — мой сын… которого забрали у меня из-за греха брата! Этого эгоистичного ублюдка, до сих пор обиженного на детские шутки! — потратив пару секунд, чтобы перевести дыхание, лишь бы не захлебнуться в слезах, согнувшись головой в меха, он продолжает, — старики в Малом Совете так и норовят запустить в меня свои когти поглубже и управлять мной, как марионеткой! Ни единого моего слова никто и слышать не хочет… Я, наверное, самый удобный Король из всех ранее существовавших, благодаря матери, — отчаянная усмешка срывается с губ, — она однажды сказала: «Делай только то, что от тебя нужно. Ничего», — пустой взгляд устремлён куда-то в бесконечность, — я ведь даже не уверен, что чёртов папаша перед тем, как откинуться, сказал ей, что хотел бы посадить меня на Железный Трон. У него было 20 лет, чтобы назвать меня своим наследником… а он этого не сделал, — он выплёвывает измученный, разочарованный выдох, — с того момента я перестал пытаться. Зачем быть там, где к тебе относятся, как к пустому месту, а не как к Королю? — раскрасневшиеся глаза поднимаются и смотрят в чужие. В них было абсолютно всё и одновременно бесконечная пустота, что что-то внутри у Джесейриса дрогнуло. Встретив в карих омутах тихое осмысление и толику сопереживания, дядя спешит увести взгляд. Сглотнув и глубоко выдохнув, Эйгон делает своё последнее признание, — я сдаюсь, — Джесейрис замирает, — ты и Рейнира можете сделать всё, что хотите, — глаза, боль в которых ощущается материальной, смотрят глубоко в чужие. Будто желая показать собой: «Я говорю правду. Прошу, поверь», — я отрекаюсь от титула Короля Семи Королевств и сдаюсь вам. Используйте меня в своих целях, если понадобится, но, пожалуйста, избавьте меня от прошлой жизни…       Джесейрис опускает руки с меча, и те медленно скользят вниз. Он тянет воздух носом, глубоко вздыхая. Подходит непозволительно близко и беззвучно садится на мягкое ложе, укрытое волчьей шерстью. От прикосновения чужой поясницы к скрытой одеялом коже по телу разрослось тепло. Такое, которое давало надежду на что-то лучшее. Которое могло из маленькой искры воспылать неостановимым пожаром и спалить все внутренности дотла. Тонкая изящная рука ложится на мех рядом, совсем близко к руке дяди. В этот момент что-то старое действительно стало возрождаться. То, что бесследно пропало по вине посторонних людей. Общение и связь двух невинных юношей и родственников, что всего лишь хотели шутить и вести себя, как дети.       В атмосфере вокруг витает что-то неуловимое. От внезапной искренности душа Эйгона пылала диким огнём, наполняя и обжигая лёгкие. Таргариеновская связь становилась донельзя крепкой, как никогда ранее. В узел завязывалась, переплетаясь нитями их общей боли. Джесейрис глядит в каменный пол, а в мыслях его практически сплошная пустота. Он набирает воздух, перед тем как сказать:       — Я не убью тебя, но я не ручаюсь за матушку и Дэймона, — выдыхает он, обращая взгляд тёмных глаз в чужие. Эйгон слышит будто немного не то, что ожидал. Но даже такая милость от племянника грела душу. Он сам удивляется, когда его губы содрогаются в смешке, а глаза поджимаются.       — Джесейрис Милосердный, — улыбается Эйгон. Он чуть выпрямляет спину и наклоняет пульсирующую мигренью голову вбок. Джейс только смотрит на него, приоткрыв губы.       — Раз ты сдаёшься, то станешь жить здесь. Выделят ли тебе отдельные покои или отправят в пещеру к драконам — это решать матушке. Но, как ты сказал, это освободит тебя от прошлого, — легко качнув головой и поиграв бровями, вселяет надежду юноша. На это дядя лишь коротко мычит, кивая. На пару минут между ними поселяется тишина, в которой оба покачивались, как на волнах.       — Спасибо, — тихое и неуловимое слетает с уст.       Джейс проскользил взглядом к его фиалковым глазам. Голова Эйгона, ранее опущенная, медленно поднялась, и их взоры встретились, разделяя какую-то общую интимность. Так они смотрели друг другу в души ещё около минуты, пока что-то внутри не сказало: «Хватит». Отстранив взгляды, Таргариены молчали, уже будучи в своих мирах.       — А ты… — начинает Эйгон, но прерывается, будто сомневаясь. Джейс поднимает заинтересованные глаза, — что думаешь обо всём этом?       Вопрос заставляет Джесейриса на секунду задуматься. Юноша немного хмурится, ища в задворках разума подходящие слова.       — Sȳz dārys iksā.       Эйгон сначала замирает, вслушиваясь в каждый звук, что раздавался из уст племянника. Нахмурив брови на мгновение, он ищет в воспоминаниях о занятиях валирийским из детства похожие слова. Джейс уже приоткрывает рот в попытке перевести фразу на общий язык для дяди, немного улыбаясь. Тот замечает изменения в его лице и вдруг вздрагивает при осознании услышанного. «Ты хороший Король». Как же Эйгону не хватало этих слов… На фиалковые глаза уже рвутся выступить слёзы, однако Таргариен, посчитав, что уже довольно показал своих эмоций племяннику, вскинул голову вверх и шмыгнул носом.       — Не льсти мне, мелкий.       — Я и не собирался.       От этого внутри у Эйгона вдруг оказалось тепло. Это был единственный раз, когда колкость не сделала хуже, а только придала настроя. Смотреть на Джесейриса вот так, открыто и не боясь, что придётся за это перед кем-то оправдываться, как он это делает всегда, казалось чудом с небес от Семерых. Это напоминало далёкие, давние времена, когда они были ещё совсем мальчишками и сидели за общим семейным столом, шепча друг другу шутки или, как любил Эйгон, пошлости. Они бы и рады были вновь подраться не всерьёз за то, что братьев Джейса и Люка прозвали бастардами. За какую-нибудь глупую фразу, брошенную дядей на ухо племяннику, а потом их бы развели по покоям и уложили спать. Было бы лучше, если бы Рейнира и Дэймон не переезжали на Драконий Камень. Было бы лучше, если бы Джесейрис был рядом.       — Дядя, — заметив задумавшийся о чём-то вид Эйгона, зовёт юноша. Тот сразу обращает взгляд на племянника, — я тоже хотел бы всё изменить.       И кажется, что эта фраза стала ключом в ранее запертую комнату. Она развязывает путы долголетнего молчания и гонения своих чувств. Если бы всё было по-другому, эти покои сейчас не разделяли бы их совместную ненависть, тоску и боль. Если бы всё было по-другому, дядя и племянник общались бы соответственно своему родству, вместо жизни по разные стороны баррикад из-за каких-то глупых обстоятельств. Если бы всё было по-другому… это уже было неважно. На пухлые и влажные губы Джесейриса внезапно приземляются чужие, израненные и сухие. Они впечатываются всего на пару секунд, пока веки над фиалковыми глазами сжимаются, а слабые пальцы хватаются за тёплые щёки, скользя до ушей. Всё тело Джейса было не то расслаблено, не то натянуто, как тетива охотничьего лука. Ему было спокойно. И, поэтому, когда Эйгон отстранился, чтобы увидеть его реакцию, он просто притянул эти тонкие руки обратно, припечатывая к своей коже ожогами от дикого огня.       Это был точно Танец Драконов — нежное, но такое всеобъемлющее сплетение губ, прохладных снаружи и горячего языка внутри. Джесейрис бы поклялся Вермаксом, что уловил у себя во рту вкус чужих слёз, стекающих прямо в уголки их губ, и слышал всхлип, окончившийся между их лицами.       Но, как бы там ни было, они никогда не чувствовали себя так свободно и спокойно, как сейчас. Мысленно Эйгон уже понимает, что он больше никогда не вернётся в Королевскую Гавань, пока рядом с ним будет Джесейрис. Он станет хорошим Королём для него. Он будет им всегда.