Едино всё вкусом металла

Тимофей искренне любит каждое чувство победы. Но совершенно не умеет по-настоящему побеждать. Ждать неизведанного — страшно. Тимофей старается об этом не думать. Он просто безмолвно смотрит на то, как очередной букет оказывается в руках Аиды. Как очередной «сильнейший» говорит, что видел победу в руках Григория. Как будто здесь почти не идёт речи о том, что победить может именно он, именно Тимофей — есть же другие. Достойнее. Нет, он на своём месте. Он его заслужил, вырвал у других, выгрыз своими собственными силами. Но отчего здесь так вжимает в это кресло, и хочется спрятаться вместо рассматриваний, как все хорошие слова достаются другим? Перед глазами мелькает Саша Кинжинов и заставляет Тимофея улыбнуться. Он говорит, что выпала хорошая карта. Что сегодня победитель — Руденко. Тимофей хочет в это верить, хочет верить этому чужому видению, а не своим прилипчивым голосам в голове. Юлий. Как всегда, светится, и рвётся обнимать товарища. Вот же, вот! Его чествуют, на него делают ставку! Но свет, которым Тимофея опалил Котов, тухнет за мгновение. «Гриша, получишь руку — дашь мне палец!» Конечно. Юлик говорит константой, как будто не предполагая, что может быть иначе. Константами говорят все, кроме — смешно — Гецати. Он просто уходит от выбора. Слишком тактичный — расстраивать не хочет. Тимофей не уверен, есть ли всё же у Константина личные предпочтения, но уверен — он туда точно не входит. Толпа восхищённых рассасывается. Зал темнеет, меняется, становится теснее. Вся троица уже стоит, словно на покаянии. Сегодня незнание — сила. Можно было бы тысячу раз взглянуть в будущее. Узнать, какого места их посчитали достойными. Но это обратилось бы в фальшивое чувство победы и отчётливое чувство траура. Поэтому сегодня в зале стоят не вершители судеб, а просто совершенно растерянные люди. За дверью все шумят. Тимофей чувствителен к звукам. Отчётливо слышны кричалки в пользу всех троих. Руденко прислушивается — слух зацепил голос затесавшегося в толпу Юлия. Он выкрикивает поочередно три слога: безударный — ударный — безударный. И из них, как ни крути, составляется имя совершенно другого экстрасенса. Тимофей этого ждал после выхода из зала. Но осознание заставляет себя чувствовать мерзко. Нет, он точно не ставит себя, как человека, выше Григория. Просто обычно между приятелями не выбирают, Юлик. Заигрался в свободу — и вот итог. Григорий Кузнецов — третье место. Тимофей хлопает — единственный. Только потом поймёт, что это можно расценить как издёвку. Такого он не имел ввиду. Просто так обычно делают — даже последнее место хвалят за то, что оно избегло провала раньше. Потом — всё как в тумане. Первое место. Слёзы. Накатившая эйфория. Рука, как влитая, прижатая к груди. Благодарности всем — родным, близким, неизвестным. И ни одного поздравления своих коллег. Они достаются в поддержку Аиде. Сейчас Тимофею всё равно — рука так удачно закрывает глаза на реальность. Сейчас так приятно верится в счастье. Коридор, заполненный людьми. «Сильнейшие», осыпающие поздравлениями каждого. Тимофея больше не грызёт ни один голос — рука в руках, а значит, плевать на то, что кому-то, по его мнению, достанется больше. Внезапно — Юлик. С лаской и комплиментами. Он умеет искренне радоваться за других, даже когда ему, должно быть, глубоко обидно — и это пугает и восхищает. Тимофей смеётся, даже не думая отстраняться от несдержанных жестов. В окружении своего имени на разные голоса и тембры, рядом с восторгом своего коллеги, с синей статуэткой в руках — он чувствует себя действительно заслуженным победителем. Кажется, больше не нужно доказывать. Больше не нужны знаки отличия. Больше не нужно. Тимофей переступает через себя — пусть и шуткой. «Победил Юлий Котов!» — и снова смеётся. Юлий опять светится. Это сейчас. Позже Тимофей опять приедет домой, где нет толп восхищённых. И снова почувствует, словно победа была игрушечной. Спустя время его не вспомнят; назовут самым блеклым; опять упрекнут за голоса — словно те без них не могут и сами что-то нелестное высказать экстрасенсу. Тимофей снова идёт в сражение — но на этот раз ради того, чтобы запомниться. И в этот раз он не против научиться красиво терпеть поражение. И на этот раз он действительно проиграет. Совсем не красиво. Но однажды он научится. Юлий терпеть не может снова и снова переступать через свои провалы. Но он всё же научился блестяще проигрывать. Раз за разом — несерьёзный экстрасенс, странные практики, странный образ, вечная попытка что-то доказать им всем. Юлику хочется доказать всё это именно всей этой толпе, всему этому собирательному образу, который с чего-то решил, что может распоряжаться им как того пожелает, словно отец. Отец. Юлику всегда смешно, когда говорят, что он таким вырос из-за него. Почему же из-за? Вопреки. Певчая птичка смогла выпорхнуть из ржавеющей на глазах клетки, наплевав даже на подрезанные крылья. Контртенор-сопрано, чтоб его. Потом приличный мальчик из консерватории, справляющийся со всеми вокализами на отлично, одна только беда — вечно беспокойно одёргивающий то рукава рубашки, то галстук, и постоянно потеряный, где-то вне — так, приличный мальчик упорхнул в мир рока и подпольной эстрады, чтобы там наконец опериться, стать ярким, стать таким, которым бы его никогда не вытерпел отец. Не срослось. Юлий старше тридцати, и ему нравится думать об этом именно так — не тридцать с какой-то некрасивой цифрой, намекающее на то, что стоит уже отбросить этот эпатаж куда-то на задворки, а тридцать с каким-то возвышением, опытом, чем-то таким серьёзным. Птицы улетают на юг. Юлию хорошо на востоке. Там он наконец выдумывает себе маленький, но ужасно уютный мирок, наполненный разного толка грёзами. Если карма действительно существует, то он наконец может смириться, может выдохнуть. Он заслужил найти тихую пристань. Он был здесь и раньше, делал это раньше, компания была ужасно похожей — но отчего-то сейчас нервы пошаливают, фальшивит колокольчик. Как давно не виделись? Год, второй, третий… Нет, Юлий совершенно не любит считать время, ни своё, ни чужое. Какой смысл пытаться пересчитывать на года внезапные воспоминания, накатывающие в одиночестве мысли, и попытку написать — как всегда, сорвавшуюся. Юлий бросает взгляд на Тимофея то и дело. Он уже был здесь, он здесь не впервые, дышит затхловатым воздухом помещения как родным, ему не впервой пожимать плечами и уходить со сцены, потому что никто его не позовёт на бис. Тимофей же ещё не попробовал этот металлический вкус прощанья. Металлический, конечно, для Юлика. Для него этот вкус — обиженная трель колокольчика, разочарованный звук цепочек и колец, потускневшая от отчаяния татуировка цвета железа. Юлий привык делать вид, что это блестяще. Металл ведь блестит? Юлик не стальной и не железный; Юлик выковал себя из нержавейки, лишь бы никогда не напоминать себе когда-то брошенную клетку. Он будет возвращаться на эти круги Сансары, пока ему не надоест. Потому что там его всегда встретит, встретит человек, которому совсем не жалко стало отдавать этот приятный, похожий на тёплый ветер, вкус пусть не победы, но ощущения того, что он смог стать нужнее. Тимофею нужно именно это — перестать, наконец, выцветать. Для Тимофея вкус прощания — белый цвет и красивая завитушка, остальное в его голове как-то расплывается, заставляет жмуриться и запрокидывать голову, просить шум в голове смениться на белый. Он стал более собран. Не пристало тут ходить с приступами. И Тимофей, кажется, когда говорит, что Юлик вернётся, сразу добавляет в компанию к нему себя. На кругах Сансары обязательно нужен компаньон. Чтобы можно было заглушить в голове белый шум и вкус металла на губах. Из зала они уходят вместе.