Осколки

Утро ощущалось тяжёлым. Оюль не спал всю ночь — мысли съедали его изнутри, оставляя после себя только пустоту и горький привкус во рту. Он сидел на кухне, обхватив ладонями горячую кружку ромашкового чая, но тепло не проникало сквозь кожу. Он перестал чувствовать что-либо, кроме тупой, ноющей боли где-то в груди. По дому разнёсся звук закрывающейся двери. Спустя мгновение — шаги, знакомые до дрожи, до последнего полутона. И в дверях появился Рюль. Оюль не поднял взгляд. Знал, что если посмотрит — сорвётся. Рассыплется. И не сможет собрать себя заново. — Ты уже проснулся? — Рюль сел на стул напротив, и его голос звучал так обычно, так буднично, будто ничего не случилось. Будто мир вокруг не рухнул. Он осматривал вид старшего: синяки под глазами, растрёпанные волосы, бледные, почти прозрачные губы. Всё это кричало о том, что Оюль не спал. Что он думал. Что он знал. Оюлю стало плохо от одного только голоса парня. А может, от осознания. Изменил. Рюль — который всегда был таким заботливым, таким внимательным, таким его — изменил. Это било по сознанию, медленно, методично убивая Оюля изнутри. Каждый вдох теперь давался с трудом, каждое сердцебиение отдавалось в висках глухим, обвинительным стуком. — Я всё знаю, — произнёс Оюль. Голос его был тихим, пустым, будто он лишился души. Так и было. Рюль замолчал. Надолго. Его лицо не изменилось, но в глазах что-то дрогнуло — та самая трещина, которая появляется на идеально гладкой поверхности за секунду до того, как всё разлетится. Он прекрасно понял, о чём речь. Не хотел говорить об этом вслух. Не мог признать. Знал: если скажет — разлетится на осколки. И их уже не склеить. Оюль наконец поднял на него взгляд. Пустой. Холодный. Такой же остывший, как чай в кружке, которую он всё ещё сжимал побелевшими пальцами. Тошнота подступила к горлу, как только он заглянул в глаза Рюля. Те самые глаза, которые всегда смотрели на него с любовью, с нежностью, с чем-то таким тёплым, от чего хотелось жить. Сейчас они были пустыми. И в этой пустоте Оюль увидел приговор. — Оюль, — тихо произнёс Рюль, и в его голосе впервые проскользнуло что-то похожее на страх. Но было поздно. В ответ — только молчание. Если Оюль откроет рот, его либо стошнит, либо он расплачется. Или сделает и то, и другое одновременно. А потом сорвётся. На крик, на слёзы, на «как ты мог», на «я же тебе верил». И это будет концом. Не их отношений — они уже кончились. Концом его самого. Оюль медленно встал со стула, обходя стол. Каждое движение давалось с трудом, будто он нёс на плечах весь вес этого мира. — Я не буду говорить с тобой сейчас. Может, потом смогу, — он говорил через плечо, не оборачиваясь. Больше не мог смотреть на Рюля. Не мог видеть этого лица, этих глаз, этих губ, которые когда-то шептали ему «люблю», а теперь хранили молчание, тяжелее любого предательства. Он вышел из кухни, оставляя парня одного. Рюль слышал его тихие, почти невесомые шаги. Слышал, как открылась и закрылась дверь их комнаты. Слышал, как внутри неё щёлкнул замок — впервые за всё время, что они жили вместе. В комнате было темно. Оюль не стал включать свет — зачем? Ему не нужны были лампы, чтобы видеть эту пустоту. Она и так была повсюду: в каждой вещи, в каждой фотографии на стене, в каждой детали, которая напоминала о Рюле. А они напоминали обо всём. Оюль сел на край кровати. В руках всё ещё была кружка — он принёс её с кухни, сам не заметив как. Чай давно остыл. Как и он сам. Как всё, что между ними было. Он поднёс кружку к губам, сделал глоток. Горько. Ромашка не пахла ничем, кроме сухой, мёртвой травы. Так пахнет конец. Телефон завибрировал. Оюль посмотрел на экран: уведомление от Рюля. Всего одно слово. «Прости». Оюль смотрел на него долго. Так долго, что экран погас сам. А потом снова зажёгся — от его пальца, который дрожал над кнопкой ответа. Он не ответил. Вместо этого он открыл галерею, пролистал назад — туда, где они были счастливы. Где Рюль смеялся, запрокинув голову. Где Оюль обнимал его со спины. Где мир был целым, а не разбитым вдребезги. Последнее фото было сделано три недели назад. Рюль спал, свернувшись калачиком на его плече, а Оюль, пряча улыбку, щёлкнул камеру. Он тогда думал: «Вот оно. Моё счастье. Навсегда». Он удалил фото. Потом ещё одно. И ещё. И ещё. Палец двигался механически, бездумно, пока в папке «Любимое» не осталось пусто. Только белый фон и надпись: «Нет фотографий». Как и в его жизни теперь. Оюль отложил телефон, лёг на кровать и уставился в потолок. Слёз не было. Он выплакал их ночью, пока Рюль спал в соседней комнате, даже не подозревая, что его мир рушится. Теперь внутри была только сухая, выжженная пустота.