Кружит принцесса в коробке из злата...

«Кружит принцесса в коробке из злата…»

      Замок Де Ла Форс сиял ослепительно — так, что чужеземные короли щурились от блеска его башен, — но внутри он был тесен, как позолоченный гроб.             Лапочка-дочка Беатриче была главным его сокровищем: фарфоровые плечи, тонкая талия, стянутая корсетом до хруста костей, и золото волос, стекающее по полу, словно солнечный шлейф. Она была идеальной деталью интерьера — витринной драгоценностью, выставленной на показ тщеславию отца-короля. Жемчужина. Реликвия. Дрессированное создание, которое однажды можно выгодно обменять…      

«…За каждый свой танец — алой кровью расплата…»

      За гордой осанкой прятался страх. На нежной коже расцветали пурпурные отметины за малейшие прегрешения, а за изящными поклонами скрывались часы беспощадной муштры.             Фридрих — её златокудрый палач и обожаемый старший брат — не прощал изъянов.             Каждый её вздох принадлежал ему. Каждое движение — его воле.             Красота Беатриче была проклятием, купленным ценой тихих слёз, что ночами впитывались в подушку.             Он касался её виска вязким поцелуем, сжимая плечи всё сильнее — чтобы пташка не вырвалась из своего личного ада.      

«…Раз — поворот, два — тихий смешок…»

      Сахарная улыбка — посмотрите, как она прекрасна.             Громкий смех был под запретом, гнев — немыслим.             Оставался лишь этот кроткий сахарный изгиб бледно-розовых губ.             Беатриче кружилась в бальных залах, утопала в пышных платьях, вкушала горечь лживых яств и кивала гостям — пока внутри неё разрасталась безмолвная, чёрная, всепоглощающая бездна.      

«…Три — затянули на шее ремешок…»

      Прощай, бесполезная белоснежная раку́шка. Прощай, тепло материнских рук.             Фридрих застёгивает сапфиры на её горле — и этот холодный синий огонь душит вернее любого ошейника. Он смотрит в её тёмные глаза и видит в них лишь отражение своей власти, своей одержимости.             Он не знает, что в этой глубине уже медленно закипает смола.      

«…Четыре — шкатулка разбивается о пол…»

      Непоколебимая тирания даёт трещину, когда в замок, как дань королю, привозят странное существо.             Костяная морда, витые рога, жёлтый, хищный взгляд. Израненное жизнью Чудовище, над которым ахают, в которого тычут пальцами, называя уродством.             И именно в этом уродстве Беатриче узнаёт себя.             Шкатулка трескается.      

«…Пять — из-под платья дракон к нам пришёл…»

      Там, где Фридрих видел зверя, Беатриче узнала родственную душу.             В сырых подземельях, вдали от света свечей, она касалась его белой гривы — осторожно, почти благоговейно, вплетая в неё драгоценные камни. Нежность, которую мир счёл бы запретной.             Она кормила его с рук, отдавая ту пищу, от которой самой становилось дурно, и шептала ему о привязанности — связывая их невидимыми, тугими узами.      

«…Шесть — доедай этот горький обед…»

      Сахар на языке обращался в тлен.             Фридрих следил за каждым её глотком, за каждым куском мяса, который она глотала под тяжестью его взгляда.             Беатриче молча проглатывала ненависть, запивая её слезами, пока в груди не сворачивался ледяной узел мути.              Хотелось, как всегда, освободить желудок желая стать чище.             — Ешь, сестрёнка… Ешь… Ты ведь так любишь трапезы со мной и отцом.      

«…Семь — в этом замке спасения нет…»

      Бал.             Глухой щелчок замков.             Вспышка жёлтых глаз.             Хруст позолоченного намордника.             Беатриче стоит в центре зала. Её рука медленно отпускает золотую цепь. Она касается щеки своего существа — почти ласково — и освобождает его.             Музыка обрывается.             Скрипки сменяются хрустом костей и криками.             Белое платье принцессы расцветает алыми пятнами, превращая её в кровавого ангела.             Она смотрит, как методично, неотвратимо очищается замок от "безупречных" Де Ла Форсов.      

«…Восемь — бездна в чёрных очах…»

      Фридрих видит свою смерть в её очах — тех самых, которые когда-то обожал.             Но теперь в них нет отражения.             Только голод.      

«…Девять — жизнь ваша в наших когтях…»

      Любимец принцессы не знает жалости.             Он рвёт шёлк и плоть, мстя за каждый удар, за каждую слезу, за каждый принудительный танец своей госпожи.             В эту ночь химера и принцесса становятся единым существом — двуликим чудовищем, пришедшим взыскать долг с прошлого.      

«…Десять — затихнет шкатулки напев…»

      Последний поворот ключа.       Механизм ломается.       Сказка заканчивается.       Крики стихают.       Запах крови кажется сладким.

«…Спите в цветах, навсегда онемев.»