Лишняя кровь

      Палящее солнце тяжело давило на голову, сужая угол обзора до ничтожного «только вперёд». Ноги едва ли могли идти, не увязнув в раскалённом песке, который горстями засыпался в сапоги. Пустыня. Адское, отвратительное место. Всё самое плохое всегда происходило в пустыне, будь то Ирак, Афганистан или Иран.       Джон попытался проморгаться, насилуя сухие глазницы, болящие от того, сколько пыли в них попало. Не надо было сюда ехать. Вот знал же, что не надо было. Но он, естественно, сунул голову в муравейник, как всегда это делал по чьему бы то ни было приказу. Если бы только выпить глоток воды…       Валентина дала ему то, что сама называла «миссией», что не было совсем неправильным, но Джон полагал, что это было приукрашиванием реального положения вещей. Это не миссия, потому что «миссия» звучит благородно, будто он какой-то Капитан Америка, а то, чем он должен был заниматься — благородным не было ни хрена. Это называлось вмешательством в дела другого государства, а в данном случае — двух, и будь Джон проклят, если поверит в ебучее НЛП, но Валентина умела говорить так, что он забывал обо всех кошмарах, которые могли последовать. По опыту, вроде как, уже должен был научиться помнить.       Чисто технически, он не был военнопленным: ни армии Азербайджана, ни армии Армении он не принадлежал, следовательно, им не могли апеллировать при заключении мира. Так что, получается, его скинули в страну, где не говорят ни по-английски, ни по-арабски, без подмоги и без мало-мальски влиятельного правового статуса, даже придуманного. Полный ноль. Он чувствовал себя рыбёшкой, которую кинули в воду, где дерутся два мегалодона. — Ты должен взорвать смотровую башню, — вспоминал он слова Валентины, будто слышал их наяву, пока она настойчиво указывала своим пальчиком с длиннющими ногтями, где располагалась эта башня. И башню-то он взорвал, но сбежать по плану ему не удалось.       Джон тихо промычал. Боль в ступнях не давала покоя, как бы он ни пытался от неё откреститься: «Если не думать об этом, то станет легче», — но мысли раз за разом возвращались в прежнюю степь. Порезы на ногах, раздражённые долгим путём по песку, словно приоткрывались и при каждом новом шаге захватывали несколько песчинок. И сапоги ему были не по размеру, ёбанная жизнь! Всё его тело представляло собой один большой грязный синяк, а так как куртку он схватить не успел, ещё и ожог. Солнце палило, как костёр, в который ты сунул руку по самый локоть, Джон первые часы держался на адреналине, но теперь каждый шаг ему диктовала суровая жажда к жизни.       Он не знал, сколько прошёл, но достаточно, чтобы на пути ему встретились скалы. Они приподнимались над ландшафтом, окаймлённые со всех сторон низкими сухими кустарниками, и создавали тень, в которой можно было укрыться. Слепая радость выбила из-под ног почву. Боже-боже-боже. Пульсация в висках ослабла, как только Джон лёг туда, куда не доставало солнце, холодный песок успокоил красную кожу, и глаза закрылись сами.       Ему привиделись чашки позднего кофе, которые они заваривали, и смотрели телешоу, но на деле редко обращая на них внимание: вечно отвлекались, болтали без умолку. Они делили бессонницу на двоих. Джон даже упомянул Ирак однажды, и Боб понял его, и положил свою руку ему на лопатку, будто ещё немного и он прижал бы его к себе, но они застыли и…       Вечером, когда закат окрасил в кроваво-алый цвет всё, что можно было увидеть вокруг, Джон проснулся. Его сердце бешено забилось в груди. Идти, идти, идти. Они догонят. Догонят! Только слабость во всём теле не дала ему подскочить в тот же момент и не сорваться с места. Психи долбанные, ЦРУ стоило подумать, чтобы нанять их в Абу-Грейб. Джон сдавленно простонал. Грудную клетку будто стягивали металлическими тросами, и кости трещали под давлением, не давая лёгким расширяться. Можно было почувствовать, как зреют гематомы, наливаясь в неравномерные опухшие синяки. Круглые следы от шокеров — те из них, что кровоточили — покрылись коркой.       Вот бы остаться лежать здесь, просто умереть от жажды, а не ходить по пустыне, пока ноги не откажут. Нет. Нужно идти. Мелкого он не оставит без папки. Нужно идти. Он закусил губу, чувствуя еле заметный металлический вкус: язык казался засушенным куском мяса во рту. Если не думать об этом, то он даже сможет переключиться и попытаться придумать какой-то план.       Джон уже десятки раз пообещал себе убить Валентину. У него было достаточно времени, чтобы пожалеть о том, что он когда-то её встретил, в перерывах между адом на Земле, через который его протащили.       Когда он подкладывал взрывчатку, он поначалу даже не заметил подвоха. Распутал провода нескольких цветов, подключил всё, как ему объясняли. Отошёл в точку, на которую ему указали на брифинге. Нажал на кнопку. Башню смело со взмывающим кверху песком, летящим во все стороны, как мелкие осколки града при метели, и Джон на секунду потерял обзор. Хер знает, откуда они узнали, что взрыватель был именно там, где был. Хер знает, почему они были готовы к сопротивлению суперсолдата и смогли справиться с ним впечатляюще оперативно. В тестах, которые он проходил когда-то давно, ещё в школе, было несколько вариантов ответа. Тут же… Лучше бы, блять, у Джона глаза разбегались от вариантов, но нет. Единственный шанс на спасение с неба был проёбан. Потому что на вопрос:       «Кто подставил Уокера?» — был лишь один ответ.       Валентина Аллегра де Фонтейн.       Джон со свистом выдохнул воздух из горящих лёгких. Когда они схватили его, он уже знал, что всё будет так плохо, как только могло быть. Он бывал в таких местах, его люди были в таких местах. Лемар… Лемар тоже был. И когда его руки связали у него за спиной, а его самого бросили в камеру два на два метра без окон — он уже знал, что будет дальше. Всё его оружие изъяли, нашли все ножи в сапогах, стянули форму, оставив в одних трусах и носках. Он бы не сбежал.       Нет, в итоге, понятное дело, он сбежал, в ином случае, он бы не пёрся по пустыне в предкоматозном состоянии. Но тогда… Господь Бог. Джон мотнул головой, отгоняя все мысли. Он не должен был думать об этом, не сейчас, и желательно никогда больше. Вот бы смочить горло. ***       Елена влетела в башню, как разъярённая фурия, с широко раскрытыми поражёнными глазами. — Какого, блять, хуя?! — Прошипела она, стягивая с себя тактические перчатки. Весь её костюм был покрыт слоем грязи, в некоторых местах он был порван. Все, кто был в гостиной тут же обернулись на знакомый голос. Баки поднялся с места чётким, быстрым движением, будто уже заранее предчувствовал, что что-то пойдёт не так. — Что произошло? — Он встал перед ней, внимательным взглядом осматривая её на наличие повреждений. Елена сжала губы в тонкую ниточку и тяжело выдохнула через нос. Она была на грани с тихой истерикой: кап-кап-кап на мозг, и она просто взорвётся. Она прочистила горло, сдерживая себя так хорошо, как только могла. — Валентина отправила меня в Мьянму. В ёбанные джунгли, если вдруг интересно. И меня там ждали. На этой ноте она взмахнула руками, оскалившись в подобие улыбки. — Она снова пытается нас убить? — Задала риторический вопрос Ава. — Не получилось убить скопом, решила попробовать по отдельности. — Елена хмыкнула. Алексей выпустил раскатистый хриплый смешок: — Она должна смириться: нас даже ад не принимает. — О, Боже, — Боб замер на середине шага. — Что? — все три головы повернулись к нему. — Джон. — Только и выдавил из себя он, и комната погрузилась в тревожное молчание. — Его нет уже две недели. ***       Джон добрёл до дороги — не трассы, но хотя бы какого-никакого просёлка, вдоль которого он мог бы идти, и который его куда-то обязательно приведёт, а если ему особенно повезёт, то он даже сможет поймать попутку. Стояла тихая холодная ночь, и после разъедающего солнечного света, мороз был одновременно и благословением, и мучением. Жар, исходивший от его тела, был таким сильным, что Джон допустил одну очень опасную мысль — организм уже пытался бороться с инфекцией, а значит времени осталось немного.       Прошло какое-то время, и сквозь слоистую тьму ночи проступили несколько огоньков вдалеке. Джон присмотрелся, но в глазах двоилось и расплывалось, и ему осталось лишь молиться, что ему не показалось.      Самым лучшим вариантом являлся тот, при котором это место оказалось посольством США, и он мог бы попросить их связаться с… кем? В теории, смог бы он связаться с Громовержцами? Если попытались убить его, то наверняка, убили и их.       Но Боб! Боба же не отправляют на миссии. Джон представил сотни способов, как его можно убить и вне миссии, и от этого его измученная голова ударилась в спазм, заставляя его морщиться. Только не Боб, он ведь даже плохого никому не сделал. Ну, может быть, немного. И если убили его, то как мог выжить Джон? Вот бы увидеть его ещё раз, Господи.       Огоньки оказались круглосуточной заправкой, и Джон уже не помнил, как до неё добрался, потому что мозг больше не мог тратить силы на запоминание, а тело было не в силах действовать по его указаниям. Он пришёл в себя через пару часов, когда женщина в оранжевой форме и кепочке попыталась дать ему воды. Джона прошибло на сухой кашель, будто он пытался выдавить из себя весь песок, которого пожрал за эти недели.       Женщина недовольно запричитала, но Джон не понял ни слова. Когда он продрал горло достаточно, чтобы его отпустило, и он смог оглядеться и побороть инстинкт «бей или беги», он попытался: — Английский? Но женщина покачала головой: — Нет английский. Джон попытался вспомнить, на каких языках он говорил достаточно свободно: — Арабский? Женщина грустно вздохнула. — Фарси? — Но удача ему не улыбалась. Будь он чуть умнее, почитал бы азербайджанский словарик перед миссией, но он был чудовищно уверен в себе, чтобы вернуться к армейским привычкам.       Весь из себя умный, весь из себя профессионал. Голова разболелась с новой силой. Он взял-таки бутылку с водой из рук женщины и выпил её за три глотка, игнорируя неприятный вкус во рту. Нежное ощущение растеклось по воспалённой глотке. Солнечное сплетение недовольно кольнуло, и Джон положил ладонь на сердце: слишком много выпил за слишком малый срок, кровь разжижается. Он выдохнул из лёгких тяжёлый воздух.       И тут же вырубился, обмякая на стуле, на который его усадили. ***       Боб сжал стакан, и тот разлетелся на мелкие осколки, будто подорванный изнутри. Боб мог почувствовать, как частицы гудели у него в теле, словно энтропия, бесконечный запас необъятных сил. Не прошло и нескольких часов после страшного осознания.       Джон, Джон, Джон, где ты? Где ты мог бы прятаться? В плену ли ты или уже мёртв? Боб проглотил вязкую слюну. Запястья неуёмно сводило от напряжения, кончики пальцев посерели, как при анемии, предвещая черноту, а глаза то и дело вспыхивали золотым: Боб этого не видел, но он находил отражение в беспокойных глазах остальных, пока они ходили туда-сюда в поисках информации.       Они не могли найти Джона, не зная хотя бы приблизительно, куда его отправили. Валентина куда-то ушла.       Так сказал Баки, но Боб прочёл в этом «ушла» — «сбежала». И он не понимал, к чему эти любезности. Все его считали ребёнком, который бы не принял правды. Считали его хрустальным, как вазочка на краю стола. — Боб, мы найдём его, — сказала Елена, кивая, будто пытаясь сделать свои слова более обоснованными.       Она положила свою ладонь, уже давно не дрожащую, ему на плечо, и нахмурила брови. Она смотрела на мелкие куски стекла, разбросанные по всей столешнице и полу. — Что-нибудь узнали? Елена качнула головой. — Ничего? — Ни бумажки не нашли, — подтвердила она. Боб сжал челюсти. — Будто эта миссия вообще не была санкционирована. — Ни одного упоминания? — последний раз уточнил он. — Пока нет, но мы обязательно найдём что-нибудь.       Боб медленно повернул к ней голову, взглядом пригвождая её к полу. Тени в углах комнаты сгустились. — Ничего мы не найдём. — он сделал паузу. — Я найду. Он умрёт к тому времени, как мы догадаемся, где он может быть. И вы тут бесполезны.— Елена уставилась на него настороженным взглядом. Все они притворялись, что Боб — это не Часовой, и не Пустота. Что Боб был невинным котёнком, который никогда бы не сделал ничего плохого, будь он в здравом уме. Часовой — чужое, потустороннее, что-то навязанное, то, чего нет.       Боб моргнул, закрыл глаза и — Раз! — исчез. Елена отпрянула всем телом, пялясь в пустое пространство. ***       Джон проснулся ещё через какое-то время, ещё более усталый, чем раньше. Чернота вокруг заставила его неровный слабый сердечный пульс участиться из последних сил. Он попытался подняться на ноги, но получилось только доползти на руках: поясницу прострелила боль — и Джон зажмурился: «Почки!»       В дверную щель проскальзывал свет, и Джон осторожно заглянул туда. Ослепительные лампы, стеллажи, яркие товары на полках. Воздух шумно вышел из лёгких: он не там.       Руки перестали его держать, и он опустился на грудь, облегчённо всхлипывая. Он, уже держась за дверную раму, попытался встать снова, и на этот раз удачнее. Увидя, как он, прихрамывая, выходил из подсобки, женщина в форме снова подошла к нему и подхватила его под руку. — Спасибо, — прохрипел он.      Женщина печально улыбнулась, и тут же её лицо решительно вытянулось. Она пальцем показала ему, чтобы он подождал её, а сама вошла в ту дверь, из которой вышел он сам. В её руках оказалась оранжевая форменная футболка, такая же, как у всех работников. Джон дрожащими ладонями взял ткань, но женщина, проходясь взглядом по его израненному телу, покачала головой.       Она показала ему, чтобы он поднял руки, и он с болезненным шипением это сделал, и она быстро натянула на него футболку.       Ткань прошлась по солнечным ожогам, и Джон громко выдохнул. Но внутри стало приятно наконец-то оказаться прикрытым — в месте, в котором его держали, пленники не должны были иметь такую привилегию, как одежда. Возможно, что-то было написано у него на лице, но женщина кивнула ему, будто спрашивая, всё ли нормально, и Джон кивнул ей в ответ. Она отошла за кассу, подталкивая молодого парня (тоже работника), который пялился на них какое-то время.       Помолившись про себя, Джон оглянулся по сторонам и пошёл к туалету. Мочевой пузырь нещадно давил. Хрен знает, как давно он уже не мочился. Он тяжело прошагал к двери, пытаясь игнорировать то, как настороженно все смотрели на американца в какой-то глуши, недалеко от передовой. Сам туалет представлял собой извращённую версию снайперского укрытия: под потолком было окошко, идеально выходящее на въезд. Джон защелкнул замок, взвизгнула ширинка.       Ладонь упёрлась в стену. Глаза закатились от боли. Джонни ссал кровью, тихо постанывая от спазмов в пояснице. Боже. Боже. Он зажмурился. Когда это наконец закончилось, в животе появилось чувство облегчения, наперевес с пульсирующим жжением внутри. Тело накренилось, и осело на холодную плитку.       Прошло ли несколько минут, или долгие часы, но за окном послышался грохот крупной машины. Джон поднялся и с опаской посмотрел в окно. К заправке неповоротливо подъезжал военный грузовик.      Леденящий мороз окатил тело с макушки и до пят. Бежать, пора бежать! Джон застыл на месте, глядя на то, как с пассажирского сидения вышел мужчина в форме. Он улыбался, заканчивая какую-то хохму с водителем, перед тем, как захлопнуть дверь. Справа от неё стояла легковушка, чей хозяин тут же выглянул, здороваясь с солдатом. И оставляя ключ в зажигании.       Хорошо.       Джон заставил себя выйти из туалета быстрее, чем зайдёт солдат, взял со стола медицинскую маску и кепку, и отвернулся от двери, продумывая план за считанные секунды.       Выйти к бензоколонкам; сесть в машину на заправке; гнать.       Оба мужчины вошли, и им за спины проскользнул Джон, пытаясь вести себя так обычно, как только мог, не хромая, и не испытывая адской боли в голове. Белая, пыльная ауди стояла совершенно незащищённой, и Джон вытянул пистолет, расплёскивая бензин. Он сел за руль и, не встречая никакого сопротивления, будучи никем не замеченным, завёл машину и выехал с заправки. — Пиздец, — пробормотал Джон, ловя в зеркало заднего вида тучную фигуру владельца авто. И нажал на газ.       Перед глазами плясали цветные точки, дыхание сбилось, и измученное сознание пыталось сосредоточиться. В небе сгущались тучи. *** — Хватит, — тихое бульканье слетало с его губ, когда вода на несколько секунд останавливалась, и от его рта убирали тряпку. И потом её прикладывали снова.       И снова. И снова.       Пока им не стало скучно, потому что Джон почти потерял сознание, и больше не брыкался.       Он не понимал, о чём они разговаривали, но он хорошо понимал, когда они смеялись, и стремился к тому, чтобы искоренить все причины громкого хохота.       Его взяли под руки и даже не надели наручники. Он был в плохом состоянии. Он попытался упасть вперёд, его оттянули назад. — Я-я…       Тот, что был слева, повернул к нему голову и с лёгкой усмешкой начал говорить что-то. Наверное, спрашивать. — Я не знаю. — Я не знаю! — его передразнивали несколько голосов.       Трое в комнате, двое за дверью как охрана. Джон мотнул головой, изображая очередной полуобморок, и, когда левый схватил его за волосы и притянул к себе, Джон аккуратно вытянул ножичек из неглубокого кармана на куртке. Маленький охотничий нож. Таким можно бриться, если он хорошо заточен. Сжался кулак. Они привели его в камеру и оставили там.       Глубокий вдох. *** — Здравствуй, Валентина, — женщина испуганно дёрнулась, одной лишь силой духа заставляя своё лицо оставаться спокойным. — Боб, — она сглотнула вязкую слюну. Боб слышал, как колотилось её сердце о грудную клетку, и как глубоко она дышала, пытаясь совладать с ним. На удивление, приятное чувство.      Валентина лучше всех знала о том, на что способен Часовой, и боялась его, как и следовало. — Мне кажется, произошло какое-то чудовищное недоразумение, — Боб начал издалека, обходя застывшую посреди комнаты фигуру. Он заложил руки за спину, почти расслабленно, если бы только желваки не подрагивали. — Мы не нашли никаких упоминаний о последней миссии Уокера. Странно, не находишь? — О чём ты? Я никуда его не… — Валентина, — вежливо прервал её Боб, кладя руки ей на плечи. — давай мы поговорим честно. Чтобы между нами не было никаких секретов, а? Что думаешь? Она выдавила из себя усмешку: — Разве я врала? Я не отвечаю за него, он мог брать задания извне. Боб покачал головой, как разочарованный отец. И повисло недолгое молчание. — Вот и зачем всё усложнять? Я очень, — он подчеркнул это, — очень хочу, чтобы мы пришли к компромиссу. Без лишней крови, понимаешь? — В комнате старой гостиницы воздух стал разрежённым, как на высоте нескольких тысяч метров, и кислорода стало страшно не хватать. — Не пытайся запугать меня. Боб хлопнул её по спине, и Валентина сжала зубы от боли. Он наклонился к её лицу, сжимая её плечо так сильно, что ещё немного и послышался бы треск. — Где Уокер? Я узнаю так или иначе. Вопрос в том, будешь ли ты в процессе орать в луже крови, или мы разойдёмся, как взрослые люди. Выбирай. — Ты же не сделаешь этого. Ты добрый мальчик, знаешь… — и Боб швырнул её в стену. — Я поражаюсь, — она попыталась отползти чуть дальше, пока он не наступил ей на лодыжку. — как свято вы все верите, что я не буду использовать свои силы, только из-за своего… чего? Морального кодекса или чистого сердца? От тебя я такого не ожидал, Валентина. Где Уокер? — И он сломал её лодыжку подошвой своего ботинка. ***       Джон уже не гнал так сильно, как в первый час, когда он выжимал из тачки все возможности, лишь бы уехать подальше. Он лишь поджимал на газ, когда чувствовал, что может вырубиться от мерного «вверх-вниз» по холмам. Рука потянулась к бардачку — вдруг бутылка воды или ещё какой презент. Любая вещица пригодилась бы. Ящик с глухим стуком открылся. Последовала долгая пауза. — Нет, Господи, не… блять. — Джон стукнулся лбом о руль. — Блять! Бля-а-а-ть! — крик продрал его нёбо.       В бардачке, будто издеваясь, лицевой стороной наверх, открытый, лежал военный билет. На фотографии владелец машины в форме. Сухие губы зашептали: — Он погонится за мной, вдруг машина не гражданская, он погонится, там был грузовик… грузовик с солдатами. Они все погонятся за мной, Господи, Боже…       Джон выкинул билет на заднее сидение, и рукой пошарился по бардачку. Отчаяние смешалось с ликованием в один миг: он нащупал пистолет. Хороший, тяжёленький, заряженный. Из груди вырвался громкий истерический смех. — Блять! — Он стукнул кулаком, держащим пистолет, по рулю. — Я здесь умру! Господи, блять, Боже.       Он уже предвкушал, чувствовал затылком, что за ним погонятся. И если он не сможет скрыться от них, то и живым он им не сдастся, лучше пуля в лоб. Он угнал машину офицера прямо у того из-под носа, пока он разговаривал с другими офицерами, которые приехали на военном грузовике. Как он вообще планировал остаться в этот день в живых? Что ж, у него есть пятнадцать попыток застрелить кого-нибудь, а там надежда только на высшие силы, удачу и безграничный опыт его отряда в Афганистане. ***       Баки листал карты и чертежи уже третий час, пытаясь найти иголку в стоге сена. Все в комнате знали, что это ни к чему не приведёт, но тактично не говорили об этом. Стояла мерзкая, холодная тишина. Ава несколько часов перемещалась по архивам, будто это натолкнуло бы её на след; Алексей ни слова не проронил с тех пор, как Боб исчез; Елена незаметно подкладывала еду под руки остальным, чтобы они поели, но ни одна тарелка не опустела.       Громовержцы делали всё, что могли. То есть, если по-честному, не делали ничего. Они пытались раскопать те сведения, которых не существовало, пытались обнаружить свидетелей, которых не было, и при этом не сойти с ума от беспокойства.       То, чем они занимались, называлось «занять руки», потому что по сути они всё равно не добьются никаких результатов. Всё это знатно давило на мозг. — Когда Джон вернётся, я ему голову откручу, — прошипела Ава, проходя сквозь стену. — Всегда нужно делать рапорты, всегда нужно всё документировать. А он просто… — Главное, чтобы ему самому её не успели открутить, — ответил Баки, и Елена внутренне выдохнула: Зимний Солдат не стал бы разговаривать. — Мы не можем прохлаждаться здесь, пока Боб хер пойми где, делает хер пойми что, чтобы спасти Джона. Нам нужно что-то делать! Что вообще может натворить Боб? — Ава, достаточно, — Баки нахмурился. — А! круто! Так мы решили просто оставить всё, как есть, пока национальная угроза телепортируется по миру в поисках бывшего капитана Америка? Да я бы ему пистолет не доверила, о чём вы все? Он хоть раз в поле был? Он хотя бы одно задание выполнил, кроме мытья посуды? Вы бы доверили Бобу спасать вашу жизнь? Да мы даже… А если он — Часовой? — все на мгновение замолчали. — А ещё хуже — Пустота? — Я бы доверила, — одиноко отозвалась Елена, пожимая плечами. Все в комнате пристыженно сохраняли тишину. — Вы не видели его перед тем, как он телепортировался. Он был довольно решительным. Баки с громким вздохом встал с пола: — Мы ничего не можем сделать, только ждать. Я связался с некоторыми людьми, которые могут найти Уокера, но и им нужно время. Я не собираюсь выслушивать споры о том, на что способен наш сокомандник. Боб в одиночку смог одолеть нас… это хороший результат. И я предпочту довериться ему, а не паниковать. От нас сейчас мало что зависит. — Он прошёл на кухню и налил себе стакан воды. Ава присмирела. — Я не хочу, чтобы кто-то пострадал, ясно? — тихо сказала она, но никто не ответил, да и не нужно было: сердце сжималось в тиски от тревоги. ***       Жаркое солнце опускалось ниже, покрывая пустыню тёмно-пурпурными сумерками. Джон так и не смог отпустить пистолет, всё держал его, как психованный, как будто, если его решат подорвать, его спасёт пара пуль. Ноги онемели, и он мысленно ставил, это из-за сапогов на несколько размеров меньше, или от потери крови. А может, плоть начала гнить? Всё тело потряхивало от голода: он ещё был на той стадии, когда пустой желудок заставлял все конечности биться в конвульсиях; когда он почувствует, что больше не может держать глаза открытыми — гейм овер.       Но пока святой адреналин работал, а сыворотка пыталась залечить раны, значит, шанс был. Он въехал в небольшой город. С одной стороны будто бы даже кипела жизнь — много магазинов и ларьков, пальмы по периметру дороги; а с другой высокие каменные заборы закрывали весь обзор, и увидеть нельзя было ни хрена, только бежевые стены, за которыми прятались коттеджи. Джону нужно было спрятаться. Чёрт знает, где он мог бы вписаться естественнее, но он решил заехать в лабиринты загородных домов, найти парковку возле самого захудалого заборчика, и остановиться там. На какое-то время. Ему нужно было прикрыть глаза хотя бы на пару часов, а потом он поедет дальше.       Конечно, его сладкие мечты ему стоило держать в узде. В зеркале заднего вида, пока он пытался разобраться с въездом и системой дорог, показался грузовик. Тёмно-зелёный, покрытый сверху сеткой. Тот самый. Джон посмотрел на небо, и тьма должна была смутить его: когда наступает ночь, любая мокруха разрешена; но он предчувствовал не очередную мокруху — тьма обещала ему убежище. Одно дело, когда тьма искусственная, когда тьма обусловлена отсутствием окон, но тут… Джон ехал прямо.       Он глубоко вдохнул. Грузовик ускорялся. Джон нажал на газ ему в унисон. Опасно блеснуло отражение последних закатных лучей о лобовое стекло военных. Они начали подбираться всё ближе. Из окна высунулся стрелок. — Захотели мне поугрожать, — Джон сухо усмехнулся. Они не понимали, что смерть будет гораздо милосерднее того места, куда его могут отправить. И если пуля из этого автомата попадёт ему в голову — лучшего и пожелать нельзя.       Если он выживет, то скажет Бобу, что их ночные посиделки и правда что-то значили, и что он хотел бы поцеловать его. И что Джон хотел бы познакомить его с сыном, и, может быть, рассказать ему про Лемара. Джон закрутил руль до упора. И вдавил газ. Его, как тряпичную куклу, тряхнуло от резкого поворота, но он свернул в узкие дворы. Хорошо. Сойдёт. Они проедут сюда — обязаны по пожарным нормам, но ему удастся водить их кругами достаточно долго, чтобы оторваться. Они не захотят портить казённую тачку. И тем более не захотят портить свою личную. Так и так он в выигрыше.       Джон свернул один раз, потом второй и третий. Он лишь по привычке пытался запомнить повороты, но его голова отказывалась сосредотачиваться на этом хотя бы на мгновение. Он просто бездумно поворачивал руль, будто зигзагами бежал по пустыне, как в Ираке. Там было так же пыльно. Туда-сюда. Дома проносились мимо. Тошнота подступила к горлу, но его не стошнит: нечем. Туда-сюда. Сзади послышались выстрелы. Колёса вело, и Джон перехватил пистолет так, чтобы его палец был на курке.       Визг тормозов и шипение выделяющегося газа, запах гари забился в ноздри, и Джон открыл дверь. Он выпрыгнул оттуда и выстрелил, почти не целясь, в ближайшего мужчину.       Мужчина повернулся: — Джон! — Боб? — Джон сначала непонимающе уставился на знакомое лицо, и вдруг в ужасе распахнул глаза. — Боже! Прости, я, кажется, в тебя попал, блять!       Голову сжал ужасный спазм, и Джон еле устоял на ногах, не в силах отвести взгляда. — Я типа пуленепробиваемый, не волнуйся, ладно? — Он подошёл ближе, игнорируя испуганные вопли солдат. Как и всегда: в просторной уютной кофте, совершенно босой, с заботливым, уверенным выражением лица. — Как ты? — Я в тебя стрелял, чёрт…— Джон выпустил истеричный смешок. Он попытался высмотреть рану, но не нашёл её. Мозг с запозданием ответил, что Боба пулями не взять. Всё так смешалось. И сердце продолжало колотиться, почти до боли. — Не думай об этом, — Боб резко взмахнул рукой, и со стороны солдат послышался металлический шум, крики на незнакомом языке и топот. — Придурки, я же им сказал…       Джон прервал его, обессиленный, он упал в его объятия, утыкаясь своей головой в чужую шею. — О, Джон… — Мы сможем попасть домой? Я просто пиздец как устал, — прошептал он. — Да, конечно, сейчас, — сильные руки подхватили его за поясницу, и кожа покрылась мурашками от резкого порыва ветра. ***        Когда Боб наконец-то появился, Уокер уже облокачивался на него. Вся команда резво вскочила со своих мест, в мгновение ока оказываясь рядом. — Джон! Джон, ты слышишь? — Попытался Баки. Уокер кивнул, казалось бы даже понимающим взглядом, и затем его глаза плавно закрылись, и он упал Бобу в руки. — Чёрт. — Несу его в медблок, — Боб подхватил его на руки и тут же исчез снова, как шаровая молния, которая залетает в случайное окно. Ава последовала вслед за ним сквозь стену. — Супергерои, — Елена закатила глаза.       Уокер, что же они с ним сделали?       Все ринулись на один из этажей, где располагались палаты и лаборатории — на этом же этаже спала Ава в своей капсуле. В тревоге и суете не было места здравым рассуждениям, они стояли в лифте, будто стая диких псов, готовых броситься, представься только возможность. Им казалось, что они слышали стоны, даже если их не было, им слышались шаги, потому что тишина была слишком непредсказуемой. Двери глухо разъехались, и все они тотчас сорвались с цепи. Они заглядывали в каждую палату, пока не увидели край костюма Авы, выглядывающий из-за двери. Все столпились в дверном проёме.       Боб, как коршун, в стороне наблюдал, как несколько медсестёр и врачей кружили вокруг Уокера на каталке, властно следя за каждым их движением. — Уфс… — цокнула медсестра, когда стянула чёрный, пыльный сапог. Все взгляды тут же упали на его ступни.       Елена скривилась, тяжело сглатывая слюну. Они были в грязи, смешанной с кровью, целиком, так сильно, что не было видно кожу.      Медсестра поспешила стянуть второй, и в этот раз они действовали быстрее. Осторожно сполоснули грязь водой, обнажая множество раскрытых ран, сквозь которые проглядывала розовая обескровленная плоть и воспалённые язвы, и синяки. Много синяков. На каждом суставе, на каждом ногте. Вода в тазу стала тёмно-багровой. На Уокере разрезали дурацкую оранжевую футболку с надписью на чужом языке и форменные штаны. Всё его тело было искалечено, покрыто круглыми ожогами, будто от сигарет, гематомами, шишками, искривляющими его конечности. Рёбра представляли собой палитру от совсем грязно-чёрного цвета до бледно-зелёного, как если бы некоторым ударам были недели, а другим — всего день. — Что они.? — Начала было Ава, но замолкла. Баки застыл в своей позе, только наблюдая внимательным взглядом. Джону подключили капельницу в соответствии с быстрым метаболизмом суперсолдата: обычный физраствор, потому что Джон был обезвожен. Впервые над слоями мышц не было жировой прослойки, только кости. — Как он похудел, — прошептал Алексей. Врач опомнился, вскидывая голову в сторону Боба: — Дыхательные пути в норме, сломаны рёбра, поэтому дыхание нарушено. Линда, на КТ, — и медсестра послушно выбежала с возгласом: — Три минуты! — Протискиваясь между членами команды. — Мы уже восполняем жидкость в организме, — продолжил врач, — давление придёт в норму через несколько минут.       И Джона на каталке повезли к томографу. — Оставайтесь здесь, — бросил доктор, — нам нужно сосредоточиться.       Елена дёрнулась: «Не могу оставить его одного», — но её остановил Алексей, придержав за плечо. — Пусть выполняют свою работу, он крепкий, он справится.       Все взгляды перешли на Боба, смотрящего в пустое пространство, где всего минуту назад лежал Джон. Он закрыл глаза, и даже постоянное жужжание частиц вокруг него притихло, он устал, он был вымотан и просто хотел, чтобы всё закончилось. — Где он был? — Спросил Баки в попытке отвлечься. Боб помотал головой, не открывая глаз, с его губ сорвался тихий вздох. — В Азербайджане. Это не то, чтобы… Я не знаю точного расположения. — Тогда как ты его нашёл? — Не выдержала Ава, говоря это почти с вызовом, если бы её голос ещё мог выражать какие-то эмоции, кроме бесконечных размеров облегчения, которое опустилось на них, как божья благодать. Джон был прямо тут, почти под носом, рукой подать. — Я не контролирую это. Я могу, если постараюсь, но это как чуйка. Я просто чувствую, где он. Валентина сказала, где его высадили, и куда отправили, и сначала я пошёл туда, но он уже сбежал. Потом… — Тут он замолчал, зажевав губу. Все терпеливо ждали. — Потом я, кажется, вырезал половину военной базы, где его держали? Там была настоящая резня, серьёзно.       Молчание стало физически ощутимым, они все смотрели на Боба: Баки и Елена приподняли брови, Ава недоверчиво нахмурилась, а Алексей по-отечески улыбнулся. — Вот это я понимаю! Молодец! — Он подошёл к Бобу и наконец-то за предплечье вывел его из палаты, усаживаясь на диванчики в коридоре. — Нашёл, разобрался, всё, как надо. Боб растерянно улыбнулся — вряд ли он ожидал именно такой реакции, но спорить не стал. Громовержцы сели рядом, теснясь на маленьком диване, будто в коридоре не было ещё нескольких таких же. Алексей приобнял Елену рукой поверх плеч, и она для вида попыталась её скинуть, но на деле лишь прижалась чуть ближе. — Ну и я будто бы чувствовал, где он шёл, — продолжил Боб, — и я просто следовал по горячим следам, пока не увидел, как за ним гонится какой-то грузовик. Я не успел убить, тех, кто был в грузовике, Джон выглядел таким… я не знаю, бледным? Он ещё волновался, что случайно выстрелил в меня, — голос задрожал, и Боб уткнулся в свои ладони, отпуская напряжение, накопившееся за эти несколько дней. Он позволил нескольким слезам скатиться по щекам, и шумно выдохнул. — И, я думаю, что Валентина больше не сможет ходить. — Что?! — одновременно воскликнули все Громовержцы. ***       Джон проснулся, но не открыл глаза. Он прислушивался к окружавшим его звукам, как антилопа, застывшая посреди деревьев: мог ли он спокойно открыть глаза, потянуться на кровати (неужели кровать?), разминая затёкшие мышцы, или ему стоило бы замереть, притвориться спящим, чтобы хотя бы немного отсрочить то, что за этим последует. Сбоку раздался писк, который он знал достаточно хорошо, чтобы тут же в недоверии распахнуть глаза.       И правда, больница. — Доброе утро, — хрипло пробормотал Боб, сидящий совсем рядом на стуле. — Как себя чувствуешь?       Джон посмотрел в потолок неверящим взглядом. — Я жив. — Хорошо, что он не пустил себе пулю в лоб, когда была возможность. Боб протянул ему стакан воды и Джон осторожно выпил глоток. — Я не сплю?       Всё это казалось очень хорошим сном, который вот-вот закончится. Светлая палата с белыми стенами снова сменится на что-то настоящее — тёмную тесную камеру. Здесь даже не холодно, одеяло тонкое, но температура будто бы идеально рассчитана. Писк ускорился в такт сердцу. Боб стал осторожно поглаживать его ладонь, пытаясь успокоить. Может, он умер? или умирает, и перед его глазами проносятся предсмертные галлюцинации. Звучит достаточно реалистично. Те парни один раз дали ему галлюциногенных, и он постоянно кричал несколько долгих часов. — Я дома? — спросил он, цепляясь за руку Боба. — Да, — он кивнул в ответ, кусая губу до покраснения.       Джон шумно выдохнул и свободную руку положил себе на сердце, ощущая его пульсацию, его движение. Он мог и не вернуться. Не из пустыни, но оттуда. День за днём он просто проживал свои худшие кошмары, худшие случаи, о которых им рассказывали на учениях в армии, чтобы они были готовы. Джон не был готов. Особые техники, особые слова, особое дыхание — ничего не помогло.       Но теперь-то он дома и, Господи, ему дали шанс исполнить обещание. Он дал его сам себе мельком, оно затратило секунду его времени, всего секунду, и он уже тогда предполагал, что это была пустая надежда. Он не чувствовал, что мог вернуться. Но вот он здесь. — Боб, я… — он сглотнул. — ты знаешь, мы не говорили об этом. — Боб трепетно наклонился чуть ближе. — Но спасибо за ночной кофе. — О, это тебе спа… — И я хотел поцеловать тебя тогда. И сейчас хочу. — На самом деле не совсем так. Он представлял их первый поцелуй иначе. И больницы он ненавидел. И горло совсем пересохло. И в животе у него было тревожное чувство, что ещё мгновение, и всё это снова отберут. И в голове крутились обрывки воспоминаний, которые он предпочёл бы стереть, настолько отвратительными они были. Но он мог стерпеть это. — Я так испугался, — срывающимся шёпотом признался Боб. — что ты уже мёртв. Я бы не выдержал этого. Я бы нашёл тебя, не вздумай отделаться теперь. И я бы их всех убил, ясно?       Джон кивнул. — Убил бы тех уродов? — Тех уродов я уже убил. Но я бы убил больше. Гораздо больше, — Боб уткнулся Джону в ладонь, проходясь своими губами по стыку кожи с катетером. Сердце трепетно сжалось. Он убил их? — Я видел клетки, в которых вас держали, и других пленных, и я понял, что ты тоже там был, и я… Прости меня, прости, я не помог тебе, не спас тебя…       Джон почувствовал, как к горлу подступил ком, потому что, блять, да. Никто за ним не пришёл, пока он сам не выбрался из того ада, и это очень несправедливо по всем пунктам, потому что в отличие от кучи невинных людей, оставшихся без семей, у Джона была целая команда супергероев, но никто не пришёл. — Вы не знали, — он понимал, что это так. А ещё, что несправедливые вещи часто случаются. И немного реже случаются справедливые. Он не осмелился говорить громче шёпота, и они так и продолжали еле слышно переговариваться, будто их могли подслушать. — Как ты убил их?       Боб мотнул головой: — В основном, просто рвал их на куски. задушил нескольких, кого-то сжёг. — Они страдали?       Повисла пауза. — Да. — Хорошо, — выдохнул Джон, зарываясь рукой в каштановые кудри человека, опустившего голову, как пёс, подставлявшийся под ласку. Как пёс, убивший волков, которые посягали на стадо овец. Джон ещё не до конца осознал, что всё это значило для них двоих, но впервые за долгое время — у них была возможность прийти к этому без спешки. — Постой, а где Валентина? — Джон уже хотел было вскочить со своего места, но Боб прижал его обратно одной рукой. — Тише. Она нас не побеспокоит. — Боб властно оставил руку лежать на его груди. — Ты и её..? — Нет, она жива, — «к сожалению» они оба оставили при себе. ***       Джон сидел на полу, облокотившись на диван. Он пялился на рассвет, осторожно выплывающий из-за высоких небоскрёбов розовыми полосками, ещё холодными, в тон тёмно-синей верхушке небес. Он сидел тут уже час, пытаясь выбросить из головы последний сон. Рёбра стали ныть, хоть и давно зажили. — Не спится?       Джон покачал головой, не отводя взгляд от разводов-облаков. — Я сделаю кофе, — тихо сообщил Боб. На самом деле он сказал это только, чтобы Джон понимал, что сейчас должна зашуметь кофемашина, и не подпрыгнул от испуга. ПТСР чёртово. Боб никогда не жаловался, даже когда было тяжелее, чем обычно.       Через несколько минут Боб сел рядом с ним, протягивая ароматную кружку.       Солнце медленно вставало, и розовый становился всё теплее, перетекая в оранжевый, а потом в ярко-ярко-жёлтый. Комнату залило светом, и Джон почувствовал, как приятно пригрело его лицо. Боб взял его руку и стал массировать ладонь большим пальцем. — Может, ещё поспим? У меня. — После кофе? — усмехнулся Джон. — У тебя метаболизм в четыре раза быстрее, чем у обычного человека. Пойдём, всего на пару часов, мне нужны утренние объятия, — и, конечно, он пошёл. Когда солнечный свет так приятно падал на кровать, сложно отказаться.