vermillious

      Кабинет истории магии пропитан запахом старого пергамента и пыльной скуки, которую монотонный бубнеж профессора Бинса только усугубляет. Призрачный голос скользит по рядам, как сквозняк, не задевая ничьего сознания.       Джеймс сидит на последней парте, рассеянно вертя в пальцах снитч. Золотистые крылышки механически бьются о его ладонь — сухой, раздражающий звук в общей тишине. Он уже полчаса косится на пустующее место в рядах Слизерина. Безупречно прямая спина Нарциссы обычно служила ему ориентиром между перерывами, но сегодня там сидит какая-то хаффлпаффка с грязными волосами.       — Бродяга, — Джеймс подается чуть вправо, почти не шевеля губами. — Где Цисси?       Сириус не оборачивается. Он методично истязает пером край парты, вырезая на дубе глубокие борозды. Его лицо кажется застывшим слепком из серого льда, а под глазами залегли тени, которые не спишешь на веселые каникулы.       — Дома, — бросает он сухо.       — Дома? — Джеймс приподнимает бровь, снитч в его руке замирает. — Каникулы закончились три дня назад. Даже Слизнорт сегодня на завтраке выглядел так, будто потерял любимую коллекционную карточку. Сказал, что мисс Блэк прислала уведомление о «недомогании». Она что, всерьез слегла с простудой?       Сириус наконец поднимает взгляд. В его зрачках — колючая проволока и глухая, злая оборона. Он смотрит не на Джеймса, а куда-то сквозь него, в мутное стекло окна.       — Цисси болеет, Сохатый. Пару недель еще проведет в поместье, — его голос звучит механически, как заученный урок. — Родители уже договорились с администрацией о временном домашнем обучении. Ей нужен покой.       Джеймс чувствует, как внутри шевелится холодное, липкое подозрение. Он слишком хорошо знает эту интонацию Сириуса — так тот говорит, когда за спиной горит дом, а он пытается убедить прохожих, что это просто закат. В этом «нужен покой» слышится не аптечный запах микстур, а глухой лязг засова в подземельях Блэков.       — Ты серьезно? — Джеймс щурится, вглядываясь в профиль друга. — Нарцисса — последняя из вас, кто пропустил бы занятия из-за насморка. Она слишком одержима своим идеальным табелем. Что на самом деле произошло в Рождество?       Сириус резко втыкает перо в дерево, ломая кончик. Чернильная клякса медленно расплывается по парте, пачкая его пальцы, но он даже не морщится.       — Я же сказал: она приболела. Это всё, что тебе нужно знать, — он поворачивается к Джеймсу, и в его взгляде на мгновение вспыхивает такая голая, неприкрытая ярость, перемешанная с виной, что Поттер невольно отстраняется. — Перестань копаться в этом, Джеймс. Не всё в нашей семье — захватывающая история.       Джеймс молчит, медленно сжимая снитч в кулаке. Металлические крылышки больно врезаются в кожу, но это ничто по сравнению с тем, как Сириус сейчас «недоговаривает». В воздухе пахнет не болезнью, а катастрофой, которую его друг пытается запереть внутри себя, стискивая зубы до скрипа. Сириус возвращается к своей парте, оставляя Джеймса с отчетливым ощущением, что Нарцисса Блэк не просто «болеет» — она исчезает.

х х х

      Комната Нарциссы превратилась в герметичный кокон, где время застыло в густом, затхлом воздухе. Окна задернуты тяжелыми портьерами, не пропускающими ни крупицы зимнего света — только мертвенно-зеленоватые отблески магических светильников лижут углы потолка. На прикроватном столике стынет нетронутый бульон, покрываясь тонкой, брезгливой пленкой жира. Нарцисса лежит на спине, глядя в балдахин, и ее лицо кажется частью простыней — такое же белое, выстиранное до прозрачности.       Ее левое запястье, туго стянутое стерильным бинтом, пульсирует в такт сердцебиению. Каждая вспышка боли — как напоминание о том, что она даже в своей слабости не смогла дойти до конца.       Родители не кричали. Вернее, кричали не на нее. Когда Друэлла ворвалась в ванную, увидев багряные разводы в раковине, мир для нее перестал существовать. Ужас стал в горле комом. Тело парализовало страхом.       Последние дни она предпочитает сидит в кресле у изножья кровати, ее пальцы судорожно перебирают четки из черного дерева. Друэлла смотрит на дочь, и это всё равно что смотреть в зеркало двадцатилетней давности: та же прозрачная кожа, тот же хрупкий разлет ключиц, та же обреченная красота. Друэлла любит своих девочек до боли в груди, но Нарцисса — это ее душа, ее самое точное отражение, ее тихая гордость.       Сигнус заходил час назад. Долго стоял у окна, сутулясь сильнее обычного, и его рука, коснувшаяся одеяла в ногах дочери, заметно дрожала.       — Опять эти птицы... — Тишину разрезает резкий, требовательный стук в стекло. Нарцисса не шевелится. Друэлла вздрагивает, поднимает затуманенный взгляд на окно. — Цисси, милая, может, ты хочешь чаю? Настоящего, с бергамотом?       Нарцисса отрицательно качает головой, не открывая глаз. Друэлла вздыхает — звук получается надтреснутым — и медленно выходит, плотно прикрыв дверь, чтобы дать дочери желанный покой. Только тогда Нарцисса сползает с кровати. Ноги ватные, в голове мутит. Она приоткрывает створку, и сипуха роняет на пол узкий свиток пергамента.       Никакого герба. Только запах дешевых чернил и морозного воздуха Хогвартса. Она опускается на пол прямо там, у подоконника. Письмо в ее руках подрагивает — пергамент кажется слишком живым, слишком теплым для дрожащих пальцев.       «Слушай, Снежная Королева, твой кузен уже завалил всё подземелье скорбными вздохами. Слизерин без тебя выглядит как парад недокормленных дементоров. Ты там что, всерьез решила прогулять Историю магии из-за прыщика на носу или всё-таки учишься вышивать крестиком фамильные гербы?       Заканчивай этот цирк, Блэк. Твоя кислая мина — единственное, что придает этому замку правильный вкус. Жду тебя к понедельнику с полным списком оскорблений в мой адрес. Не разочаруй.       Твой личный кошмар, Дж. П.»       — Твой личный кошмар, Джеймс Поттер, — читает Беллатрикс вслух, чеканя каждое слово с мягкой, вкрадчивой интонацией.       Нарцисса вздрагивает всем телом, пытаясь смять письмо, но Белла уже здесь. Она не нападает. Она опускается на корточки рядом, и Нарцисса чувствует запах морозного воздуха и дорогих благовоний, исходящий от ее волос. Белла выглядит пугающе красивой и какой-то… надломленной. Она осторожно забирает письмо из ослабевших пальцев сестры.       — Поттер всё такой же шут, — тихо произносит Белла, пробегая глазами по строчкам. В ее голосе нет издевки, только усталая нежность. — И думает, что мир лечится хорошей шуткой.       Белла кладет ладонь на забинтованное запястье Нарциссы. Движение максимально бережное, почти невесомое, словно она боится, что сестра рассыплется от одного прикосновения. Она заглядывает Нарциссе в глаза, и в ее лихорадочном взгляде вместо торжества плещется искреннее, глубокое беспокойство. Она любит Нарциссу — этой безумной, защитнической любовью, которая готова выжечь всё вокруг, лишь бы младшая сестра была в безопасности.       — Прости меня, — шепчет Белла, прижимаясь лбом к плечу Нарциссы. — Прости за этот союз. За то, что Сириус... за то, что мы такие. Я не хотела, чтобы тебе было так больно. Я думала, ты поймешь.       Нарцисса чувствует, как по щеке ползет одинокая, злая слеза. Белла притягивает ее к себе, обнимая крепко, по-настоящему, укрывая от всего мира своей тяжелой мантией.       — Поттер прав в одном, — Белла аккуратно складывает письмо и вкладывает его обратно в ладонь Нарциссы. — Тебе нужно вернуться. Здесь ты задохнешься. А там... там хотя бы есть этот идиот со своими письмами. Обещай мне, что ты поешь сегодня. Ради меня.       Нарцисса сжимает в руке пергамент, чувствуя тепло сестры и колючую наглость Джеймса. Впервые за эти дни холод внутри нее начинает понемногу отступать, сменяясь тупой, но живой болью.

х х х

      Утро пробивается сквозь высокие окна бледным, выстиранным светом. Джеймс заходит в Большой зал плечом к плечу с Сириусом. Он по привычке щурится, высматривая в толпе серебристый затылок. Когда же видит Нарциссу — бледную, но безупречную — в груди у него что-то облегченно щелкает. Она за столом. Она ест. Значит, письма совы не пропали в пустоте.       Джеймс уже делает шаг в сторону их привычных мест, прямо напротив Нарциссы, чтобы с ходу выдать какую-нибудь колкость про ее «затянувшийся отпуск», но ладонь Сириуса ложится ему на плечо. Хватка жесткая, почти болевая.       — Сюда, Сохатый, — Сириус кивает в сторону дальнего конца стола, подальше от Нарциссы и ее окружения.       Поттер замирает, удивленно вскидывая брови.       — Бродяга? Ты чего? Там же наше место.       Сириус не оборачивается. Он идет вперед, его походка кажется неестественно прямой, а челюсти сжаты так, что на скулах играют желваки. Он выбирает место у самого края, где сидят притихшие первокурсники, и садится, не глядя в сторону кузины.       — Нам лучше не садиться рядом с ней, — бросает он сухо. Голос звучит приглушенно, как будто Сириус боится, что звук его собственного голоса может что-то разрушить.       Джеймс опускается на скамью напротив, сверля друга непонимающим взглядом. Его мозг отказывается обрабатывать эту информацию. Сириус и Нарцисса всегда были неразрывны; он оберегал ее с той фанатичной преданностью, которая граничила с одержимостью. Сдувал пылинки, проверял, не замерзла ли она в подземельях, рычал на любого, кто смел косо взглянуть в ее сторону.       — Объяснись, — Джеймс подается вперед, игнорируя тарелку с овсянкой. — Ты неделю места себе не находил, пока ее не было. Ты чуть не разнес кабинет, когда я спросил о ней в первый раз. А теперь, когда она здесь, ты бежишь от нее в другой конец зала? Вы поссорились?       Сириус берет нож и с какой-то излишней тщательностью начинает резать тост на идеально ровные квадраты. Его пальцы, длинные и аристократичные, подрагивают.       — Мы не ссорились. Просто... — он делает паузу, и в его глазах на мгновение проскальзывает что-то темное, тяжелое, напоминающее густую смолу. — Дистанция сейчас необходима. Для ее же блага. И для моего.       Джеймс оборачивается, бросая взгляд на Нарциссу. Она сидит, не поднимая глаз от своей чашки, и в её осанке чувствуется та же ледяная напряженность, что и в Сириусе. Между ними словно пролегла невидимая трещина, заполненная битым стеклом.       — Для блага? — переспрашивает Джеймс, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. — Ты звучишь как твоя мать, Бродяга. Это пугает.       Сириус резко вскидывает голову. На мгновение его лицо искажается в хищной, истинно блэковской усмешке, но она тут же гаснет, оставляя после себя только горькую складку у губ.       — Моя мать здесь ни при чем, — отрезает он. — Просто ешь свой завтрак, Сохатый. И, ради Мерлина, не подходи к ней сегодня.       Джеймс хмурится, глядя то на друга, то на Нарциссу. Он чувствует, как под кожей начинает зудеть от недосказанности. Сириус, который всегда был для Цисси живым щитом, теперь сам превратился в угрозу, от которой пытается ее защитить этой нелепой дистанцией.       За столом Слизерина становится подозрительно тихо. Нарцисса медленно поднимает взгляд и находит глазами Джеймса. В ее зрачках нет тени обычной надменности — только бесконечная, застывшая усталость и что-то еще, что заставляет Поттера крепче сжать вилку под столом. Какая-то тайна, принесенная ими из поместья, уже начала отравлять воздух Большого зала. И Джеймс понимает: «дистанция» Сириуса — это не просто каприз. Это попытка сдержать взрыв, который неизбежен.       Завтрак тянется бесконечно. Но как только Нарцисса поднимается и, не оглядываясь, выходит из зала, Джеймс вскакивает.       — Поттер, не смей, — прилетает ему в спину глухой, предупреждающий голос Сириуса. Джеймс не слушает. Он нагоняет ее в пустом коридоре, ведущем к подземельям. Эхо его шагов бьет по каменным сводам слишком громко.       — Блэк! — окликает он.       Нарцисса замирает. Она медленно оборачивается, и Джеймса обдает привычным холодом ее взгляда, но теперь в этом льду видны глубокие трещины. Она выглядит так, будто ее выжали досуха, а затем заставили стоять прямо под прицелом сотен глаз.       — Поттер. Я надеялась, что эпистолярное творчество — это предел твоего рвения, — произносит она. Голос ровный, но в нем нет былой звонкости.       — Твои надежды всегда были твоим слабым местом, — Джеймс делает шаг ближе, нарушая все границы приличия. Он хочет сострить, хочет вернуть ту привычную игру, в которой он — наглец, а она — высокомерная королева, но слова застревают в горле.       Он замечает перемену не сразу. Нарцисса, всегда помешанная на безупречности и этикете, сегодня оставила руки открытыми. На ней нет ее привычных шелковых перчаток.       Джеймс невольно опускает взгляд. Ее левая рука висит вдоль тела, бледная, почти прозрачная. На запястье, прямо поверх старых, едва заметных следов, оставленных когда-то Малфоем, горят свежие багровые борозды. Они еще не затянулись до конца, кожа вокруг них воспалена, а сами надрезы выглядят слишком ровными, слишком намеренными.       Воздух в коридоре мгновенно становится колючим. Джеймс чувствует, как в груди что-то с треском лопается. Весь его наглый настрой осыпается пеплом.       — Это... — он запинается, указывая подбородком на ее руку. — Это поэтому Сириус ведет себя как покойник на собственных поминках?       Нарцисса не прячет руку. Она смотрит на свои шрамы с каким-то отстраненным, почти физиологическим спокойствием, а затем переводит взгляд на Джеймса. В ее глазах выжженная пустыня.       — Сириус ведет себя так, потому что он получил то, что хотел, — тихо говорит она. — А я получила то, что заслужила.       Она делает вдох, и ее ноздри мелко трепещут.       — Не ищи в этом героической драмы. Здесь нет спасения, нет благородства. Только факт и фамилия.       Джеймс молчит. Он всегда думал, что Блэки — это просто высокомерные снобы с опасными игрушками. Но сейчас, глядя на эти свежие рубцы на тонком запястье, он впервые осознает: то, что происходит между Сириусом и Беллой, как-то рикошетит и по Нарциссе.       — Почему ты не в лазарете? — хрипло спрашивает он, чувствуя дикое, неуместное желание схватить ее за эту израненную руку и утащить прочь из этих подземелий.       — Потому что в нашем роду шрамы не лечат, Поттер, — она криво усмехается, и в этой усмешке проглядывает пугающее сходство с Вальбургой. — Их носят как украшения. Иди на уроки. И больше не пиши мне. Это глупо.       Она разворачивается и уходит, оставляя Джеймса стоять в холодном полумраке коридора. В его кулаке до сих пор зажат невидимый снитч, но сейчас он кажется ему бесполезной жестянкой.

х х х

      Джеймс не идет на уроки. Он находит Сириуса в пустом классе Заклинаний — тот замер у окна, невидящим взглядом впиваясь в заснеженный двор. Воздух вокруг него кажется разреженным, выкачанным.       Поттер не начинает издалека. Он захлопывает дверь, и звук удара сухо детонирует в тишине.       — Ты видел ее руки, Сириус? — голос Джеймса звучит низко, срываясь на опасный хрип. — Ты видел, что она с собой сделала?       Сириус не оборачивается, но Джеймс видит, как напрягаются его плечи, как пальцы судорожно впиваются в холодный камень подоконника.       — Я просил тебя не подходить к ней, — произносит Сириус. В его голосе нет ярости, только вязкая, тяжелая вина, которая, кажется, заменяет ему сейчас кислород. — Я предупреждал, Сохатый.       — К черту предупреждения! — Джеймс сокращает расстояние между ними, его буквально трясет. — Она вскрыла себе вены, Сириус! Прямо по шрамам Малфоя. А ты... ты просто стоишь здесь и играешь в «дистанцию»?       Сириус резко разворачивается. Его лицо — серая маска, глаза ввалились. В них не торжество, а глубокая, разъедающая горечь человека, который получил всё, о чем мечтал, но ценой чужого хребта.       — Думаешь, я не знаю? — Сириус делает шаг навстречу, и в его голосе прорезается металл. — Я был там. Я видел, как Друэлла металась по комнате, теряя рассудок от страха. Я видел Беллу, и в ее глазах было столько же ужаса, сколько в моих.       Сириус прерывисто выдыхает, проводя ладонью по лицу.       — Нарцисса не жертва нашей помолвки. Она просто... она вдруг увидела в нас врагов. Всех. Мать, отца, меня, Беллу. Она решила, что мы — монолит, который сомкнулся, оставив ее снаружи.       Джеймс смотрит на друга, пытаясь ухватить суть этого изломанного восприятия.       — И ты просто даешь ей верить в это? Позволяешь ей думать, что она одна против вас всех?       — Я чувствую себя палачом, Сохатый, — Сириус сжимает кулаки до белых костяшек. —Мое присутствие сейчас для нее — это подтверждение того, что всё решено без нее.       Джеймс молчит, вспоминая пустой, выжженный взгляд Нарциссы в коридоре. Она не выглядела сломленной жертвой — она выглядела как человек, который объявил войну всему живому и начал с самой себя.       — Она не хочет, чтобы ее спасали, — Сириус отворачивается обратно к окну, снова превращаясь в холодное изваяние. —Она хочет, чтобы ее оставили в покое в ее собственной ненависти.       Джеймс не отвечает. Он уже разворачивается к двери, понимая, что «покой» — это последнее, что сейчас нужно Нарциссе Блэк, если он не хочет, чтобы шрамы на ее левой руке стали для нее единственной правдой.

х х х

      В коридорах Хогвартса Нарцисса теперь передвигается как призрак — бесшумно, быстро, едва касаясь подолом мантии камней. Она искусно выстраивает маршруты так, чтобы не пересекаться с Сириусом. Тот отвечает ей той же монетой: когда в Большом зале появляется серебристая макушка кузины, Сириус мгновенно уходит в чтение или в подчеркнуто громкий разговор, выстраивая между ними стену из игнорирования.       Джеймс наблюдает за этой холодной войной со стороны, и его зубы сводит от напряжения. Но больше всего его бесит другое. Нарцисса, всегда выбиравшая общество только «своих», теперь всё чаще появляется в компании Регулуса или — что совсем не укладывается в голове — Снейпа. Видеть, как эта сальная голова склоняется к идеальному лицу Нарциссы в гостиной, для Джеймса — физическая пытка. Снейп что-то шепчет ей, его пальцы указывают на строки в старинных гримуарах, и Нарцисса слушает. Она не улыбается, но и не гонит его.       — Смотри-ка, — голос Сириуса звучит над самым ухом Джеймса, когда они в очередной раз проходят мимо ниши, где Снейп и Нарцисса склонились над общим пергаментом. — Наша Цисси нашла себе новое утешение. Ныряет в темные дебри зельеварения. Или просто ищет кого-то, кто пахнет подземельями сильнее, чем я.       Сириус кривит губы. В его глазах смесь ревности и брезгливости. Он сам не может подойти к ней, не сорвавшись на крик или очередную порцию вины, но вид Снейпа рядом с сестрой явно разъедает его изнутри.       — Меня тошнит от одного вида этого союза, — цедит Джеймс, не сводя глаз со спины Снейпа. — Что она в нем нашла? Он же... это же Снейп.       Сириус делает вид, что поправляет манжету, но его взгляд остается пригвожденным к паре в нише.       — Он умеет слушать. И он не напоминает ей о Рождестве. В отличие от меня, — Сириус делает паузу, и его голос становится тихим, почти небрежным. — Знаешь, Сохатый, у меня руки связаны. Любое мое резкое движение в сторону ее «друзей» она воспримет как акт тирании. Очередное доказательство того, что я — враг.       Он поворачивается к Джеймсу, и в его серых глазах вспыхивает знакомый, недобрый огонек.       — Но ты... Тебе не нужно оправдываться перед ней родством. Было бы очень кстати, если бы Нюниус вдруг понял, что ошиваться рядом с Блэками — занятие травмоопасное. Отвадь его. Сделай так, чтобы у него не было времени на «консультации». У тебя, в отличие от меня, руки абсолютно свободны.       Джеймс чувствует, как внутри него просыпается тот самый азарт, который всегда толкал его на сомнительные авантюры. Сириус прав. Проучить Снейпа — это почти святое дело, а если это еще и вырвет Нарциссу из этого странного, больного оцепенения, то цена не имеет значения.       — Считай, что он уже получил уведомление о выселении, — бросает Джеймс, чувствуя, как в кармане мантии теплеет палочка.       Сириус только коротко кивает и уходит, не оглядываясь. Он дал отмашку. Теперь это личная охота Поттера, и он не намерен промахиваться. Джеймс провожает взглядом Нарциссу, которая что-то тихо отвечает Снейпу, и чувствует, как в нем закипает чистая, незамутненная злость.

х х х

      Джеймс не привык к тонким играм. Для него Слизерин — это не только яд и шепот, это еще и право сильного, право на открытое столкновение. Он подкарауливает Снейпа в одном из тупиковых коридоров на пути к лабораториям, когда тот, прижимая к груди потрепанный учебник, возвращается из библиотеки.       — Куда-то спешишь, Нюниус? — голос Джеймса рикошетит от стен. — Нарцисса ждет новых рецептов ядов, чтобы травить скуку?       Снейп замирает. Его плечи дергаются, он медленно разворачивается, и в его глазах Джеймс видит не страх, а ту самую густую, застарелую ненависть, которая копилась годами.       — Поттер, — цедит Северус, и его голос звучит как скрип ржавых петель. — Твоя одержимость делами Блэков начинает выглядеть... патологически. Ты всего лишь ручной зверек Сириуса. Подай голос, если хочешь, чтобы тебя погладили.       Это бьет в цель. Джеймс вскидывает палочку, его лицо заливает краска гнева.       — Экспеллиармус! — выкрикивает он, но Снейп, словно ожидавший этого, уходит в сторону с неожиданной для его неуклюжей фигуры грацией.       — Риктусемпра! — огрызается Северус.       Джеймс отбивает заклятие небрежным взмахом. Ему весело. Это та самая стихия, в которой он — король. Он чувствует себя наглым, сильным, почти всемогущим. Он хочет не просто проучить Снейпа, он хочет раздавить его, чтобы стереть даже память о том, как тот сидел рядом с Нарциссой.       — Что такое, Северус? Твои фокусы не работают? — Джеймс наступает, тесня его к стене. — Может, тебе стоит попросить Цисси о защите? Говорят, она теперь любит калечить себя ради забавы, может, и тебе пару шрамов оставит?       Лицо Снейпа белеет, становясь похожим на восковую маску. Его палочка в руке дрожит, но не от страха, а от неконтролируемой ярости. Он делает глубокий, судорожный вдох.       — Ты... ты ничего не понимаешь, Поттер. Ты — пустое место, — шепчет Снейп. Его взгляд становится безумным. — Сектумсемпра!       Джеймс не ждет этого. Это не школьное заклятие. Это не вспышка света, которую легко отразить щитом. Это невидимый, свистящий разрез самого воздуха.       Удар приходится по диагонали, от плеча к бедру. Джеймса отбрасывает назад, он врезается спиной в каменную кладку. Сперва он не чувствует боли — только странный, резкий холод, словно его облили ледяной водой. Но через секунду его рубашка начинает темнеть, тяжелеть, пропитываясь горячей, густой жидкостью.       — Черт... — Джеймс сползает по стене, его рука судорожно прижимается к груди, но кровь толчками бьет сквозь пальцы, окрашивая серый камень в багряный.       Снейп стоит неподвижно, его глаза расширены от ужаса и дикого, извращенного триумфа. Он сам напуган тем, что сотворил, но не опускает палочку.       — Ты сам напросился, Поттер, — хрипит он, отступая в тень. — Я предупреждал... не лезь к нам.       Джеймс слышит быстрые шаги в конце коридора. В ушах начинает шуметь, мир плывет, превращаясь в мешанину из серых стен и красных пятен. Он пытается поднять палочку, но рука не слушается, падая в лужу собственной крови.