хорошо и плохо

все начиналось с запаха старой бумаги и едкого, до боли знакомого пластика игровых картриджей в пыльных углах приюта вамми. тогда мир казался огромным полем для гольфа, где они были лишь маленькими белыми мячиками, летящими в лунку чужих амбиций. мэтт помнил, как впервые коснулся пальцев мелло — тот яростно сжимал плитку молочного шоколада, и его ногти, обкусанные, острые и вечно испачканные в фольге, впивались в обертку с таким звуком, будто он вскрывал чью-то грудную клетку. мелло всегда пах сахаром и порохом. мэтт пах табачным дымом и застоявшимся, гудящим в висках электричеством старых мониторов. в те годы «хорошо» было простым и плоским, как экран восьмибитного геймбоя. они сидели на подоконнике, укрывшись одним колючим шерстяным одеялом, которое кололо кожу, напоминая о реальности. майл шутил, что если михаэль когда-нибудь станет богом нового мира, то первым делом запретит ниа дышать, а вторым — введет налог на невкусный шоколад. блондин фыркал, толкая его плечом, и это мимолетное тепло под слоями тяжелой ткани было гуще и слаще любого десерта. это было время, когда «плохо» означало всего лишь второе место в рейтинге или конфискованную приставку. но даже тогда в коридорах приюта сквозило ледяным предчувствием. они не говорили об этом, но каждый раз, когда ватари смотрел на них, мэтт чувствовал, как на затылке шевелятся волосы. это было похоже на низкочастотный гул, который слышал только он. потом был побег. мир сузился до размеров салона угнанной машины, пропахшей дешевым освежителем и страхом. ночная дорога стелилась под колеса серой лентой, похожей на бесконечный грязный бинт, стягивающий раны горизонта. в лос-анджелесе они нашли квартиру, которая больше напоминала бетонный склеп, если бы не гирлянда, которую мэтт стащил в супермаркете перед рождеством. она была дешевой, с перепутанными, липкими проводами, и мигала ядовито-синим и мертвенно-желтым, выхватывая из темноты обрывки их усталых лиц. — смотри, мелс, — мэтт обмотал светящийся провод вокруг шеи, имитируя петлю, и нажал на кнопку контроллера. — я теперь диско-шар. если нас когда-нибудь прижмут к стене, я буду светиться так ярко, что у них прицелы собьются. мелло не смеялся. он смотрел на мэтта сквозь вязкую пелену сигаретного дыма, и в его глазах, вечно уставших, воспаленных от бессонницы, плескалось что-то, напоминающее нежность, смешанную с чистым, концентрированным ядом. он подошел ближе, его длинные и худые пальцы, слегка испачканные в шоколадной крошке, коснулись щеки дживаса. это было «хорошо». это было так невыносимо, до судорог тепло, что у мэтта сводило челюсть. михаэль прижался своим лбом к его лбу, и в этой тишине, нарушаемой только сухим щелканьем реле гирлянды, тревога ощущалась мурашками по коже. неизвестная угроза висела над ними тяжелым, налитым свинцом грозовым небом. они оба чувствовали, как время истончается, превращаясь в папиросную бумагу, готовую вспыхнуть от малейшей искры. тетрадь смерти — это не просто артефакт, это воронка, и край этой воронки уже крошился под их ногами. — ты идиот, мэтт, — прошептал кель, и его дыхание пахло горьким, почти черным какао. — никто не будет целиться в диско-шар. они стреляют в то, что движется быстрее всех. а потом случился взрыв. когда мэтт увидел мелло после того ада, его внутренний мир окончательно рухнул, а голос в голове выкрикивал мольбы об окончании этого кошмара с грёбанной тетрадью. левая сторона лица немца превратилась в карту сожженных, мертвых земель. кожа там была похожа на застывший воск, на смятую бумагу, которую пытались расправить дрожащими руками, но лишь сильнее порвали. «плохо» стало осязаемым, физическим. оно поселилось в их квартире вместе с едким запахом мазей, спиртовых антисептиков и жуткого страха смерти. мелло перестал позволять себя касаться. он стал похож на раненого зверя, который перегрызает руку, пытающуюся его перевязать. он часами сидел перед зеркалом, вглядываясь в свое уродство, и его ярость была такой плотной, маслянистой, что ее можно было резать ножом. в середине осени, когда небо над городом стало цвета гнилой, раздавленной сливы, наступил пик. мэтт не выдержал этого ледяного вакуума. кель игнорировал его около недели, пропадая на встречах с мафией, возвращаясь злым, пахнущим чужим потом и кровью. майл сидел в ванной, окруженный мерцанием той самой гирлянды — она теперь была единственным источником света, потому что основную лампочку мелло разбил в припадке неконтролируемого гнева. помимо этого, она являлась единственной теплой вещью в этом холодном доме. дживас смотрел на свои предплечья в синем электрическом свете. они казались ему слишком правильными, слишком гладкими по сравнению с тем хаосом, который остался от лица мелло. он чувствовал вину за свою целостность, за каждый целый сантиметр кожи. он чувствовал, что мелло уходит куда-то, куда мэтту нет входа. это ощуение сдавливало грудь с такой силой, что можно было задохнутся. решено. тонкое, девственно чистое лезвие канцелярского ножа казалось единственным мостом, способом докричаться, стать ближе, разделить эту боль на двоих. первая полоса была несмелой, она протянулась розовой нитью на бледной коже. вторая — глубже, увереннее. кровь в свете синей лампочки казалась густым черным маслом. она капала на кафель издавая тихий, тяжелый звук, сравнимый с отчетом секунд до полного коллапса. дверь распахнулась с оглушительным грохотом, ударившись о стену. блондин стоял на пороге, его шрам в неверном свете казался бездонным каньоном. его взгляд устремился на майла, затем на нож и побежал в сторону темных, расползающихся пятен на полу. тишина была такой острой, что об нее, иронично, можно было распороть легкие при вдохе. — тебе настолько скучно без меня? — голос келя сорвался на хриплый шепот, полный ужаса. — пытаюсь соответствовать, — дживас усмехнулся, хотя его губы мелко дрожали. — ты же не любишь ничего идеального, мелс. вот, теперь я тоже немного… дефектный. видишь? теперь мы одного вида. мелло не ответил словами. он рванулся вперед и прижал его к холодному полу, пачкая свою дорогую кожаную куртку в теплой, тягучей крови. это было странно «хорошо» — их первое тактильное столкновение за долгие месяцы, но это «хорошо» было пропитано солью слез, которые немец так и не выпустил из глаз, и едким запахом железа. это было хуже любого «плохо». михаэль дрожал всем телом, его пальцы судорожно впивались в плечи майла, сминая одежду. вместо признаний он просто уткнулся носом в сгиб шеи мэтта, дыша так тяжело, будто пробежал марафон через всё кладбище своих надежд. это было его «люблю» — отчаянная попытка вжать рыжего в себя, да покрепче, чтобы никто и никогда не смог их разделить. они сидели на полу ванной, среди крови и угасающих огней. мелло осторожно, почти боясь дышать, перевязывал руки мэтта, используя разорванную на полосы простыню. его движения были непривычно точными, медленными, аккуратными, но в глазах застыла такая безнадежность, от которой хотелось вопить. — знаешь, мелло, — тихо сказал мэтт, глядя на то, как последний синий огонек гирлянды отражается в зрачке партнера. — я вчера проверял машину. тормоза скрипят как-то странно. словно они устали сопротивляться. мне кажется, она не выдержит, если нам придется по-настоящему гнать. — я посмотрю их завтра, — бросил немец, затягивая узел на импровизированном бинте так туго, что серб промычал от боли. — не надо, — мэтт покачал голвой. — пусть будет как будет. если механизм решит отказать — значит, так честнее. помнишь, как в вамми? там всегда был экран «game over» с ярким салютом. я просто чувствую, что салют уже близко. кель промолчал, но его пальцы на мгновение замерли на запястье майла, сжимая его так крепко, словно он пытался остановить само время. прошли недели. они снова жили в режиме изматывающих «качелей». днем — холодное планирование похищения киёми такады, карты, стволы, таблицы вероятностей. ночью — редкие вспышки тепла, когда мелло засыпал на груди мэтта, и тот слушал его неровное, прерывистое сердцебиение, боясь даже дрогнуть, чтобы не спугнуть это хрупкое затишье перед бурей. погода в лос-анджелесе испортилась окончательно. вечный серый дождь превращал город в гигантский аквариум с мутной, ледяной водой. запах шоколада теперь всегда смешивался с запахом мокрого асфальта, сырости и бензина. — скоро финал, — сказал мелло однажды утром, натягивая черные перчатки. — мы достанем тетрадь. ниа проиграет. он должен проиграть. парень выглядел как падший ангел, готовый к последней битве, его глаза горели тем самым фанатичным огнем, который когда-то заворожил мэтта. это было «хорошо». успех был так осязаем, что его можно было почувствовать на кончике языка — он горчил, как чистый, 90% какао. — а что потом? — дживас в очередной раз затянулся сигаретой, выпуская облако серого, едкого дыма в потолок. — когда боги замолчат, а мы останемся одни в этой пустоте? куда мы поедем, мелс? в италию? купим дом с видом на море и будем стареть? блондин замер у самой двери. он не обернулся. его силуэт, подсвеченный тусклым, грязным светом из окна, казался вырезанным из черного картона. — мы никуда не поедем, мэтт. мы с тобой — свидетели, которые не доживают до титров. ты же тоже это чувствуешь, правда? этот запах озона перед ударом молнии. это было самое честное, что он когда-либо произносил. «плохо» достигло своего абсолюта. оно больше не пугало, оно стало частью их физиологии, как биение сердца или потребность в никотине. они оба знали, что завтрашний день — это стена, и у них нет ключа от двери в ней. последний вечер перед похищением был подозрительно, пугающе тихим. они почти не разговаривали. мэтт снова достал ту старую гирлянду и развесил ее по периметру их временного убежища, словно пытаясь успокоить себя мыслями о том, что они еще вернутся домой, увидя вновь мерцание этой гирлянды. правда, она мигала из последних сил, жалобно щелкая. больше половины ламп окончательно перегорели, оставив лишь редкие всполохи. мелло подошел к нему со спины и обхватил за плечи, зарываясь лицом в мягкую ткань его свитера. его кожа была ледяной, как у покойника. мэтт чувствовал, как жесткий, бугристый шрам на лице мелло прижимается к его сонной артерии, считая пульс. это было самое чистое, самое разрывающее душу «хорошо» в их жизни. мелло медленно, почти торжественно потянулся к карману своей куртки и достал последнюю плитку шоколада — ту самую, которую берег для особого случая. он разломил ее пополам и вложил одну часть в руку мэтта, накрыв его ладонь своей. это было лучше любых слов о любви. это был обет. разделенная горечь на двоих, последняя трапеза перед тем, как небо упадет на землю. — если я не вернусь к машине через десять минут после сигнала... — начал было кель. — я подожду одиннадцать, — перебил его дживас, сжимая его пальцы в своей ладони. — ты же знаешь, я всегда плохо слежу за временем, когда играю.

***

майл сидел в своей ярко-красной машине. дождь бешено барабанил по железной крыше, создавая иллюзию герметичности, но это была лишь отсрочка. запах табака в замкнутом пространстве стал невыносимо острым, почти осязаемым. он проверил пистолет, проверил зажигалку. он смотрел вперед, на пустую дорогу, и видел не асфальт, а ту самую гирлянду из их «очага». вспышка — синий, пустота, вспышка — желтый. в зеркале заднего вида отразились первые проблески полицейских мигалок. их было много. слишком много для одного рыжего парня с приставкой, который просто хотел доиграть свой уровень до конца рядом с тем, кто пахнет шоколадом. дживас достал последнюю сигарету и чиркнул зажигалкой. пламя дрогнуло. руки оставались спокойными, но в груди всё сжалось в тугой, нераспутываемый узел. он вспомнил вкус губ мелло — горький, терпкий, единственный верный ориентир в этом мире. он вспомнил свои шрамы на руках, которые под свежими бинтами начали тянуть к дождю. — ну что, мелс, — прошептал он в пустоту салона, выжимая педаль газа в пол. — кажется, уровень сложности подскочил до максимума. я в тебя верю. он видел, как черные фигуры выходят из машин. он видел десятки черных зрачков дул, направленных прямо ему в сердце. это было «плохо». это было то самое финальное «плохо», за которым обычно следуют титры и тишина. но в последнюю долю секунды, прежде чем первый свинец разорвал металлическую плоть машины и его собственную, мэтт почувствовал на губах фантомную сладость того самого шоколада. он не был уверен, что это конец, но он точно знал, что больше не боится темноты. их финал остался висеть в холодном, пропитанном гарью воздухе лос-анджелеса вместе с запахом жженой резины. где-то на другом конце города михаэль кель сжимал в зубах незажженную сигарету, и его сердце на мгновение споткнулось, словно последняя живая лампочка в старой, забытой всеми гирлянде. тишина наступила внезапно. она была абсолютной и пахла снегом, который так и не выпал.