Подарок

Лето в этом году поистине шикарное: не знойное, как обычно, а приятно согревающее, — оно словно обнимает лучами солнца; пением птиц шепчет поддерживающие слова, которым даже хочется верить; большими и пушистыми облаками гладит по голове. Раньше Бертольд не сильно любил лето, — голову всё время припекало, от вечной изматывающей жары не хотелось куда-либо выходить, да и насекомые, которых он не очень любил, особенно активны, — ему больше по душе всегда была осень с её частыми дождями и серым небом, отчего-то внущающим ему умиротворение одним своим видом, но с недавних пор у него появился один важный летний день, которого он ждал с нетерпением, и ради которого все остальные можно было перетерпеть — день Рождения его единственного друга. Невольно Гувер думает о том, что Райнеру подходит сезон, в который он родился: Браун такой же тёплый, солнечный, — при взгляде на него теплеет в груди и хочется довольно щуриться, как от солнца, когда он со своей несмелой улыбкой смотрит в ответ прямо на него. Столь же яркий, в глазах Берта он затмевал всех остальных людей, находящихся рядом. Они дружат не так долго, — это только первый их год в качестве кандидатов на получение силы титанов, но даже так дружба уже ощущается настолько крепкой, что, кажется, ничто и никогда не сможет её оборвать. Они уже прошли через множество преград, трудностей, испытаний, и каждый раз выступали друг для друга самой надёжной опорой, поддерживая словом и делом, так что уверенность в их союзе стала нерушимой и неоспоримой, — им не нужны были года на то, чтобы понять, что отныне они лучшие друзья. Поэтому, когда Райнер сообщает, что совсем скоро у него день Рождения, Бертольд желает сделать ему самый замечательный подарок, на какой только способен, чтобы друг обязательно обрадовался и увидел, как Гувер его ценит. Его улыбку он бы хотел видеть как можно чаще, хоть и признается себе в этом с немалым смущением. После того, как Берт узнаёт о дате праздника, весь следующий день проводит в слегка нервных раздумиях насчёт подарка. Это должно быть что-то такое... Что-то незабываемое, что точно сможет запасть в душу. Он очень любит радовать Брауна: почти всё время чувствует острую потребность в этом, а особенно это проявляется, когда тот тоже делает что-либо для него, или же из-за чего-нибудь расстраивается, и его хочется приободрить. Разные мелочи, отданные без повода, но с душой; слова поддержки в трудные минуты; угощения (или то, что можно ими назвать), которые они покупали друг для друга в столовой, — всё это довольно быстро стало для них чем-то естественным, но исправно поднимало настроение каждый раз. Но на такой важный праздник, конечно, хочется приподнести что-то весомое, что-то более значимое. Может быть, даже какую-нибудь вещь со смыслом. Бертольд чуть ли не плачет, перебирая все варианты и понимая, что ничего не подходит. У него нет денег, чтобы позволить себе что-то дорогое, как, например, миниатюрный макет какого-либо самолёта, которые всегда нравились Райнеру, или шахматы, — однажды он обмолвился, что дядя учил его играть в них, и ему очень понравилось, поэтому он хотел бы иметь собственный набор. В этот момент, окончательно расстроенный, он чувствует себя настолько плохим другом, что даже думает, что сможет понять Брауна, если тот захочет прекратить с ним общение. Подтянув к себе колени, он обнимает их и кладет на них подбородок, размышляя: не может же он ничего не подарить другу, единственному и самому лучшему, так значит нужно придумать хоть что-то стоящее; не время распускать сопли! Если нет денег, то ведь можно сделать что-то своими руками? Понравится ли тогда ему подарок? В любом случае, других вариантов нет. Долго думать не приходится, — из всего того многообразия рукоделия, которое только можно вообразить: резьба по дереву, лепка, оригами и так далее, — больше всего Гувер любит рисование, потому и достаточно преуспел в нём. Конечно, он всего лишь любитель в этом деле, ведь никакого специального обучения ему не могли обеспечить: лишних денег у элдийцев никогда не было, — но даже так у него выходит несколько лучше, чем у большинства его сверстников. Благодаря ли врождённому таланту, или же упорству и практике, получается действительно неплохо. Даже учитывая его низкую самооценку и привычку недооценивать свои заслуги, ему нравятся свои рисунки, и потому он проводил за этим успокаивающим его занятием довольно много времени,— пока не стал воином, во всяком случае. Но показывать рисунки кому-либо Берт всё равно стесняется: единственным человеком, с которым он не боялся делиться своим творчеством, был отец, всегда хвалящий все его начинания. Лучше всего у Гувера получаются животные, да и рисовать их почему-то приятнее, чем что-либо ещё, хотя он и пытался периодически изображать людей. В последнее время, с каким-то странным и удивляющим его самого упорством, именно Райнера. Но в этом он никогда и никому не признается! Уж лучше провалится под землю, чтобы никто не видел его позора... Придётся преодолеть смущение и вручить ему рисунок... Ладно, была ни была, всё-таки это Райнер, и он навряд ли скажет что-то плохое даже про такой подарок... Он ведь замечательный друг. Но, в любом случае: что же вообще нарисовать для Брауна? Его любимое животное? Но он его даже не знает! Чёрт, нужно будет не забыть спросить в следующий раз; помнит же, что однажды хотел поинтересоваться, но от тренировок нельзя было отвлекаться, а после — забыл. В голове мельтешат, словно пчёлы в улье, мысли о том, какое изображение порадует друга: может быть, опять-таки самолёт? А что насчёт... Внезапно одна мысль перебивает все другие, вытеснив их и заполнив собой всё пространство, словно Колоссальный титан. Райнер в образе Бронированного — это то, чему он точно обрадуется! Да! Это наверняка сможет поднять ему настроение и развеет все сомнения, навязанные Порко, о том, что Браун якобы не достоин титанической силы, — что, конечно же, является чушью, по мнению самого Гувера. Райнер определённо заслуживает эту роль, хотя бы за своё стремление и упорство, — а в последнее время, помимо этого, он ещё и растёт над собой, добиваясь лучших, по сравнению с его прошлыми, результатов. Так что он точно станет Бронированным. Самый красивый человек в образе самого красивого титана... Бертольд быстро прогоняет эту мысль, чувствуя, как жар приливает к лицу. Он ещё раз обдумывает такой вариант подарка и окончательно уверяется в том, что лучше уже не придумает, ведь одним рисунком сможет дать и поддержку, и внимание, а что может быть важнее? Поэтому Берт наполняется энтузиазмом и сразу же садится исполнять задуманное. Берёт самые лучшие карандаши из тех, что у него есть, и аккуратно выводит каждую линию, вспоминая по урокам титанологии, как выглядит его любимый титан, и думает о том, как бы в его облике выглядел Райнер. Включает фантазию и пытается помимо базы — мышц и брони — нарисовать так, как чувствует, как представляет друга в этой роли. Дорисовывает его причёску и, наконец, заканчивает. На часах уже полдвенадцатого ночи, он сбил режим. Поняв это, Гувер крадётся в гостиную и видит, как отец заснул за книгой: поэтому и не пришёл его укладывать, — иначе бы он, конечно, не успел доделать всё сегодня, так что ему даже повезло, что всё сложилось так, ведь в будни бы он навряд ли смог закончить из-за занятий. Мальчик выключает лампу, закрывает окно, накрывает папу лёгким одеялом и вновь, стараясь ступать как можно тише, возвращается к своему рисунку. Внимательный взор цепляется за каждую деталь, но не находит видимых изъянов, поэтому Бертольд позволяет себе расслабиться и немного улыбается, довольный проделанной работой. В качестве завершающего штриха пишет над головой титана: «С днём Рождения, Райнер, лучший Бронированный!» и со спокойной душой ложится спать.

***

В день праздника Гувер немного нервничает, но старается этого не показывать; его выдаёт разве что бегающий, очевидно взволнованный взгляд. Мальчик несмело стучится во входную дверь дома Брауна, где сегодня проходит скоромная семейная посиделка, и тут же слышит торопливые шаги, почти бег: не проходит и минуты, как дверь открывается. Перед ним появляется слегка взволнованный Райнер, чье выражение лица сразу же меняется на радостное и облегчённое, стоит ему увидеть Бертольда. — Ты пришёл, — констатирует очевидное он и улыбается, будто действительно допускал мысль, что лучший друг мог забыть о таком празднике. — Как я мог не прийти? — он расслабляется почти мгновенно, видя его улыбку: она всегда успокаивала его и пробуждала странное желание никогда не отпускать Брауна из своих объятий. Звучит слишком хорошо и, наверное, глупо... Они проходят внутрь, закрывают дверь, и Берт, глубоко вздохнув, быстро, — чтобы не струсить, — протягивает ему небольшую коробку, по ощущениям совсем невесомую, — папа Бертольда посоветовал ему на всякий случай спрятать рисунок, чтобы ничего не испортило его по дороге, — и ждёт. Райнер с неприкрытым любопытством в глазах забирает её, открывает и, взяв рисунок в руки, замирает, приоткрыв рот. Коробка с тихим стуком падает на пол. Браун молчит некоторое время, и Гувер всерьёз начинает переживать о том, что он не угадал с подарком; к горлу подступает ком, а неуверенность словно топит его с головой. Он хочет извиниться, спрятаться, сделать хоть что-то, но не успевает, так как Райнер сглатывает, переводит взгляд на Бертольда, а после — вновь на рисунок. Голос звучит слегка надломленно, но мальчик не обращает на это внимания: — Вау, Берт... Это... Это... Он оставляет попытки что-либо сказать; всхлипывает и порывисто обнимает друга, слишком крепко прижимая к себе. Маленькие кулачки комкают рубашку в районе лопаток. Гувер чувствует, как воротник медленно начинает намокать, и удивлённо кладёт ладони на чужую спину в ответ. — Ты чего, Райнер? — спрашивает он тихо, будто боясь спугнуть. — Тебе... Настолько не понравилось? — Не неси чушь... — бормочет он, зарываясь лицом в ткань только сильнее, — Спасибо... Спасибо, Берт... Ты лучший друг... — мальчик всхлипывает вновь, но через несколько мгновений всё-таки решает отстраниться, и Бертольд рассеянно думает о том, что был бы рад, если бы тот обнимал его дальше. Браун утирает слёзы тыльной стороной ладони и шмыгает носом, пытаясь успокоиться. Он поднимает взгляд на друга, и его губы растягиваются в небольшой, но искренней улыбке. Хоть Берт всегда затрудняется с чтением эмоций и, в принципе, их распознаванием, но сейчас в глазах Райнера отчётливо видит благодарность. — Это самый лучший подарок, что я получал. — хоть заявление и кажется громким, но голос звучит абсолютно искренне, и ему хочется верить. К лицу медленно приливает жар. — И думать не смей о том, что мне не понравилось! Почему ты не рассказывал о том, что так классно рисуешь? Бертольд чувствует себя растерянным и смущённо пожимает плечами, — никогда и не думал даже, что его рисунки смогут вызвать такие сильные эмоции; неужели правда так хорошо вышло? — и удивляется ещё сильнее, когда друг берёт его за руку и ведёт в сторону столовой. — Ты пока садись, угощайся, а я сейчас вернусь. Не дождавшись даже кивка, Браун торопливо направляется в свою комнату, не в силах сдержать растущую с каждой секундой улыбку и ощущая что-то воздушное, всеобъемлющее в районе солнечного сплетения. Рисунок выглядит ещё лучше, когда он прикрепляет его скотчем на стену над своей кроватью. Ради Бертольда Райнер действительно сделает всё возможное, чтобы оправдать его ожидания и стать лучшим титаном.