Наркотик.

Санкт-Петербург Ноябрь, 14 21:17 От мерного стучания капель по стеклу ужасно клонит в сон. Арсений, уставший и вымотанный после работы, увалившись головой на дребезжащее стекло автобуса, смотрел заплывшими, посеревшими и утерявшими свою прежнюю сияющую голубизну, глазами в окно — на то, как люди, перепрыгивая через лужи, спешат домой с работы, как беспризорные собаки и кошки, вымокшие до нитки, шляются по улицам в поиске укрытия от холода и дождя. Глядя на этих бедных существ, продрогших до костей и загнанными сраной питерской погодой, у брюнета сразу же возникали мысли о том, что он с ними очень похож. И этого "схожего" было даже больше, чем "отличающегося". Он тоже беспризорный, одинокий. Мокрый, голодный, уставший и совершенно не знающий, что ему делать дальше и как прожить следующий день. И это непонимание, обреченность в его серых глазах напоминало то отчаяние, с которым на тебя смотрит уличный пес. Арсению от таких мыслей становилось тошно, пусть он и понимал, что это так. Он действительно уже давно потеряный студент четвертого курса экономического, на который его силой заставил идти отец. Он такой же беспризорник, как и все эти кошки и собаки. Нет, не в том плане, что он не имеет крыши над головой и не знает куда податься. Дело не в этом, отнюдь нет. Дело в том, что беспризорник он морально — никому не нужный — даже себе самому — парень, с всклокоченными черными смолеными волосами, огромными залегшими синяками под глазами, с обкусанными в кровь губами и трясущимися пальцами. С пачкой сигарет в кармане, бутылкой водки за тумбочкой в общаге, с порошком в глубине ящика. Это все его тянет вниз. Затягивает в свое неуемное, темное и страшное болото, а Арсению страшно — но он не сопротивляется. Может быть, не видит смысла этого делать, а может, просто устал. Потому что порошок-порошком, а самым главным наркотиком, тянущим его на дно, является Антон. Антон... Арсений ненавидит это имя. Оно мерзкое, отталкивающие, и... одновременно такое красивое, затягивающее в свой омут с головой, что Арсений, как только он вспоминает это имя и как только оно оседает на кончике его языка, рассыпается вдребезги, как хрупкое стекло, как дорогой мамин серфиз. И звук даже такой же — звонкий, неприятный, режущий уши. А потом оры. Сильные, громкие, что-то про непутевого, рукожопого. И отцов ремень по спине — до крови. Больно, однако. Но сейчас не лучше — Арсений ощущает себя застрявшим во времени, потому что то, как он распадается на мельчайшие осколки после разрушительной встречи с ним, очень похоже на звук разбивающегося маминого серфиза; а дальнейшие их ругань и ссоры, которые, кажется, уже надоели всем соседям, похожи на яростные крики мамы, только теперь Арсений не рукожопый, а "тупорый конченный мудак, который вечно все портит"; а в роли отцового ремня выступает последственный грубый, животный — Арсений даже сказал бы, что звериный — секс. Больно от всего одинаково, поэтому Арсений и сравнивает эти случаи. Автобус резко дергается, и Арсений едва не летит вперед — благо, удержался за поручень. Немного очнувшись от не шибко цветных мыслей, он глянул в запотевшее окно. Протерев то рукавом подрипанной куртки, он глянул на остановку, около которой остановился транспорт — с выбитыми стеклами, с изрисованной граффити рекламой на единственном уцелевшем стекле, со спящим под лавкой в обнимку с бутылкой водки бомжом, — понял, что это его остановка. Выскочив из автобуса и вляпавшись тряпичными кедами, вовсе не подходящими под такую погоду, в глубокую лужу, и намочив носки, громко матернулся, отчего бомж под лавкой зашевелился и перевернулся на другой бок, побрел вдоль тротуара. Крупные капли дождя били в лицо. Всклокоченные волосы намокли и стали липнуть к вискам, но Арсений не обращал на это внимания. Уши глушил тяжелый металл, ебашущий едва ли не на всю, и проводные наушники, купленные в близжайшем фикспрайсе, разрывались от мощности звука. Редкие прохожие, встречающиеся на этом забытом богом переулке, странно смотрели на него — Арсений не мог точно предположить, из-за чего именно — то ли из-за слишком громкой музыки, которую, кстати, было довольно отчетливо слышно, то ли из-за его ебать странного внешнего вида. Арсений признает — последние три года он похож на наркомана, ищущего очередную шарагу для ночевки. Так оно и есть — пройдя пару кварталов и завернув с единственной в этом глухом районе оживленной улицы в темные дворы, он оказывается перед дряхлой, ободранной пятиэтажкой, глядя на то, как на третьем этаже изредка мигает тусклый, словно как от свечи, свет. Тяжело и со свистом вздохнув, он открывает давно сломанную дверь и поднимается по обоссанной ни то собаками, ни то алкашами, лестнице вверх. С третьего этажа из какой-то квартиры доносились женские верещания и грубый, мужской мат, плачь ребенка. Где-то за другой дверью лаяла собака. На втором этаже пахло жареной картошкой, отчего в животе у брюнета болезненно заурчало — он не ел сегодня с самого утра. Дойдя до нужной квартиры — этот номер, написанный маркером на треснувшей стене с облупившейся краской, он не забудет никогда — тридцать шестой, — он, слегка переведя дух и настроившись на предстоящее, стучит костяшками в дверь. Звонок здесь давно сломан — вырван с корнем, так, что лишь одни провода висят, но Антона, живущего в этой квартире уже лет десять, не заботит это — как, в принципе, и самого Арсения. Около двух минут за дверью ничего не происходило, и можно было бы подумать, что владелец этой квартиры просто не услышал. И любой другой бы повелся, но только не Арсений — он бывает здесь четыре или пять раз в неделю и прекрасно знает, какая же там гробовая тишина. Единственное, что могло бы помешать услышать настойчивый стук в дверь — так это завеса из плотного сигаретного дыма, который не выветривается, кажется, никогда. Как и ожидалось, спустя еще какое-то время старая деревянная дверь со скрипом отворилась, и в щель выглянула взъерошенная голова. Темные зеленые глаза уставились на пришедшего, и в свете тусклых подъездных ламп они казались еще глубже, чем есть на самом деле. Но Арсений знает — за этой первичной красивой глубиной нет ничего. Там просто пусто. Так же пусто, как и в самом Антоне, и в Арсении. Это, наверное, единственное, в чем они сошлись. Не говоря ни слова, парень открыл дверь шире, пропуская брюнета внутрь. В квартире, как и предполагалось, воняло табаком, спиртом, перегаром и чем-то еще непонятным — чем-то знакомым, но Арсений никак не мог определить, чем именно. Но спрашивать не стал — разговаривать сейчас не хотелось. Ступив промокшими кедами на грязный линолиум, он принялся снимать с себя тоже вымокшую куртку, которую впоследствие повесил на балкон высыхать. Они, так не сказав друг другу и слова, отправились на кухню, где Шастун поставил ржавый, уже несколько раз сгоравший чайник закипать. Арс опустился на скрипящую табуретку, облокачиваясь локтями на усеянный крошками стол, на котором лежал заплесневевший старый кусок хлеба. Глядя на него, Арсению вдруг так невовремя вспомнился тот запах жареной картошки со второго этажа, что желудок снова скрутило, и тот завыл так громко, что Антон перевел на него свой замыленный взгляд. — Че, жрать хочешь? — скептически приподняв брови, спросил он, так, словно насмехается. — С утра не ел, — слабо выдает Арс. Он уже привык к такому тону Антона и давно не обращает на это никакого внимания. — Я тоже, — хмыкнул Шастун. Немного помолчав, он все же встал и подошел к ржавому старому холодильнику, обклеенному множеством давношних, оставшихся, наверное, еще с детства Антона, магнитиками с облезлой краской. Изнутри пахнуло тухлостью, что никак не могло не заставить Арсения поморщиться, но он промолчал. — Бля, чувак, мышь повесилась, — пожал острыми, облаченными в растянутую грязную футболку плечами Антон, закрывая обратно холодильник. — У меня даже хлеба нет, — он указал длинным пальцем на кусок засохшего кирпича, обросшего плесенью, который валялся на столе. — Да похуй, мне кофе или чая хватит, — отфыркнулся Арсений, нахмурившись. Шастун пожал плечами, доставая из ящика с обвисшими дверями две кружки — одну с отколотой ручкой, другую с ободом. Кажется, у Антона только эти две кружки и имеются, ведь когда бы Арсений к нему не явился, они всегда пили из одинаковых. Когда чайник закипел, Антон заварил им пакетированный "нури", который вмиг покрылся пленочкой, и поставил эти самые кружки на стол. Сам сел напротив Арсения, даже не глядя на него. Попов отхлебнул кипяток, ошпарив губы, но не обратил на это внимания. Смотрел за тем, как по подоконнику, закиданному окурками, ползет жирный огромный таракан. Они долго молчали, и Арсению эта тишина даже начала нравиться, пока ее со скрипом не разрезал хриплый голос Антона: — У меня был пиздецки тяжелый день. Хочу трахнуться. Взгляд его поплывший, смотрящий словно куда-то сквозь Арсения, но его это давно не смущает. — Я тоже, — кивает он, и Антон подорваться с места не успевает, как он добавляет сверху: — Но сначала я хочу упороться. Пиздец как сильно, — сипит он, исподлобья глядя на парня, сидящего напротив. Антон, на секунду призадумавшись, кивнул, а после достал из грязного, заделанного в милионный слой жира ящика пакетик порошка, бросив его перед Арсом. — Кокс, — хмыкает он. — Не обещаю, правда, что ты от него не откинешься, но мне заходит на ура, — вновь пожимает плечами он. Арсений его уже не слушает — открывает пакетик и, расчистив стол от хлебных крошек, высыпает немного порошка прямо на него. Найденной в том же ящике пластмассовой херью, оторвавшейся ни то от какой-то игрушки, ни то непонятно от чего, выстраивает из порошка аккуратную тонкую дорожку. Наклонившсь над столом и зажав одну ноздрю пальцем, занюхал все и сразу, отстраняясь с блаженным стоном. Ему этого так не хватало. Он употреблял последний раз дней пять назад, и тело уже соскучилось по этому ощущению сладостной неги, разливающегося по всем тканям уже от одного занюха. Жизнь в Питере серая и мрачная без наркоты и хорошего алкоголя, а Арсений любит радугу — его любимое сочетание цветов. Шастун повторяет его действие, откидываясь на спинку стула и сладостно выдыхая. Они повторяют эту махинацию несколько раз, пока пакетик кокса не опустел, а перед глазами не поплыли цветные пятна, и внутри не сделалось так хорошо, как не было на протяжении этих блядских пяти дней. Дальше все как в тумане — скрип старого, упирающегося вылетевшими пружинами в спину дивана, яростные толчки Антона, его хрипящие стоны, собственические укусы, которые он просто обожает оставлять на его теле, а после, грубо надавливая, так, чтобы точно было больно, проводить по ним пальцами. Арсений практически ничего не помнит — только его заплывшие густой пеленой, почерневшие глаза, какие-то отдельные слова по типу "сука ебаная", "спермоглотка", "шлюха дешевая" и так далее; его грубые, остервенелые засосы, которые не сойдут с его кожи еще долго и будут светиться яркими синюшными пятнами; и его грубые толчки насухую. Арсений отключается, заваливаясь на кровать, прямо в собственную лужу спермы, и чувствует, как сверху уваливается Шастун и, тяжело дыша, перекатывается на бок рядом. Распределившись по разным углам дивана, они так и уснули — потные и грязные, но им было так похуй.

***

11:12 Проснулся Арсений от четкого ощущения того, что по его обнаженному плечу что-то ползет. Мозг соображал слабо, особенно после вчерашней дозы дешевого кокса, и все движения собственного тела ощущались словно через другую реальность — менее четко. Расшевелившись, он все же смахнул назойливого мерзкого таракана с плеча, переворачиваясь на другой бок. Проморгавшись, Арсений замечае рядом с собой Антона, повернувшегося к нему спиной. Сразу стал вспоминаться вчерашний вечер — и долгая, утомительная поездка на автобусе, и доза кокса, и грубый, животный секс. Все было, словно по расписанному сценарию, а Арсений опять ощущает себя застрявшим во времени — каждый раз, когда он приходит в эту ебаную квартиру, итог остается одинаковым — ничего даже не меняется. Единственное, что помогает Арсу хоть как-то разбираться во всей этой лабуде, так это каждый раз разные пробуждения — в этот раз от таракана, в прошлый от громкого лязга посуды на кухне, в позапрошлый — от того, что Антон, проснувшись раньше него, стал трахать его, да так, что диван едва не подпрыгивал. Арсений устало прикрывает глаза — по всему телу до сих пор растекается блаженство, и идти совершенно никуда не хочется. Сегодня, наверное, уже вторник, а может быть и среда, и нужно идти в универ, иначе его скоро исключат, и тогда от отца ему придется несладко, но сейчас так похуй. Так похуй на все. Он снова закрывает тяжелые веки и проваливается в сон. Как только он окончательно очнется — это произойдет ближе к семи вечера, — то соберет свою одежду, в которой приехал, оглядит напоследок укуренную квартиру и уйдет. Будет опять пахнуть со второго этажа вкусной едой, но желудок уже не будет так сильно сводить от голода — будет похуй. Похуй и на то, что преподы будут орать как потерпевшие на следующий день за прогул; похуй, что сосед по комнате будет шарахаться и странно смотреть, предпринимая очередные бесполезные попытки уговорить декана переселить его от Арса. Похуй, что по истечению действия наркотика снова будет хуево. На все похуй. И даже на то, что, валяясь в кровати с очередным наплывом депрессии, он будет в который раз клясться себе, что больше не явится в эту чертову квартиру, что завяжет и с коксом, и с Антоном, но... Как всегда будет снова возвращаться на убитую остановку, будет идти по темным дворам и подниматься по обоссанной подъездничной лестнице; на втором этаже снова будет пахнуть вкусной едой, а в квартире его снова встретит он — самый главный наркотик, на который Арсений подсел, и никак не может отказаться.