Глава, в которой Одиссей ухитрился уклониться от войны

Одиссей придерживался мнения, что одни клятвы предназначено соблюдать, тогда как другие можно изгибать или даже нарушать. Всё, что было обещано его удивительной жене, разумеется, должно быть исполнено. Хотя это и не было официальной клятвой, он лично поклялся провести свою жизнь рядом с ней в день их свадьбы. Поэтому любые клятвы, способные помешать этому обету, должны быть нарушены. Например, его клятва защищать брак другой женщины. Менелай — царь, способный справиться с собственными проблемами. Одиссей не нуждался и не хотел тратить своё время, помогая этому человеку. Однако главная проблема с нарушением клятвы заключалась не в самом решении. Истинная трудность состояла в необходимости защищаться от тех, кто заставит человека сдержать её. В случае Одиссея — от целого флота. Находясь высоко на холме, Одиссей мог видеть толпу кораблей со своих засоленных полей. Он поморщился. Неужели Агамемнону и Менелаю действительно нужно было посылать столько людей, чтобы проверить его здравомыслие? Одного корабля хватило бы, чтобы стать свидетелем его безумия. И всё же флот был ещё в нескольких часах пути. Это оставляло Одиссею время для одного последнего решения. Его хватка на ноже в руке усилилась. Если бы не бессмыслица Елены и Менелая, Одиссей давно бы использовал его, чтобы избавиться от проклятых наростов, преследовавших его спину. Как бы то ни было, наросты требовали удаления раз в полгода, и он уже отставал от графика на месяц. Лучше всего удалить их. Вид открытых кровоточащих ран на спине поможет убедить посланников Менелая в его безумии. Да и мог ли он позволить себе не сделать этого? Наросты начинали становиться достаточно большими, чтобы оставлять видимые очертания под хитоном. Острый глаз легко мог заметить странные образования и захотеть изучить их поближе. Одиссей хотел бы верить, что его красноречие будет достаточно убедительным, чтобы окружающие, если бы они заметили странные наросты на его спине, сочли их проявлением его мнимого безумия. Однако кому-то было бы слишком легко объявить эти наросты проклятыми. Признаком того, что его «трусость» оскорбила богов, обрекая его на превращение в чудовище, подобное Сцилле или Медузе, в качестве искупления за свои преступления. Этого было бы достаточно, чтобы флот убил его. Люди часто ведут себя нерационально, сталкиваясь с чем-то неестественным. Скорее всего, они убили бы его, прежде чем он успел бы раскрыть истинную природу своих наростов, а затем использовали бы это как повод, чтобы оправдать поджог всего его острова. Вероятно, в том флоте было много солдат, которые уже хотели это сделать. В конце концов, никто не любил нарушителей клятвы, даже тех, кто просто хотел остаться дома со своей семьей. Одиссей поднял нож и прижал его к одному из наростов. За долгие годы он делал это слишком много раз, чтобы бояться предстоящей агонии. Удаление наростов сейчас только подтвердило бы его мнимое безумие, а также предотвратило бы любые обвинения в том, что он проклят. Это был самый безопасный вариант как для него, так и для его семьи. И всё же. Вопреки здравому смыслу, Одиссей опустил нож. Какими бы опасными они ни были, наросты могли пригодиться, если посланникам Менелая удастся найти доказательства здравомыслия Одиссея. Одиссей выругал себя шёпотом, направляясь к своей хижине за хламидом. Он был глупцом. Глупцом, что давал какие-либо клятвы отцу Елены Спарты, и глупцом, что не удалил наросты, пока у него ещё было время. Оглядываясь назад, Одиссей мог бы не волноваться. Паламед был недостаточно наблюдателен, чтобы его обмануло тщательное размещение хламидом Одиссея. Посланник даже не подумал осматривать тщательно подготовленную хижину Одиссея, не говоря уже о его одежде. Вместо этого ему следовало бы гораздо больше беспокоиться о «мозгах» флота, чем о его «глазах». Паламед был настолько слеп, что не заметил похожих наростов, украшавших спину сына Одиссея. Но он также обладал достаточной хитростью, чтобы схватить Телемаха и поместить ребёнка на пути плуга предполагаемого безумца. Одиссей укрыл Телемаха своей хламидой, прижимая его к себе. Он почти не обращал внимания на речь посланника перед толпой, возвращаясь во дворец. Паламед доказал, что он жестокий человек, и Одиссей не хотел бы знать, что этот монстр сделает, если узнает, что также растёт из спины Телемаха. В ту ночь младенец спал спокойно, не подозревая о мучениях своих родителей. Одиссей не чувствовал усталости, читая документ, присланный ему Паламедом. Даже присутствие Пенелопы не приносило ему утешения, когда жена обняла его за плечи. — Сколько у нас времени? Одиссей вздохнул, глядя на свиток. — Месяц. Месяц, чтобы Одиссей собрал армию, припасы, попрощался и отплыл на войну в далёкую землю. — Хм, — Пенелопа взяла у него свиток. — Мы могли бы оттянуть это до двух месяцев. Одиссей улыбнулся: — Три месяца, если найти подходящий повод. Затем он убрал руку жены со своего плеча и разделся, обнажив наросты. Он повернулся спиной к Пенелопе. — На что они похожи? — Больше, чем я когда-либо их видела… — Он почувствовал, как жена колеблется, наклоняясь к нему. — И? — Кожа… покрыта бугорками, словно… Словно из них что-то растёт. Как волосы растут из человеческого скальпа. Или в данном случае — как перья растут из крыла. — … Вот до чего дошло, — наконец продолжила его жена. — Я не могу придумать другого решения. Теперь, когда Паламед доказал его здравомыслие, Одиссей сомневался, что любые другие попытки обмана сработают на этом человеке. Что оставляло правду единственным вариантом. Хотя это должна была быть частичная правда, если Одиссей хотел, чтобы Итака пережила это. Он попытался не вздрогнуть, когда жена коснулась одного из растущих бугорков. — Итак, как думаешь, будут у меня перья к концу месяца? — Месяц — это, пожалуй, слишком оптимистично, но если растянуть срок до трех… — Тогда мы, возможно, ещё выживем, — продолжил Одиссей. Конечно, Одиссей выживет. Как и его сын, поскольку он — внук Гермеса. И Одиссею больше не нужно будет беспокоиться о том, что его заставят сражаться. Известно, что боги слишком защищают своё потомство, чтобы заставлять их сражаться. Но эта яростная гиперопека имела тёмную сторону. Многие смертные были перебиты или даже превращены в животных за то, что просто оскорбили последнего известного полубога. Десятки островов до сих пор преследуются руинами городов, которые не смогли должным образом признать Диониса. Одиссей достаточно знал о боге-вестнике, чтобы предсказать, как он отреагирует на его существование. Если бы он немедленно объявил себя сыном Гермеса, его божественный отец, вероятно, заключил бы его в объятия. Бог воров, возможно, даже проронил бы несколько радостных слёз. Но эйфория угасла бы, уступив место гневу из-за текущего состояния крыльев Одиссея. Гермес убил бы всех, кто когда-либо позволял Одиссею скрывать свой статус полубога. Его мать… Его отца… Пенелопу… Нет. Одиссей покачал головой, отгоняя ужасную мысль. У него было время. Время дать крыльям вырасти. Время найти слова, необходимые, чтобы успокоить ярость бога. Ярость своего отца. Он поднял взгляд, когда жена положила руку ему на плечо. Он поднял бровь, когда она показала ему горшочек с мазью. — Я не уверена, помогут ли лекарственные мази ускорить рост крыльев, но попробовать стоит. Одиссей ткнул пальцем в мазь, а затем игриво мазнул ею по носу жены с весёлым смешком. — Твои идеи всегда стоит попробовать, моя дорогая. Следующие месяцы были… непростыми. Одиссей сначала подкупил большой процент солдат, чтобы они симулировали болезнь — тогда его корабли не могли отплыть. Он снабдил их растениями, вызывающими раздражение кожи, а затем научил, как лучше симулировать кашель и лихорадку. Когда Паламед заподозрил неладное, Одиссей подкупил нескольких солдат во флоте самого посланника, чтобы сделать чуму более убедительной. И всё же даже ложная чума не могла долго сдерживать Паламеда. Вскоре он начал настаивать, чтобы люди Одиссея могли пройти карантин на своих кораблях во время плавания к войне. И чтобы выиграть больше времени, Одиссей велел своим прорицателям объявить, что Итака оскорбила одного из богов. А значит, нужно принести благородную жертву, чтобы умилостивить их! Лучший способ умилостивить оскорблённого бога — это, конечно, построить в его честь гигантское деревянное сооружение. Немного подумав, Одиссей решил, что его люди построят гигантского волка для Аполлона. Связи божества с чумой и исцелением давали удовлетворительное объяснение многочисленным вопросам Паламеда. Что ещё важнее, покровитель Трои вряд ли станет отрицать причастность к ложной чуме Одиссея, если это отсрочит участие Одиссея в войне. Конечно, строительство Волка столкнулось со многими задержками. Из-за неожиданных лесных пожаров возникло несколько нехваток древесины. Многие строители внезапно заболели, что ещё больше замедлило весь прогресс. Трагически, когда Волк уже почти был завершён, несколько секций пришлось перестраивать, так как древесина сгнила из-за воздействия непогоды. К сожалению, с завершением Волка пришёл и конец ложной чуме на Итаке. Продолжать ложь значило бы рискнуть намекнуть, что Аполлон — несправедливый бог, а меньше всего Одиссей хотел бы действительно оскорбить божество. С окончанием чумы возобновились требования Паламеда наконец отплыть. Возобновились лично, так как Паламед взял на себя труд ежедневно посещать дворец, истощая свободное время Одиссея бессмысленными речами о чести и уважении. Сидеть и слушать этого раздражающего посланника бесконечные часы было определённо уникальной формой пытки. Это заставляло его растущие крылья болеть ещё сильнее, чем обычно за последние несколько месяцев, до такой степени, что Одиссей почти поддавался искушению сорвать хитон и объявить себя сыном Гермеса прямо там и тогда. Он сделал бы это задолго до завершения статуи волка, если бы не состояние его крыльев. Пенелопа последние два месяца ткала всё более объёмные хламиды, пока массы не начали превращаться в то, что можно было бы потенциально признать функциональной конечностью. Однако у новоотросших придатков было медленно с появлением адекватных перьев. Как оно и было, крылья Одиссея в настоящее время были покрыты маленькими зачатками перьев, которым ещё предстояло вылупиться из оболочек. Это состояние было одновременно физически зудящим и визуально недостойным того, чтобы предстать перед богом. Честно говоря, процесс роста был достаточно болезненным, чтобы присоединение к войне стало заманчивым вариантом — просто чтобы у Одиссея был повод ампутировать проклятые конечности. Он мог бы даже пойти на этот вариант, если бы не вполне реальное пророчество, данное ему прорицателями. Несколько месяцев боли будут ничем по сравнению с двадцатью годами вдали от Пенелопы и сына. Всё, что он мог сделать, это надеяться, что дополнительного месяца будет достаточно, чтобы крылья выглядели хоть сколько-нибудь презентабельно. И менее зудяще. Конечно, к этому моменту у Паламеда не осталось терпения на выходки Одиссея, а значит, выдумывать новую проблему вряд ли сработает. Поэтому Одиссей вместо этого поджёг все свои военные корабли, а также флот Паламеда. Он также поджёг все гражданские суда на острове на всякий случай. Он, конечно, не совершал это деяние лично. Несколько его людей были подкуплены, чтобы поджечь корабли во время одной из многочисленных речей посланника. Одиссею было очень весело наблюдать за реакцией этого раздражающего человека на огонь. И поскольку Одиссей в момент преступления находился в одной комнате с Паламедом, у него официально было алиби! Алиби или нет, Одиссей знал, что Паламед подозревает его в причастности. Но только безумный царь уничтожил бы свой собственный военный флот. Поскольку Паламед уже доказал здравомыслие Одиссея, посланник вряд ли мог обвинить Одиссея в потере рассудка. Перестройка флота военных кораблей заняла бы недели, если не годы работы. Годы, которых у Паламеда не было. Поэтому, пока посланник отправлял Менелаю запросы на дополнительные корабли, Одиссей велел своим людям построить новое деревянное сооружение в честь Гермеса, поскольку, как он неоднократно говорил Паламеду, Гермес был богом путешествий. Гигантская змея была построена такого же размера, как её собрат-волк, так как Одиссей не хотел рисковать, оскорбив своего отца до их встречи. Он даже велел своим людям работать усердно и уделять пристальное внимание качеству используемой древесины, чтобы предотвратить любые задержки. Эта статуя должна была быть завершена к прибытию новых кораблей Паламеда. На этот раз Паламед держал корабли под гораздо более пристальным наблюдением, едва удостоив Одиссея вторым взглядом, когда тот приблизился к порту. — Итак, они наконец прибыли! — воскликнул царь с притворной радостью. — Действительно прибыли. Царь Менелай велел нам сесть на корабль до захода солнца, чтобы мы могли поторопиться. Одиссей поднял бровь: — До захода солнца? Неужели так необходимо отплывать так скоро? Моим людям понадобится время, чтобы подготовиться к путешествию. Его позабавило, когда Паламед уставился на него: — Твои люди готовятся к отплытию последние три месяца. Одиссей повернулся к посланнику: — И что ты имеешь в виду? — осмелился спросить он с самоуверенной ухмылкой. — Твои многочисленные попытки убедить меня в своём безумии провалились, царь Итаки. Я с нетерпением жду, как ты применишь свои… творческие стратегии на поле боя. Единственным полем боя здесь было лицо Одиссея, пытавшегося не рассмеяться, пока он уходил. Паламед был глупцом, если думал, что у Одиссея не припрятан на прощание последний трюк. Войдя во дворец, Одиссей поговорил с женой, а затем направился прямо к алтарю Афины. Несмотря на все усилия его родителей, Одиссею удалось подружиться по крайней мере с одним божеством в детстве. Афина была хорошим наставником. Мудрая, хотя, к счастью, достаточно отстранённая, чтобы не понять, что они родственники. В последнее время они не много общались. Афина хотела, чтобы её ученики стали свирепыми воинами и стратегами, способными выиграть войну как на поле боя, так и за его пределами. Откладывая своё участие в войне, Одиссей последние несколько месяцев делал прямо противоположное. И всё же он преклонил колени перед её алтарём, призывая её, и склонил голову в знак уважения, когда она наконец прибыла. — Итак, ты наконец образумился, — объявила Афина. — Корабли должны отплыть сегодня. Богиня посмотрела на него долгим взглядом, словно пытаясь решить, что сказать. — Хорошо. Твой стратегический ум окажет большую помощь войскам царя Менелая. Ты сделаешь меня гордой. — Я надеюсь доказать, что достоин твоего наставничества. — Я с нетерпением буду ждать, как ты это сделаешь. — Однако перед отъездом мне нужно кое-что обсудить. — А именно? — Афина подняла бровь. Одиссей заставил себя не делать глубокий вдох перед тем, как заговорить. — Это вопрос, касающийся Гермеса. Богиня скрестила руки: — Бога, которому ты построил гигантскую статую. Это была… ревность? — Да, хотя ему я ещё не построил алтарь во дворце, — поспешил отметить Одиссей. — … Поскольку у тебя сегодня плотный график, я приведу его, — сказала богиня, прежде чем исчезнуть. Если бы Афина не была всемогущим божеством, Одиссей осмелился бы описать поведение богини как довольно… неловкое. Вместо этого он сосредоточился на речи, нет, на истории, которую готовил последние три месяца. Как и ожидалось от бога путешествий, Гермес прибыл быстро. Его сопровождала Афина, у которой, казалось, не было намерения уходить в ближайшее время. Одиссей немедленно опустился на колени. — Лорд Гермес, бог вестников, повелитель путешествий… — Он замолчал, когда рука опустилась ему на голову. — Ну-ну, дорогой, не нужно таких формальностей, — Гермес ещё несколько раз потрепал его по голове, затем жестом велел Одиссею встать. — Вот так гораздо лучше, не правда ли? — Гермес улыбнулся, когда Одиссей поднялся. — Итак, это из-за статуи змеи? Она очень впечатляет! — Статуя не… совсем не связана с вопросом, который я хотел обсудить. Однако это не причина, по которой я хотел с тобой поговорить. Одиссей мысленно подготовился к предстоящему разговору, а затем заставил себя снять хламиду. Он позаботился о том, чтобы стилизовать хитон так, чтобы обнажить крылья на спине. Они всё ещё были довольно маленькими, но три месяца боли роста дали придаткам достаточно времени, чтобы отрастить густой покров блестящих перьев. Одиссей вряд ли назвал бы эти штуки красивыми, но они были, по крайней мере, презентабельными. Он рискнул осторожно взглянуть на божеств перед собой. Оба были слишком ошеломлены, чтобы говорить, поэтому он воспользовался возможностью продолжить свою историю, прежде чем какой-либо из богов сделает нежелательные предположения. — Я вырос, веря, что был… — Он взвизгнул, когда Гермес бросился в его сторону. На мгновение Одиссей почувствовал укол страха. Могли ли его родители ошибаться, предположив, что Одиссей — сын бога? Именно это зерно сомнения способствовало их решению скрыть истинную природу сына. Ибо если бы Одиссей оказался монстром, то этот разговор мог бы закончиться только уничтожением Итаки. К его облегчению, Гермес не стал изгонять его из мира живых. Вместо этого Гермес поместил руки под мышки Одиссею, а затем поднял его в воздух. Гермес заговорил бешеным тоном, слова выливались из уст божества: — Сын! У меня есть сын! Что я сделал, чтобы заслужить такое чудо? Я не могу… Затем бог замер и повернулся к Афине. Мурашки побежали по коже Одиссея, когда он увидел, как в глазах Гермеса начинает завариваться буря. — Ты знала об этом! — обвинил Гермес пугающе серьёзным тоном. Афина выглядела почти испуганной, глядя на крылья Одиссея: — Клянусь Стиксом, я не знала о существовании твоего сына. Гермес, казалось, немного успокоился, услышав это: — Мой сын провёл под твоим руководством более десяти лет своей жизни. Как ты могла не знать? Богиня помолчала долгое мгновение, прежде чем заговорить: — … Я никогда раньше не видела полубога лично. Я знала, что в твоём сыне было что-то… особенное. Но я приняла это за знак величия, а не божественности. Гермес нахмурился: — Ты же богиня мудрости. — А ты — отец мальчика, но тоже не узнал его без крыльев. Гермес открыл рот, но из него не вылетело ни звука. Одиссей воспользовался возможностью вмешаться: — Я тоже не знал о своём божественном наследии до относительно недавнего времени, — солгал он. Афина прищурилась в его сторону: — Неужели я не научила тебя даже самым основам наблюдательности? — Конечно нет, госпожа. Однако полубоги, как известно… редки… так что я просто предположил, что мои крылья — знак чего-то другого. — Например, чего, дорогой? — спросил Гермес. Царь Итаки опустил взгляд от стыда: — Знак того, что я проклят. Одиссей вложил в это признание эмоции сомнения и страха, чтобы боги были уверены в его «невиновности». Это сработало — он мог видеть печаль и жалость в их глазах. Хорошо. Всё шло хорошо. Гермес наклонил голову набок: — Но как насчёт твоих родителей? У меня было несколько… встреч с твоими родителями в их молодости, так что они должны были знать лучше. — Истории о рождении Диониса научили нас, смертных, что дитя-полубог не может появиться на свет без божественного вмешательства. Моё рождение было нормальным, гладким процессом. Поэтому, когда у меня позже начали расти крылья… — Они искали другое объяснение, — пробормотал Гермес. Одиссей кивнул, облегчённо увидев, что бог следует его истории. — Мои родители консультировались со многими целителями по этому вопросу. Гермес прижал Одиссея к своей груди: — И что они сказали, дорогой? Одиссей глубоко вздохнул, прежде чем заговорить: — Они сказали, что я монстр, что меня нужно убить, чтобы избавить Итаку от великого несчастья. Бог ужаснулся: — Как они могли! Одиссей прильнул к плечу Гермеса: — Мои родители спрятали мои крылья, чтобы защитить меня, спасти меня. А когда я вырос достаточно, чтобы понять, какую опасность представляют мои крылья… Он почувствовал, как Гермес проводит пальцем по шраму на границе между его крыльями и спиной. — Я думал, у меня нет выбора, — сказал Одиссей самым печальным голосом, на который был способен. — Но эти крылья недавно отросли, а это значит, что ты продолжал… прятать их… даже после того, как узнал о своём божественном наследии, — прервала Афина. Одиссей заставил себя не сверкать глазами на наставницу и вместо этого посмотрел на своего божественного отца широко раскрытыми, полными слёз глазами. — Я могу только просить прощения за свой продолжающийся обман, но мои намерения были благородны. Гермес издал небольшой смешок: — Я знаю, что я бог лжи, дорогой, но даже я не назвал бы ложь родителям благородной. — И я понимаю это, лорд Гермес… — Отец. Ах. Да. Конечно. — Я понимаю твою позицию, отец, но я просто хотел почтить тебя, подарив тебе внука. — Нет… — выдохнул Гермес. Странно было намеренно знакомить ребёнка с богами. Это считалось дурной приметой, так как боги быстро гневались, когда им представляли то, чего они не могли иметь. Но Телемаху нечего было бояться от этого конкретного божества. — Мы все знаем о жестоком проклятии, которое титаны наложили на наш род. Сама Афина говорила мне о боли и страданиях, которые претерпела наша семья. Одиссей почувствовал, как руки Гермеса сжимаются вокруг него. Он позволил богу держать себя несколько долгих мгновений, прежде чем продолжить. — Я надеялся, что моя смертность и безвестность позволят мне избежать проклятия титанов достаточно долго, чтобы завести несколько собственных детей. Согласно их плану, Пенелопа восприняла это как сигнал войти в комнату с их дорогим, драгоценным Телемахом на руках. — Отец, для меня честь представить тебе твоего внука. — Пенелопа подняла ребёнка, чтобы показать Гермесу маленькие крылышки, начавшие появляться на спине его внука. Глаза Гермеса увлажнились: — Я… У меня есть внук. Одиссей подарил ему печальную улыбку: — Я надеялся подарить тебе больше внуков. Но увы, военные корабли Паламеда потеряли терпение. Ярость вернулась в глаза Гермеса: — Ты не ступишь ни ногой на эти корабли. — Даже если это означает нарушить мою клятву? — спросил царь невинным голосом, игнорируя взгляд, который бросила на него Афина. Гермес усмехнулся: — О, дорогой, я же бог, глупыш. Смертные клятвы ничего не значат для божественных. Только дурак попытался бы утверждать иначе. — Я понимаю, отец. — Одиссей заставил себя не содрогнуться, вспомнив разрушенные города Диониса. — Хотя тебе, конечно, не нужно будет об этом беспокоиться в твоём новом доме. Что напоминает мне! — Э-э… — Одиссей нахмурился, когда Гермес поднял его вверх и закружил. — Где ты хотел бы жить, дорогой? У меня, конечно, есть место на Олимпе, но также есть дом на горе Киллена, а также… — Итака. — Одиссей осмелился прервать его. — Я хотел бы остаться здесь. Выражение лица Гермеса стало болезненным: — О, дорогой, смертный мир небезопасен для такого драгоценного, как ты. — Мой сын родился здесь. Пожалуйста, отец, не заставляй меня покидать мой дом, — взмолился Одиссей широко раскрытыми глазами. — Нет-нет-нет-нет. — Гермес покачал головой. — Дорогой, я понимаю твою эмоциональную привязанность к твоему царству, но я отказываюсь бросать тебя! — Тогда останься! — Что? — Гермес нахмурился. — Останься здесь со мной. У меня есть несколько, — недавно построенных, — свободных комнат в семейном крыле дворца, которые ты мог бы сделать своими. Я мог бы даже построить тебе храм для твоей новой статуи! Гермес замолчал, не говоря ни слова. Одиссей ничего не говорил, позволяя богу обдумать его предложение. Он давно знал, что раскрытие его природы полубога означает, что он больше никогда не сможет далеко отходить от глаз Гермеса. Если ему придётся провести обозримое будущее в тесном контакте с богом, он хотел бы, по крайней мере, делать это в своих собственных покоях. Конечно, у Одиссея были запасные планы на случай, если его отец настоит на том, чтобы он жил на Олимпе. Но они были довольно утомительными, поэтому он предпочёл бы не прибегать к ним, если возможно. — … Полагаю, мы могли бы остаться здесь… на время, — наконец решил бог к облегчению Одиссея. Одиссей просиял, глядя на Гермеса, а затем бросился в объятия божества: — Спасибо, отец, ты не пожалеешь об этом! — Он открыл рот, чтобы обсудить будущие условия жизни Гермеса, но его прервал самый младший человек в комнате. — … Полагаю, принцу пора вздремнуть. Думаю, я могу оставить остальные переговоры на вас двоих, — быстро объявила Пенелопа, когда Телемах начал капризничать у неё на руках. Одиссей наблюдал, как два божества обменялись долгими взглядами, и подавил желание вздохнуть, когда Афина сопроводила его дорогую жену. И он, и Пенелопа надеялись, что боги воздержатся от столь явной… гиперопеки своих новых родственников, но увы, не суждено. И всё же, неужели так много просить хотя бы о небольшой сдержанности от богини мудрости? Теперь, когда они остались одни, Одиссей на мгновение по-настоящему рассмотрел своего божественного отца. При первом взгляде бога можно было принять за человека… если бы его видел сильно пьяный человек. Ибо при всём том, что у Гермеса было столько же пальцев на руках и ногах, как у его собратьев, кожа бога была слишком безупречна, а глаза слишком яркими. Это не говоря уже о… придатках. Гермес улыбнулся, поймав его взгляд: — Хочешь рассмотреть поближе, дорогой? Одиссей не возражал, когда одна из его рук была положена на крылья бога. Он нахмурился. Перья Гермеса были намного мягче его собственных. — Тебе приятно? Царь Итаки кивнул, когда бог перенёс его в ближайшую зону отдыха и усадил. Он почувствовал, как расслабляется, когда божественные пальцы начали перебирать его крылья. И он, и Пенелопа приложили много усилий для ухода за крыльями последние три месяца, но им ни разу не удалось сделать этот опыт приятным. Как бы расслаблен он ни был, потребовалось время, чтобы следующие слова бога полностью дошли до его сознания. — Ты рассказал мне очень красивую ложь сегодня, дорогой. Одиссей замер. Затем заставил себя расслабиться. Он уже обсуждал эту возможность с Пенелопой. Только дурак стал бы лгать богу обмана и ожидать, что его поверят. Однако если ложь была достаточно привлекательной, этого могло быть достаточно, чтобы убедить божественного отца снисходительно отнестись к своему смертному сыну. — … Тебе понравилось? Наступил истинный момент расплаты. Одиссей последние три месяца создавал историю. Об не замещающих родителях, которые невольно вырастили ребёнка-полубога. О сыне, который оставался скрытым только из желания подарить внуков своему божественному отцу. О царе, который вырезал удобное место для Гермеса в своём царстве. Всё, что ему оставалось, — ждать, захочет ли Гермес продолжить эту историю до её счастливого конца. Или бог вместо этого принесёт руины тому, что Одиссей любил, во имя правды и мести. Гермес усмехнулся, притягивая Одиссея ближе к себе. — Она была идеальной, дорогой.