Прачечная для двоих

Минхо ненавидел прачечную в подвале по трём причинам. Во-первых, она всегда пахла чужим порошком, сыростью и чем-то неуловимо затхлым — как место, где время остановилось лет десять назад. Во-вторых, старые машины дребезжали так, будто собирались развалиться прямо во время отжима, и этот звук пробирал до костей. В-третьих — и это было главным, невысказанным, но самым весомым — там вечно торчал этот парень с третьего этажа. Хан Джисон. Минхо знал его имя, потому что почтальон однажды перепутал посылки. И ещё потому, что Джисон имел привычку здороваться слишком громко, слишком радостно и слишком близко. Он всегда улыбался, всегда что-то напевал, всегда касался плеча, локтя, спины — будто личное пространство было выдумкой параноиков, а не базовой человеческой потребностью. Минхо работал из дома. Он ценил тишину, порядок и предсказуемость. Каждый его день был расписан по часам: кофе в восемь, работа до двенадцати, обед ровно на двадцать минут, потом снова работа, потом ужин, потом сериал, потом сон. Никаких сюрпризов. Никакой опасности. Джисон был живым воплощением хаоса. Именно поэтому, когда Минхо спустился в прачечную в четверг в одиннадцать вечера, надеясь, что нормальные люди уже спят, он мысленно выругался, увидев знакомую шапку и яркую худи. Джисон сидел на стиральной машине, болтая ногами, и перебирал что-то в телефоне. Увидев Минхо, он просиял так, будто выиграл в лотерею. — О, сосед! Тоже решил постирать совесть? Поздно, знаешь ли. В такое время только вампиры и такие отшельники, как ты, выползают из нор. Минхо не ответил. Он молча загрузил бельё в одну из машин, насыпал порошок из мерной ложки, закрыл дверцу, нажал кнопку. Машина загудела, залилась водой, и этот привычный звук был почти успокаивающим. Джисон не замолкал ни на секунду. — …а ты слышал, что в третьем подъезде трубы лопнули? Говорят, там теперь потоп, как на Титанике. Я бы на твоём месте проверил счётчики, а то вдруг и до нас доберётся. Хотя тебе, наверное, всё равно, ты же робот. Я серьёзно, Минхо, я ни разу не видел у тебя нормальной мимики. Ты вообще человек? Может, ты пришелец? Скажи правду, я никому не расскажу. Минхо повернулся к нему. Хотел сказать что-то холодное и отшивающее — что-то вроде «мне неинтересно» или «отстань», — но слова застряли в горле, потому что Джисон спрыгнул с машины и оказался вдруг слишком близко. Пахло от него не порошком. Чем-то сладким и тёплым — может, ванилью, может, просто его собственным запахом, который Минхо научился узнавать за эти месяцы, хотя никогда не признал бы этого даже самому себе. Минхо сделал шаг назад — и упёрся спиной в стиральную машину. Она вибрировала, передавая дрожь в его лопатки. — Ты боишься меня? — спросил Джисон, наклоняя голову. В его глазах плясали чёртики, но под ними было что-то ещё. Что-то тёмное и голодное. — Нет, — ответил Минхо слишком быстро. Слишком тихо. — Жаль. — Джисон положил ладонь на его плечо, провёл большим пальцем по ключице, едва касаясь. От этого прикосновения по коже побежали мурашки. — Было бы веселее, если б боялся. Но так даже интереснее. И тогда Минхо понял. Это не было случайностью. Ни одна из тех «случайных» встреч в прачечной, ни одно из тех «неловких» прикосновений в лифте. Джисон специально оказывался здесь по ночам. Специально выбирал то же время, что и Минхо. Его болтовня и улыбки были не дружелюбием. Это была охота. — Чего ты хочешь? — спросил Минхо. Голос его сел до шёпота. Джисон улыбнулся. Медленно. Опаснее, чем любая угроза в мире. — Хочу услышать, как ты закричишь, — сказал он, и в его голосе не было ни капли насмешки. Только правда. Голая, грубая, жадная правда. Минхо не успел ответить. Джисон схватил его за пояс джинсов обеими руками и толкнул обратно на стиральную машину. Та завибрировала сильнее — Минхо ощутил эту вибрацию ягодицами, поясницей, всем телом, — и издала низкий, ритмичный гул. Барабан крутился где-то внутри, создавая фоновый шум, похожий на сердцебиение огромного зверя. Минхо ахнул от неожиданности, упёрся ладонями в тёплый пластик корпуса. Джисон уже втиснулся между его бёдер, раздвигая их коленями, жёстко и требовательно. От него пахло потом и тем сладким дезодорантом, который Минхо чувствовал в лифте каждое утро. — Тише, — прошептал Джисон, хотя сам явно не собирался соблюдать тишину. Его губы скользнули по щеке Минхо, задержались у угла рта. — Я ждал этого три месяца. Ты даже не представляешь, как я хочу тебя. Я дрочил на тебя по ночам, слышишь? Представлял, как ты стонешь подо мной. Как будешь умолять. Минхо хотел ответить — сказать что-то язвительное, оттолкнуть, сохранить хотя бы видимость контроля, — но Джисон заставил его замолчать поцелуем. Глубоким, мокрым, с прикусом нижней губы, с языком, врывающимся в рот без спроса. Минхо застонал — прямо в его рот, жалобно и сдавленно, — и этот звук, вырвавшийся из вечно молчаливого, вечно собранного соседа, заставил Джисона зарычать от удовольствия. — Да, — выдохнул Джисон ему в губы. — Вот так. Ещё. Он не стал ждать. Руки его скользнули под худи Минхо, огладили живот, поднялись выше, сжали соски — грубо, с нажимом, заставляя Минхо выгнуться дугой. Пальцы у Джисона были горячими и шершавыми, как наждак. Минхо почувствовал, как его собственные пальцы впиваются в край стиральной машины, как ногти царапают пластик. — Разденешься сам или помочь? — спросил Джисон, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть Минхо в глаза. В его взгляде не было вопроса. Это было испытание. Минхо дрожащими руками стянул через голову худи. Холодный воздух подвала ударил по голой коже, но Джисон тут же прижался к нему всем телом, согревая, вжимая бёдрами в вибрирующую машину. Джинсы расстегнулись почти сами — пальцы Джисона справились с пуговицей быстрее, чем Минхо успел моргнуть. Джисон стянул с него штаны вместе с бельём одним резким движением, не церемонясь. Ткань обожгла кожу. Минхо остался голым, прижатым спиной к дребезжащей машине, с разведёнными бёдрами, между которыми стоял Джисон — полностью одетый, если не считать расстегнутой ширинки, из которой уже виднелся твёрдый, напряжённый член. — Посмотри на себя, — сказал Джисон, проводя ладонью по внутренней стороне бедра Минхо, почти касаясь, но не трогая. — Весь дрожишь. А говорил, что не боишься. — Я не боюсь, — выдавил Минхо. Голос его был чужим — низким, хриплым, срывающимся на каждом слоге. — Я… хочу. Джисон усмехнулся — довольно, хищно — и развернул Минхо, прижимая грудью к тёплому боку стиральной машины. Минхо вцепился в край барабана, чувствуя, как вибрация проходит сквозь рёбра, как металлический гул отдаётся в зубах. Джисон провёл ладонью по его позвоночнику — от шеи до поясницы, надавливая на каждый позвонок, заставляя прогнуться. — Смотри под себя, — велел Джисон, и Минхо опустил глаза. Увидел свои дрожащие ноги, грязный пол, тень от собственного тела, падающую на белую эмаль машины. А потом Джисон вошёл. Одним резким, глубоким движением, без смазки — только слюна и прелюдия, которая и так растянулась на три месяца. Минхо вскрикнул — громко, на грани боли и удовольствия, не в силах сдержаться, — и тут же закусил костяшку пальцев. Джисон отдёрнул его руку и завёл за спину, прижимая запястье к пояснице. — Нет, — сказал он твёрдо. — Я хочу слышать. Всё. Каждый звук. Ты же умеешь кричать, Минхо? Покажи мне. Он начал двигаться. Жёстко, глубоко, вбиваясь в Минхо в такт вибрации стиральной машины. Ритм был ломаным, бесстыдным, под стать месту — то медленно и мучительно, то быстро и грубо, без предупреждения. Минхо цеплялся за край машинки свободной рукой, стонал, задыхался, называл Джисона по имени — умоляюще, требовательно, сбивчиво. — Джисон… Джисон, пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — Джисон замедлился, дразня, входя едва на половину и выходя почти полностью. — Скажи чётко. — Быстрее. — Минхо сжал зубы, чувствуя, как слёзы подступают к глазам — от напряжения, от унижения, от невероятного, почти невыносимого удовольствия. — Трахни меня быстрее, блять. — Так хорошо, — выдохнул Джисон и выполнил просьбу. Он ускорился до предела, почти грубо, почти до боли, и Минхо закричал — по-настоящему, громко, на весь подвал, не заботясь о соседях. Его собственные крики смешивались с гулом стиральной машины, с хлюпающими звуками каждого толчка, с тяжёлым дыханием Джисона, который нависал сверху, покусывая его плечо, оставляя красные следы. — Ещё, — выдохнул Минхо, когда Джисон в очередной раз замедлился, и это было самым грязным признанием, на которое он был способен за всю свою жизнь. Джисон рассмеялся — низко, довольно, вибрируя грудью о спину Минхо — и прикусил его за плечо сильнее, почти до крови. Оставляя след. А потом его рука скользнула вперёд, обхватила член Минхо, и это стало последней каплей. Джисон кончил первым — глубоко внутри, с рыком, впиваясь пальцами в бедро Минхо до синяков. Но его рука на члене Минхо продолжала двигаться — грубо, скользко, сжимая и дразня, — и через несколько секунд Минхо кончил следом. Молча. Широко открыв рот, запрокинув голову, вцепившись в руку Джисона так, что на утро останутся полумесяцы ногтей. Его тело выгнулось дугой, конвульсии прошли от позвоночника до кончиков пальцев, и он обмяк, прижатый к стиральной машине. Стиральная машина тем временем перешла в режим полоскания. Несколько минут они просто дышали. Джисон уткнулся носом в затылок Минхо, обнимая его со спины обеими руками, и покачивался вместе с ним на остывающем металле. Его дыхание постепенно выравнивалось. Сердце стучало прямо в лопатки Минхо. — Ну как? — прошептал Джисон, проводя носом по влажной шее Минхо. — Тишина больше не твой лучший друг? Минхо медленно повернул голову. Его щёки были красными, губы припухшими и искусанными, глаза влажными. Он смотрел на Джисона — на этого вечно болтливого, хаотичного, опасного парня — и молчал. А потом вдруг рассмеялся. Тихо, неуверенно, с хрипотцой в голосе — но искренне. Впервые за три месяца. Впервые за долгое время вообще. Смех вырывался из него короткими, сбивчивыми выдохами, и Джисон, услышав этот звук, прижался щекой к его щеке и закрыл глаза. — Я думал, ты убить меня хочешь, — сказал Минхо охрипшим голосом, когда смех наконец стих. — Хочу, — легко ответил Джисон. — Но медленно и с удовольствием. Минхо фыркнул и попытался отстраниться — хотя бы чтобы натянуть штаны, — но Джисон не отпустил. Сжал крепче, утыкаясь носом в его волосы. — Не уходи. Пожалуйста. — Куда я денусь, у меня бельё ещё не достиралось, — сказал Минхо. — Тоже верно. — Джисон поцеловал его в висок. Мягко, почти невесомо, совсем не так, как целовал в губы несколько минут назад. — Знаешь, — добавил он чуть тише, — у меня дома наверняка тише. И кровать удобнее. И нет этой дурацкой вибрации. — Это ты намекаешь так? — спросил Минхо, но в голосе не было силы. — Может быть. Джисон отстранился, помог Минхо поднять джинсы, подал худи. Минхо одевался молча, чувствуя, как по ногам стекает что-то тёплое, и не зная, как теперь смотреть этому человеку в глаза при дневном свете. Они выключили стиральную машину — бельё было ещё мокрым, но возвращаться после за ним не хотелось. Джисон взял Минхо за руку, переплетая пальцы, и повёл к лифту. В лифте они молчали. Но молчание было другим — не тем, пустым и холодным, которое Минхо носил в себе годами. А тёплым, почти уютным, с привкусом корицы от худи Джисона. Джисон открыл дверь своей квартиры. Внутри пахло корицей и чем-то сладким. На кухне горел ночник, на диване валялся плед, а в спальне стояла кровать — неприлично большая для одного человека. — Ты специально такую купил? — спросил Минхо, кивая на кровать. Джисон улыбнулся своей обычной яркой улыбкой, но в глазах у него плескалась нежность, смешанная с чем-то собственническим. — На вырост. Он потянул Минхо за собой, укладывая на прохладные простыни, накрывая пледом, прижимая к себе так, будто боялся, что тот исчезнет. Минхо лежал, уткнувшись носом в его ключицу, и слушал сердцебиение. — Ты останешься на утро? — спросил Джисон тихо. — Бельё мокрое, — ответил Минхо. — Не в чем идти. Джисон усмехнулся и поцеловал его в макушку. — Тогда оставайся навсегда. Минхо не ответил. Но руку сжал первым. А под утро, когда рассвет пробился сквозь тонкие шторы, он понял, что тишина больше не кажется ему такой уж привлекательной. Рядом с кем-то, кто умеет смеяться громко, любить грязно и целовать нежно, молчать совсем не хочется. Конец.