Когда мы переродимся

      Кровать слишком узкая для двоих. Этого стоило ожидать, она изначально была предназначена для одного. Неважно, насколько она крутая и навороченная, два взрослых парня едва ли могут нормально на ней уместиться. Наверное хорошо, что Хисын такой тощий. Он в целом много места не занимает, но стоит ему увидеть, что кто-то хочет лечь рядом, он тут же двигается ближе к краю, поднимает одеяло и смотрит своими глупыми блестящими глазами. Джею нравятся его глаза. До того, как встретить Хисына, он думал, что люди, подобные ему, талантливые во всём любимцы толпы, смотрят на окружающих с некоторым снисхождением. Их взгляд уверенный и непоколебимый, полный решимости и напора.       Но у Хисына глаза совсем другие. Они большие, теплого шоколадного цвета, круглые и мягкие, словно у оленёнка или другого очаровательного зверька. Когда он смотрит в них на сцене, он видит огонь, распаляющее себя и других стремление добиться своего, дебютировать и показать себя. Но в тишине пустой спальни или на кухне, в зале для репетиций после десятка-другого подходов, когда мышцы ноют и дыхание ощущается жаром в собственном горле, его взгляд абсолютно другой. Он мягче, почти невинные круглые глаза смотрят на людей вокруг с немым вопросом, с непосредственностью и такой щемящей в груди бережностью, Джей не может оторваться.       Они давно дружат. Этого нельзя показывать, проблем не оберешься потом. Многие тут уже много лет друг друга знают. Но организаторы запретили об этом говорить. Не хотят создавать кому-то преимущество. Всё-таки химия всегда играла большую роль. Кто знает, как далеко можно пройти, просто за счёт того, что у тебя хорошие отношения с действительно талантливым участником? Джей думает, что в его случае нет таких отношений, которые бы смогли продвинуть его, поднять в глазах зрителей. Он пытается налаживать связи. Немного поговорить с тем, приобнять другого, похвалить третьего. Но все дороги всегда ведут его к одному человеку. Не к кровати, всё-таки со сменой системы они постоянно меняются спальными местами, но именно к человеку, к одному из немногих хёнов, давнему другу.       С Хисыном хорошо, спокойно. Сколько бы вопросов не было в этих блестящих глазах, они никогда не доходят до рта, не вылетают из покусанных губ. С ним комфортно молчать, приятно болтать. Его голос убаюкивает, даже его присутствие действует на Джея как успокоительное, расслабляет напряжение в перетруженном теле, позволяет грузу упасть с напряжённых плеч. Возможно поэтому он всегда к нему тянется, поэтому они дружат столько лет. Поэтому…       — Ты так громко думаешь, мне кажется в гостиной слышно, — ворчит Хисын, пихая Джея в бок тощим локтём. Парень закатывает глаза, но улыбается, поудобнее устраиваясь у изголовья кровати. Его спина прижимается к твёрдому дереву, ноги накрыты чужим одеялом, пока пальцы то и дело путаются в шлевках спортивных штанов.              Старший лежит на подушке, его каштановые волосы разметались по белой наволочке, руки сжимают край одеяла. Он поджимает длинные ноги, пытаясь уместиться на узкой кровати, смотрит своими большими, очаровательными глазами вверх, на Джея, пытаясь что-то уловить в нечитаемом лице. Может ли Хисын слышать, о чём он думает? Пак бы не удивился. Иногда ему кажется, что нет в мире того, что было бы не под силу Ли Хисыну. Кто знает, может он сможет…              — Вот опять, ты о чём-то думаешь! — бормочет старший, хмуря брови.              Джей смотрит вниз, на недовольное лицо и едва сдерживается, чтобы не заворковать, не потянуть пальцами за щёку, с которой только-только начала сходить детская припухлость. Уже совсем взрослый, по крайней мере всяко старше малышни, с которой соревнуется почти на равных. Пак закусывает щёку изнутри, мотает головой, отводя глаза. Хисын тянет его за рукав толстовки, заставляя спуститься ниже, съехать по простыням на его уровень.              — Просто думаю о том, сколько всего не успел, — отвечает Джей, вздыхая. Он повторяет позу старшего, укладывается на подушку, поджав ноги, разве что одеяло руками не держит, вжимаясь щёкой в теплую подушку. Ему хочется перевернуть её, лечь на прохладную сторону наволочки, но менять положение — значит потревожить Хисына. И ему меньше всего хочется беспокоить и так уставшего Ли.              — Так говоришь, будто завтра умрёшь, — фыркает Ли, закатывая глаза. Джей хмурится, строит недовольную рожицу, пускай всё это напускное, пускай просто для вида. Потому что Хисын всегда улыбается, когда думает, что у него получилось залезть под кожу.              — Завтра, если повезёт, мы дебютируем, хён, — вздыхает Джей, переворачиваясь на спину. Он смотрит в потолок и вслушивается, пытаясь различить голоса из общей гостиной, уловить смех и грохот. Но всё, что он слышит — тихое дыхание и медленное сердцебиение парня напротив.              — Это не везение, Ччон-а, это результат нашего тяжелого труда, — бормочет Ли в ответ, его губы задевают ткань наволочки, — Твоего тяжёлого труда. Если ты не дебютируешь, это будет несправедливо.              — Все трудятся, хён, нет кого-то, кто заслужил бы дебют меньше, чем я, — говорит Джей, разглядывая потухшие лампы, блестящие камеры по углам комнаты.              — Возможно. Но я бы хотел, чтобы это был ты. Со мной, в группе, — вздыхает Хисын, пальцами прогуливаясь по длинному рукаву чужой кофты. Джей фыркает, опуская взгляд на чужое лицо.              — Ты так уверен в том, что дебютируешь? — спрашивает он с усмешкой, пускай они оба знают ответ.              Все на проекте знают, что если кому-то и суждено стать частью группы, так это Хисыну. И не важно будет их там девять или семь, Ли Хисын будет в составе. Это было понятно с первого дня и, как бы сильно продюсеры не пытались подкосить его веру в себя, очевидного было не скрыть. Джею не обидно, он в числе первых готов пихать старшего в спину, навстречу дебюту, успеху. Он не встречал человека, который бы заслужил своё место больше, чем старший. Но…              — Ты не жалеешь? — спрашивает Джей неожиданно, поджимая губы. Хисын снова смотрит на него с вопросом, карие глаза блестят в темноте, словно две бусинки у плюшевого оленёнка. Пак сильнее сжимает губы, чувствуя, как открывается ранка посередине нижней, как маленькие капли крови заполняют рот.              — О участии? О дебюте? — уточняет Ли сконфуженно, хмуря брови. До чего же он прелестный.              — О том, что не успел, — поясняет Джей, поворачиваясь на бок, глаза в глаза со старшим, на расстоянии пары десятков сантиметров. Если он задержит своё дыхание, сможет ли почувствовать чужое на коже? Смесь мятных конфет и шоколадного молока, — После дебюта… Многие вещи станут недоступны…              — А ты? Жалеешь о чем-то? — спрашивает Ли вместо ответа, не отрывая глаз от чужого лица. На секунду Пак задумывается, пытаясь выбрать что-то безобидное, нейтральное, о чём они оба смогут посмеяться.              В комнате нет света, все ребята где-то там, разбрелись по зданию, доживая последние часы перед новой жизнью. Дебют не то же самое, что смерть. Но он ощущается двояко, конец одного и начало другого. Своего рода перерождение, потому что айдол и человек понятия близкие, но не равные. Кто из них выше ещё стоит понять, но жизнь прежней больше не будет и это Джей знает наверняка. Так стоят ли последние часы риска? Ему кажется, что да. Если он всё равно «умрёт», он не хочет ни о чём жалеть.              — Я ни разу никого не целовал, — бормочет Джей почти смущённо, его щёки теплеют, сильнее прогревая подушку, — А теперь, наверное, и не поцелую.              — Почему? — спрашивает Хисын осторожно, его голос на грани шёпота, теплой волной и бережным касанием по натянутым словно струны нервам.              — Не хочу целовать кого-то, кому не буду доверять. А с дебютом открываться времени не останется, — вздыхает Джей, прикрывая глаза. Тихое дыхание и гул кондиционера почти убаюкивают, прерываясь только шорохом простыней.              — И ты бы хотел? Поцеловать кого-то? — спрашивает Ли и по теплу, коснувшемуся кончика носа, младший понимает, что он придвинулся ближе.       Ему страшно открыть глаза и проверить. Поэтому он просто кивает, надеясь, что этого хватит. Надеясь, что на этом они закончат.              Молчание длится около минуты, а может часа, Джей не уверен. Этого времени не хватает, чтобы успокоить колотящееся сердце, привыкнуть к теплу на лице и ощущению жара на расстоянии меньше десятка сантиметров. Он хочет что-то сказать, сменить тему, но не успевает и рта открыть, замирая.              — Хочешь, я тебя поцелую? — спрашивает Хисын едва слышно, его голос больше выдох, чем настоящий звук и, не вслушивайся Джей в тишину с такой силой, он бы точно прослушал.              — Я… не умею, — бормочет младший, чувствуя, как жар спускается от щёк к шее, покрывает ключицы и грудь. Будто его отсутствие навыков единственная проблема. А есть ли другие?              — Я научу.              Джей открывает глаза. Осторожно, дрожит ресницами, пытаясь снова разглядеть старшего в темноте. Он видит блестящие чем-то незнакомым глаза, мягкую улыбку на тонких губах. Щека старшего вжимается в подушку и он так близко, их носы почти соединяются. Младшему кажется, что у него заложило уши, так сильно кровь стучит по венам, разгоняемая неугомонным сердцем. Если они и правда «умрут» завтра, он хочет помнить что-то о своей старой жизни, о Пак Чонсоне, который ещё не был айдолом, который не переродился, но был смелым достаточно, чтобы попробовать. Он кивает, протягивая руку, чтобы обхватить чужой затылок.              Хисын приподнимается на локтях, нависает сверху, прежде чем прикоснуться своими губами к чужим. Они у него сухие, сколько бы Сону не подбрасывал ему бальзамы, вечно искусанные от нервов. Даже сейчас Джей чувствует привкус металла, смешавшийся с мятой и шоколадом. Ему кажется, что вишня подошла бы его хёну больше. Несколько мгновений ничего не происходит. Они просто прижимаются друг к другу, будто старший даёт ему возможность передумать, отстраниться. Джей осторожно двигает губами, делает то, что кажется правильным, то, что ему хочется сделать. Давно хотелось.              Хисын подхватывает его ритм, неторопливо обхватывает чужие губы своими, тянет и сжимает, меняя верхнюю на нижнюю и обратно. Выходит неловко, у него опыта немногим больше, чем у младшего, даром что вызвался учить. Сапожник без сапог, учитель, со знаниями едва ли превосходящими ученика. Он чуть наклоняет голову, позволяя их губам соединиться под другим углом, более близким, удобным, приятным. Хисын чувствует горячую кожу чужой щеки под пальцами, он спускает ладонь ниже, подушечками прижимаясь к бьющемуся пульсу. Он уверен, его сердце бьётся ничуть не спокойнее. Если он вслушается, услышит как оно стучит о грудную клетку.              Вместо этого он сосредотачивается на чужом дыхании, на едва слышных звуках, которые вырываются наружу. Хисын осторожно приоткрывает губы, чтобы коснуться чужих языком. Джей тут же отстраняется, прижимается лбом к тощему плечу старшего, его тяжёлое, рваное дыхание опаляет голые ключицы, ползёт под ворот толстовки. Младший мотает головой, руками сжимая чужой капюшон и Хисын перекидывает руку через его талию, прижимает ближе к себе, накрывая их одеялом.              — Если мы дебютируем и переродимся, поцелуй меня ещё раз, хён, — бормочет Джей, прикрывая глаза. Старший тихо смеётся, позабавленный чужой поэтичностью. Он прижимает губы к чужому лбу, поднимается к волосам, покрывая их короткими поцелуями. Младший сильнее размякает в слабой хватке.              — Хоть сотню раз, лишь бы ты ни о чём не жалел.