Нет мира.

Говорят, младенцы плачут, впервые глотнув воздух этого мира — кричат, протестуя против холода, против яркого света, против самой жизни, в которую их швырнули без спроса. Он не плакал. Повитуха, принимавшая роды в доме с прогнившими половицами и ставнями, которые держались на честном слове, перевернула его на спинку, но замерла. В тусклом свете керосиновой лампы глаза новорождённого блеснули. Это был не просто необычный цвет. Повитуха повидала всякое — молочно-голубые, болотно-зелёные, даже один раз глаза цвета вишнёвой наливки. Но то, что она увидела сейчас, заставило её руки задрожать. Это было золото. Не мягкий янтарь, не пшеничная желтизна — а тяжёлое, расплавленное золото самого жаркого летнего дня, когда солнце стоит в зените и выжигает всё живое до сухой корки. Его зрачки были окружены этой странной радужкой, которая не отражала свет, а будто втягивала его в себя, поглощала, делала своей частью. Словно смотришь не в глаза ребёнка, а в два маленьких бездонных колодца, полных жидкого огня и абсолютной тьмы одновременно. — Глаза… — прошептала повитуха и осенила себя знамением, которому её научила ещё бабка. — Он свет забирает. Беда будет.. Беда. Мать, обессиленная после родов, приподнялась на локтях. Её лицо, покрытое испариной, в один миг побелело, как мука. Она тоже увидела. И ей не нужно было объяснять, что это значит. В этой деревне, зажатой между скалистых холмов и забытой всеми богами, жила легенда. Старая, как сама земля. Говорили, что ребёнок с золотыми глазами, рождённый в час, когда грань между мирами истончается, принесёт гибель дому, что дал ему кров. Не сразу. Но всякий, кто приютит его, будет втянут в водоворот войны и потерь, и сам станет пищей для огня, что горит в этих глазах. Отец, вошедший в комнату с ведром воды, услышал слова повитухи и застыл. Ведро качнулось, и мутная вода плеснула через край на дощатый пол. Он был человеком простым и грубым, но в суевериях разбирался куда лучше, чем в грамоте. Пророчество — пусть даже деревенская байка, которую в городе подняли бы на смех — для него было истиной. Такой же непреложной, как смена времён года или налог, который требовал староста. Но они его не бросили. Не оставили на пороге храма, не отнесли в лес, не утопили в реке — хотя, возможно, это было бы милосерднее. Вместо этого они приняли решение, которое было страшнее прямого убийства: они решили выполнять свой «долг». Растить. Кормить. Но не любить. Никогда. Так началось его детство — детство без прикосновений. В маленьком доме время текло тягуче, как патока на холоде. Мальчик рос, окружённый тишиной. Его кормили точно по расписанию, как кормят скотину — в семь утра, в полдень, в семь вечера. Мать ставила миску с кашей на стол, отодвинув её подальше от своего края, и уходила, не глядя. Она ни разу не взяла его на руки после того первого, рокового дня. Отец и вовсе предпочитал делать вид, что в доме нет третьего человека. Пропадал по долгу на работе (он работал дровосеком), избегал любого момента когда мальчик мог увидеть его, делал всё возможное чтобы не встретить его. Когда мальчик учился ходить и падал, ударяясь коленями о деревянный пол, никто не подбегал подхватить его и утешить, ведь зачем утешать того кто погубит их? Он сам, цепляясь маленькими пальцами за ножку стола, поднимался, размазывал слёзы — вначале они ещё были — и шёл дальше. А потом и слёзы кончились, смысл плакать если это ничего не меняет? К трём годам он уже понимал, читал, изучал. Понимать он начал вообще до жути рано. Слова складывались в предложения с пугающей лёгкостью, а взгляд — тот самый, палящего солнца — останавливался на предметах с внимательностью, неестественной для ребёнка. Он не лепетал бессмысленных звуков, он слушал, впитывал каждое слово, оброненное взрослыми, как сухая земля впитывает воду. Однажды, когда ему было около четырёх, он спросил у матери — тихо, спокойно, без детской требовательности: — Что такое «пророчество»? Мальчик всегда слышал это слово когда речь шла о нём, каждый раз речь была негативной, о неприятностях, часто слышал "где мы так провинились, Боженька! За что ты нам дал такое несчастье?" Конечно же его заинтересует что это за слово. Она в этот момент мыла посуду. Руки её замерли, она не ожидала что он в принципе заговорит с ней, испугана тем что он спросил именно это, понимая что он слишком много уже понимает, в таком то возрасте. Она бросила короткий, почти испуганный взгляд через плечо и ответила, не оборачиваясь: — Не твоего ума дело. Ешь и молчи. Но ему было дело, это его дело. Он уже давно заметил: всё, что в этом доме делалось или не делалось, вертелось вокруг этого слова. Именно оно лежало между ним и родителями, как невидимая стена из колючей проволоки. И он решил выяснить. Но не у родителей — они явно не желали говорить. Он нашёл другой источник. Более достоверный. Чердак. Старый, пыльный, заваленный хламом, который копился поколениями ещё до того, как его родители здесь поселились. Когда взрослые уходили в поле или на рынок, оставляя его одного — а оставляли они его часто, ведь бояться за «Божье наказание» было незачем, — он забирался на чердак по приставной лестнице. Там, среди сломанных прялок, ржавых инструментов, коробок, старый фотографий, мышиного помёта, он откопал сундук. Тяжёлый, окованный медными полосами, с замком, который проржавел настолько, что открылся от одного удара подвернувшимся молотком. Внутри лежали книги. Это было невероятное богатство для нищей деревни. Кто-то из далёких предков — возможно, торговец, возможно, беглый писарь — хранил здесь свою библиотеку. Она пахла затхлостью и временем, но для мальчика этот запах стал ароматом свободы. Он брал книги по одной, сдувал пыль и смотрел на корешки. Трактат по военной тактике неизвестного автора, написанный на старом, почти забытом наречии. Анатомический атлас с пугающе подробными гравюрами — мышцы, кости, сухожилия, все хитросплетения человеческого тела, которое можно сломать или исцелить. История войн: сухие хроники с перечислением дат, имён и манёвров. Справочник по холодному оружию — с картинками: прямые мечи, изогнутые сабли, кинжалы с гардами и без. И самое главное — «Искусство фехтования», пожелтевший фолиант, где каждое движение было зарисовано схематично, но точно: стойки, выпады, защиты, переводы атак, ударов, держание выпадов. В пять лет он уже читал, но не просто складывал буквы в слоги — он с жадностью поглощал текст, засиживаясь при свете огарка свечи, который воровал из кухни, когда никого не было, или они были заняты чем-то другим. Свечи были дороги, но родители не замечали пропажи — или просто не хотели замечать ничего, связанного с ним. Он изучал анатомию не из болезненного любопытства, а из практического, чтобы понять, куда бить, чтобы убить быстрее. Разглядывал схемы кровеносных сосудов, нервных узлов, сочленений. Запоминал, как проходит сонная артерия, где расположен коленный сустав, который так легко сломать, если ударить сбоку. В шесть лет он знал, что человеческое тело — это механизм. И любой механизм можно сломать, если знать его устройство. Даже самый сложный. Но одной теории ему было мало. Ему нужно было движение. Так во дворе, за сараем, появился его первый тренировочный зал. Он нашёл длинную, гибкую ивовую ветку, почти прямую, но достаточно упругую, чтобы не сломаться при резком взмахе. Он обстругал её с помощью ржавого ножа который нашёл на чердаке, ведь все ножи в доме были спрятаны, содрав кору, и обмотал рукоять тряпьём, чтобы не скользила ладонь. Это был его меч. Настоящий, тяжелый, живой. Он вставал на рассвете, ещё до того, как родители просыпались, и выходил во двор. Расстилал на траве раскрытую книгу с рисунками фехтовальных стоек и начинал свою тренировку. Конечно же, первые движения были смешны — неловкие, угловатые, совсем не похожие на изящные линии на картинках, но это ведь только начало, он не совсем понимает как правильно учиться, но он не сдался, не бросил. Он повторял одну и ту же стойку сотни раз, пока мышцы не начинали дрожать, а пот не заливал глаза. Плечи болели так, что он не мог поднять руки к вечеру. Ладони покрывались волдырями, которые лопались, заживали грубой коркой и снова лопались. Он не плакал. Он считал. Пятьсот взмахов, пока не станет правильно, тысяча, пока не станет легко. А когда одна стойка переходила в другую плавно, без рывков, он переходил к следующей: удары сверху, диагональные рубящие, колющие выпады, уходы в сторону. Он запоминал, как распределять вес, как дышать в такт движению, как смотреть не на лишние движения противника, а на его тело, на его движения рук, ног, меча, его глаза в которых можно было прочитать все движения, все его мысли, каждый следующий шаг. Рукопашный бой он изучал там же — по тем же книгам, но больше по наитию. Наблюдал за пьяными драками взрослых у таверны, когда удавалось тайком выбраться в деревню. Смотрел, как кто-то бьёт кулаком, а кто-то использует локти и колени. И пробовал сам — набивал кулаки о деревянную стену сарая, пока костяшки не становились бесчувственными, стена прогнулась спустя множество раз, тело запоминало боль и становилось крепче. К шести годам его день был расписан по минутам, жёстче, чем у солдата на плацу. Час чтения до рассвета, при свече, пока глаза не уставали различать буквы. Два часа фехтования и рукопашной подготовки во дворе. Ещё час — изучение тактики по старым хроникам: он разбирал битвы, которые происходили столетия назад, чертил пальцем на земле схемы фланговых обходов и ложных отступлений. Он задавал себе вопросы: "Почему этот генерал проиграл? Почему тот выиграл? Как можно было использовать рельеф местности?" Он придумывал сражения сам — мысленно, расставляя воображаемые отряды по холмам и оврагам за окном. Война стала его игрой, его побегом из мира где он был не нужен, так он чувствовал себя нужным, полезным, знал что его тактики рабочие. В это же время родители смотрели на всё это с глухим, суеверным ужасом. Они не понимали, что именно создали своим отчуждением. Им казалось, что это «проклятая натура» берёт своё. Ребёнок, который вместо игр с деревянными игрушками читает книги про смерть и машет палкой, точно готовится кого-то убить. "Видишь? — говорила мать отцу шёпотом, который мальчик всё равно слышал. — Его тянет к войне. Это оно, пророчество". Они не догадывались, что его тянет не к войне. Его тянет к тому единственному месту, где он мог бы стать не обузой, не проклятием, а чем-то иным. где золото его глаз будет не предзнаменованием беды, а просто цветом. Где его ум, впитавший сотни страниц тактики и анатомии, будет востребован. Где нет нужды ждать любви — есть только приказы и действия. Он искал в войне дом. Самую малость, место, где он будет нужен. Пусть даже как пушечное мясо. Мир перевернулся когда ему исполнилось семь, осень пришла рано, принеся с собой холодные туманы и запах гари от далёких лесных пожаров. В то утро он тренировался особенно упорно, его меч из ивы уже стал почти продолжением руки, и он разучивал сложную связку. Уход с линии атаки вправо, колющий выпад в корпус и мгновенный рубящий удар сверху по шее. Тело слушалось, мозоли на ладонях уже не болели, превратившись в твердую корку размером с монету. У крыльца остановилась машина. Старая, военная, с брезентовым верхом и облезшей краской. Из неё вышли двое. Один — высокий, худой, с планшетом в руках и бегающими глазами чиновника. Второй — седой, с глубоким шрамом, пересекавшим левую щёку от скулы до челюсти, похожий на зарубцевавшуюся тропу. От него пахло сталью и табаком, и даже стоять рядом с ним было неуютно. Они уже смотрели, оценивали, не местность. Людей. Мальчик опустил меч и вытер пот со лба. Он сразу понял, зачем они приехали. Слухи о наборе детей в армию ходили по деревне уже несколько месяцев. Страна отчаянно нуждалась в солдатах — война, тлевшая на восточных границах, разгоралась всё сильнее, поглощая мужчин десятками и сотнями. Детей забирали с семи лет, обучали два года и бросали в бой. Это называлось «добровольной повинностью», но все знали истинную цену этого слова. Отец вышел на крыльцо, вытирая руки о ветошь. Он не выглядел удивлённым. Мать встала в дверях, скрестив руки на груди — точно защищаясь. Разговор был коротким, деловым, как сделка на базаре. Чиновник сверился со списком, пробормотал фамилию — безразлично, как назвал бы инвентарный номер, седой смотрел не на отца, а на мальчика, находившегося посреди двора с ивовым мечом в руке. В этом взгляде читалось странное выражение — не жалость, не сочувствие, а скорее оценка. Так смотрят на лезвие, пригодно оно для боя или треснет при первом ударе. — Собирайся, — бросил отец в сторону сына, не глядя. И добавил, словно оправдываясь перед чужими людьми: — Всё равно от него толку тут никакого. Ни «прощай». Ни «будь осторожен». Ничего. Мальчик не стал медлить. Сердце его не сжалось, слёзы не подступили к горлу — он уже давно выжег в себе эту способность, как выжигают сорняк, мешающий посевам. Он вошёл в дом, прошёл в свой угол — крохотную каморку без окна — и взял две вещи. Первая — «Искусство фехтования» с загнувшимися уголками страниц, потрёпанная и залитая воском, но живая, тёплая от его рук. Вторая — ивовый меч, отполированный до блеска там, где лежали ладони. Других сокровищ у него не было. Да и не нужно. Мать стояла в дверях, когда он вышел. Он посмотрел на неё. Впервые за долгое время — прямо. И в этот момент, в сердцевине его золотых глаз, поглощающих свет, мелькнуло нечто такое, отчего она невольно отступила на шаг и схватилась за дверной косяк. Это не была угроза. Это было полное, абсолютное понимание. Семилетний мальчик смотрел на женщину, которая дала ему жизнь, и видел насквозь всю её слабость, весь её глупый страх перед выдуманной легендой, всю её неспособность любить. И он простил её. Не потому, что был добр, а потому, что она стала ему безразлична. Он уходил из клетки, и прошлое теряло над ним власть. Во дворе седой со шрамом всё так же стоял, жуя травинку. Когда мальчик приблизился с книгой в руках и мечом наперевес, седой присел перед ним на корточки. От него пахнуло табаком, кожей и старым железом. Шрам на щеке был неровным, грубо зашитым, полевой госпиталь, не иначе. — Пацан, — сказал он хрипло, с частью усмешки в голосе, — ты хоть знаешь, куда тебя везут? В ответ мальчик спокойно поправил вес меча на плече. Его голос прозвучал ровно, без детской звонкости, без пафоса. Так говорят взрослые, принявшие неизбежное. — Там учат владеть мечом по-настоящему? Вопрос искрений, с нотой надежды. Седой выпрямился, пожевал губу, и усмешка стала шире, обнажив щербатые зубы, жёлтые от сигарет, и не только. — Учат. И мечом, и штыком, и руками. Всему, что пригодится. — Тогда поехали. Мне здесь делать нечего. Голос был уверенным, без капли сожаления, без капли сомнения. Мальчик забрался в кузов, не оборачиваясь. Машина дёрнулась, зарычала мотором и покатила по разбитой дороге прочь из деревни. Дом, если его можно так назвать, место где он провёл семь лет жизни, растворился в пыли. Мальчик сидел на сиденье, обшарпанное, явно старое, прижимая к груди книгу и ивовый меч, и смотрел строго вперёд. В золотых глазах, которые не отражали, а пожирали свет, не было ни страха, ни печали. Только сухое, ясное желание. Пророчество было ложью. Легендой, придуманной тёмными, невежественными людьми, чтобы объяснять свои беды, но то, каким мальчик станет, будет пострашнее любого пророчества. Всё из-за что он уже выбрал свой путь, а не потому, что так записано где-то на небесах, а потому что сам, с трёх лет, капля за каплей, удар за ударом, строил себя, своё тело, разум. Его тактики были бесподобны. И война станет не просто его домом — она станет его холстом, где он будет рисовать искусство, искусство боя, тактик, убийств, но в отличии от деревни, от дома, там, в армии, это оценят. Впереди были два года тренировок, которые перекуют тело, разум. Три брата, которых он обретёт, и ад, который он будет месить ногами с одиннадцати лет. Но это всё потом, а пока в кузове сидел мальчик, который никогда не плакал, и золотые глаза его, не мигая, глядели в горизонт.