Крюк для Луны

Однажды вечером Пират сидел в мастерской один. Геката ушла к Паукам на плановый осмотр, и он остался ждать её здесь, потому что в спальне Птиц было слишком шумно, а в коридоре — слишком тихо. Он вертел в руках мешочек с косточками, в котором теперь лежала всего одна — последняя, припасённая на случай, когда понадобится что-то особенное. И думал. ‎ ‎Он думал о том, как сильно изменилась его жизнь за эти месяцы. Полгода назад он не мог взять стакан левой стороной и каждый раз удивлялся, что рука не слушается. Теперь он почти не вспоминал о том, что у него нет кисти. Крюк стал продолжением тела, таким же естественным, как дыхание. Он научился застёгивать пуговицы, завязывать шнурки, даже писать — медленно, но разборчиво. Отец бы гордился. Если бы отец знал. ‎ ‎Он не видел отца с тех пор, как попал в Дом. Тот оставил его здесь и уехал на ту самую работу, ради которой пришлось расстаться с сыном. Пират не злился. Он понимал, что отец сделал это из любви, из отчаяния, из желания дать ему хоть какую-то жизнь. Но иногда, по ночам, он вспоминал, как отец учил его стрелять из рогатки, как они вместе чинили забор, как отец, криво и неумело, пришивал ту самую надставку к футболке, чтобы сыну было не стыдно поднимать руки. И ему становилось тоскливо. ‎ ‎— Пират? — голос Гекаты вырвал его из мыслей. ‎ ‎Она стояла в дверях, бледная, с красными глазами. Визит к Паукам всегда выматывал её, но сегодня было хуже обычного. ‎ ‎— Что случилось? — он вскочил. ‎ ‎— Ничего, — она махнула рукой, но села рядом, прислонившись к нему плечом. — Стандартный разговор. Как сон, как кошмары, как навязчивые мысли. Я сказала, что лучше. Они не поверили. ‎ ‎— А ты не врёшь? ‎ ‎Она посмотрела на него устало. ‎ ‎— Не знаю. Мне кажется, что лучше. Но они смотрят на меня, и я снова чувствую себя… сломанной. ‎ ‎Он обнял её здоровой рукой, притянул ближе. ‎ ‎— Ты не сломанная, — сказал он твёрдо. — Ты… ты как наша вишня. Растёшь, даже когда кажется, что земля плохая. ‎ ‎Она усмехнулась в его плечо. ‎ ‎— Это ты у нас садовод. ‎ ‎— А ты у нас колдунья. Садовод и колдунья — отличная команда. ‎ ‎Она подняла голову, и он увидел, что её глаза уже не красные, а просто уставшие. Она смотрела на него — на его лохматые волосы, на браслет из серых ниток на его запястье, на крюк, который лежал на столе рядом с ними. ‎ ‎— Саша, — сказала она тихо. — Ты не жалеешь, что я втянула тебя во всё это? ‎ ‎— Во что? ‎ ‎— В себя. В свои кошмары. В свою… темноту. ‎ ‎Он удивился. Потом покачал головой. ‎ ‎— Ты не темнота. Ты — луна. А луна светит даже в самой чёрной ночи. ‎ ‎Она долго молчала. Потом выпрямилась, достала сигарету, но не зажгла — просто зажала в пальцах. ‎ ‎— Знаешь, что сказала мне сегодня Паук? — спросила она. ‎ ‎— Что? ‎ ‎— Что я изменилась. Что я… меньше каменею. И что это, скорее всего, связано с тобой. ‎ ‎Пират почувствовал, как тепло разливается по груди. ‎ ‎— А ты что сказала? ‎ ‎— Сказала, что это связано с деревьями, — она усмехнулась. — Но Пауки не дураки. Она сказала: «Тот парень с крюком — он для тебя больше, чем садовник». ‎ ‎— И что ты ответила? ‎ ‎Геката посмотрела на него долгим, серьёзным взглядом. Потом взяла его здоровую руку, переплела пальцы. ‎ ‎— Я сказала: «Он — мой дом». ‎ ‎У него перехватило дыхание. Он хотел сказать что-то умное, красивое, но слова застряли в горле, и вместо этого он просто прижал её ладонь к своей груди, туда, где сердце колотилось так громко, что, наверное, было слышно во всём Доме. ‎ ‎— А ты, — спросила она чуть слышно, — ты что бы сказал? Если бы Паук спросила про тебя? ‎ ‎Он подумал. Вспомнил, как она впервые зашила его футболку, как они сажали косточки, как она научила его не тянуться левой рукой, как он научил её стрелять из рогатки. Как она плакала в его плечо после кошмаров, и как он засыпал, чувствуя её дыхание на своей шее. ‎ ‎— Я бы сказал, — ответил он, — что ты — это тишина, в которой мне не страшно. ‎ ‎Она не заплакала. Она вообще редко плакала. Но её пальцы сжали его руку так сильно, что побелели костяшки. ‎ ‎— Дурак, — выдохнула она. ‎ ‎— Твоя правда, — ответил он привычно, но в этот раз слова звучали иначе. Как обещание.