Из страшной русской сказки

Они встречаются в Милане — в городе древнего золота, благородного мрамора, резной готики. Они встречаются на Олимпиаде — событии мирового масштаба. Они встречаются под огнями сотни софитов, под пафосом колец и флагов, под взглядами тысяч, нет, миллионов вдохновленных и надеющихся людей. Изабо пропускает тот момент, в который помпезный Милан сменяется деревней под Екатеринбургом — у них недели две свободного времени, а потом придется возвращаться к тренировкам перед Чемпионатом Мира, к тренерам и родителям, к флагам, ответственности и софитам; а пока... — Wow. It's... cute. Степа заминается и розовеет скулами — немного, по-степановски, но от ее взгляда не укрывается. Почему-то это выглядит мило. И калиточка, вся в пятнах ржавчины, тоже. Не заброшенно, хотя могло бы, не пугающе — даже Степа выглядит более страшным, чем этот забор, а Степа не выглядит пугающим ни на грамм; старые, прошлогодние, высушенные веточки какого-то сорняка обвивают ее то тут, то там, а внизу грязными пятнами обледеневший снег и грязь. Дует свежий ветерок, каркают вороны, вдалеке по засыпанной щебнем и, почему-то, черепицей дороге шуршат шины внедорожника. Изабо поправляет лямку рюкзака и радостно кивает на ворота: — Let's go, Стива! I wanna see all that you are talking about. Тот, шумно вздохнув, достает громоздкую связку бренчащих ключей и отпирает шаткую дверь. Даже если Степа сейчас мысленно клянет себя за все принятые решения, Изабо не планирует помогать ему в реализации планов все свернуть. Потому что — когда еще у нее будет шанс научиться vertet' shashliki? *** Дача — как рассказывал Степа в самолете — это domik v derevne, который когда-то принадлежал его дальней родственнице, то ли двоюродной бабушке, то ли сестре второй жены двоюродного деда; Изабо не очень поняла ветви семейного древа Гоголевых, но у нее никогда не было большой семьи, поэтому она с любопытством и восторгом слушала путанные, рубленные объяснения Степы. Он после олимпиады в любом случае планировал ехать сюда — успокаиваться и приходить в себя после такого большого мирового ивента. Изабо планировала к маме, но все как-то очень быстро перевернулось. Она ни о чем не жалеет — правда, придется все-таки ей позвонить и сказать, что у "Эмбер" она задержится дольше пары дней. За калиткой ее ждало много открытий: например, дом из толщенных стволов деревьев, побеленная печка, которая делала белым все вокруг в радиусе метра, скрипучие полы, запах сырости — не затхлости и плесени, а... природы? — и, конечно, удивительно удобные кровати. После олимпийской деревни она была готова ко всему, потому что хуже местных кроватей может быть мало что, но того, что она присядет на кровать и тут же пружинисто провалится в кучу пуховых одеял и холодных подушек, она не ожидала. Степа даже улыбнулся — улыбнулся! — когда она вскрикнула, пропадая меж белья. Оказывается, вместо твердого дна у таких постелей натянутые пружины — и на них можно прыгать до потолка. Правда, от этого поднималась хорошая такая завеса пыли. Когда они разложились и Степа затопил печь, Изабо потянула его показывать ей ogorod. Участок оказался небольшим и голым за редким исключением, но ей нравилось, когда Степа что-нибудь рассказывал, а заставить его говорить о даче было нетрудно. Простое, про огурцы, помидоры и картошку она поняла и на русском, что, кажется, восхитило Степу. Его в принципе легко было впечатлить. Изабо это льстило — и умиляло; потому что он у нее такой глупенький котеночек, просто чудо. Вечером затопили баню. Изабо захотелось в ней же и умереть — это было прекрасно. Это было превосходно. Она нежилась в жарком, влажном блаженстве, вдыхала сосновую смолу и березовые veniki, терла спину жесткой, но приятной губкой и пыталась понять, как именно ноги привели ее на лед. Степа, просуетившись первые двадцать минут, пытаясь проконтролировать, что ей комфортно, в конце концов все-таки присел на лавочку и угомонился — хотя бы физически. Мысленно он — стопроцентно — пытался вспомнить, о каких еще опасностях бани не рассказал. Дурачок. Не полезет же она в печь с кипятком. Но милый. После бани на свежем воздухе было невыносимо приятно. Изабо проскакала в дом в одном халате, пока Степа кричал в спину что-то о том, что продует, но, лол, они фигуристы или кто? Простуда давно перестала заглядывать в гости из-за какого-то там весеннего ветерка. На улице свистели птицы и шумела крона окружавших дачу деревьев. В доме уже даже печь не трещала — Степа, обогрев не слишком большое пространство, потушил угольки, и теперь было просто приятно тепло и тихо. Изабо упала в ворох одеял и подушек и мгновенно уснула, пока Степа только заходил в дом с улицы. Он, конечно же, постелил себе на диване. *** Изабо всегда, сколько себя помнила, была жаворонком. Возможно, это было связано с ее фигурнокатательной карьерой — тренировки всегда начинались ранним утром, на сборы приходилось выезжать, не дожидаясь рассвета, а перед соревнованиями никогда долго не спалось из-за адреналина. Поэтому и тут — она открывает глаза, когда сквозь плотный тюль и мутные стекла окон начинают пробиваться первые лучи. — Стива! Are you awake? Она падает на занятый, не разложенный полностью диван, придавливая гусеницу, которая когда-то была Степой, и дует в ухо, выглядывающее из-под одеяло. Степа мычит, но не скидывает ее. Алиса или Эмбер давно бы скинули, а этот — нет. — Dunno... — Wrong answer! — М-м. Решив перестать мучить бедолагу, добровольно укравшего ее в свое тайное российское логово, Изабо самоскидывается на ковер и идет переодеваться. С собой у нее все то же, что брала на Олимпиаду. Брендовая спортивная одежда смотрится инородно в таком месте, мерч команды США — тем более, но Изабо натягивает любимый рашгард и треники, накидывает ветровку и выходит в ogorod — зарядку-разминку никто не отменял. Можно на две недели забить на отработку прыжков, выйти на лед и вспомнить, как их делать, за две секунды, но забив на растяжку хотя бы на один день, магия превращает тебя обратно в тыкву — или в Пиноккио — в бревно, проще говоря. И насмарку все годы тренировок. Система похлеще, чем у совы Дуолинго. И пострашнее. На природе чувствуется какой-то покой и при этом душевный подъем — то ли от сизой, холодной дымки на горизонте, то ли от запаха пробуждающейся земли, то ли от капель, мерно падающих с угла крыши на садовую бочку. В таких пейзажах волей-неволей проникаешься русским духом, или как там. Силой той необъятной Сибири, о которой все говорят то с искренним страхом, то с благоговением. Изабо потягивается, выполняя простые упражнения с несвойственной ей медлительностью, будто превращая их в асаны из йоги. Жаль, что шпагат тут не потянешь. Запачкать в грязи кроссовки еще можно, а вот сесть в грязь она, наверно, еще не готова. Не ради шпагата точно. Степа присоединяется к ней к концу. Не к разминке, нет. Он выходит в шортах, не прикрывающих коленки, и при этом в худи и куртке, тяжело лежащей на его плечах, с растрепанными волосами и неразлепрившимися глазами, но — с чашкой чая в руках, от которой поднимается плотное облачко пара. — Там чайник вскипел. Пойдем кофе пить. Кофе, конечно, не тот, что дома — неизвестная марка растворимого с названием и описанием на кириллице, а к ней только мед, который Степа двигает в ее сторону со смущением. Хорошо, хоть он есть — в отсутствие молока, которое они, конечно же, не купили, сойдет. Изабо рассматривает скатерть-клеенку на шатающемся деревянном столике, за которым длинноногий Степа никак не помещается, и рукомойник странной конструкции над гулкой раковиной, и электрический чайник, который не выключается сам — надо самостоятельно его щелкнуть. И в нем обязательно накипь, и вода — совершенно точно — не соответствует никаким нормам чистоты и микроэлементного состава. Но Изабо плевать — у нее в голове вольный ветер, а в сердце — тепло беленой печки, и как-то без разницы, что за бурда намешана в старой кружке, если рядом сидит Степа, чьи ноги никак не могут найти удобное положение под столешницей. *** Сборные США и Канады это не один мир, но и не кровные враги; они все равно так или иначе крутятся рядом — сближает то ли общий материк, то ли общие корни — у большей части они славянские, конечно. У Изабо нет славянских корней, но есть русские тренеры, интерес к культуре и более-менее понимание речи на слух — если она простая или о фигурном катании. Или матная — за эту часть невольно ответственен Илья и его отец. Изабо, когда встречает его в первый раз, уже знает, что "Стивеном" его зовут только репортеры и иной стафф, не знающий его. Для нерусскоговорящих друзей он Гога, для русскоговорящих или типа того — Степа. В той же семье, которая у него чисто русская даже спустя столько лет, прожитых в Канаде, он Степа. Представляться он предпочитает Степой. Поэтому Изабо не очень понимает, почему тот заминается и робеет, когда она называет его по имени и протягивает руку, представляясь, не давая ему и шанса промямлить что-то банальное, типа "я знаю". Позже он признается, что она — одна из немногих англоговорящих, произносящих его имя так плавно и без акцента, но до этого — все время впадает в секундный ступор, природу которого Изабо не может определить из-за непроницаемого славянского лица, поэтому, ради эксперимента, она начинает знать его Стивой. Только вслух; в голове он навсегда Степа. Эксперимент признается удачным, когда Степа в ответ улыбается. Что, на самом деле, приятнее всяких там медалей и оваций восхищенных болельщиков — они у нее были и будут, а вот неровная, почти незаметная улыбка на лице Гоголева — возможно, как восьмое чудо света. И ее надо беречь. Определенно точно — надо. Это все переходит ту грань, где они друзья, но не приходит на ту, где их отношениям можно дать название — емкое и точное. Но ее это не волнует, а Степа, кажется, все еще борется с моральной дилеммой робения и невольных улыбок. Поэтому — Изабо инициирует контакт ради искры радости на чужом лице и, кажется, если со Степашкой что-нибудь случится, она загрызет всех в Милане, а потом и себя. Эмбер и Алиса ничего не замечают — а они ведь не отлипают от нее хуже, чем от Ильи. Что смешно — ведь для Изабо они самые очевидные люди на свете. Возможно, ей стоило бы рассказать о нем девочкам, посекретничать, послушать чужие мнения о неловком русском из Канады, может быть, даже привлечь Илью — он может знать о русских больше них, больше, чем она; но ей нравится пускать все на самотек. Поэтому, когда она появляется на пороге номера Эмбер, сжимая запястье отрешенного Степы, и просит прикрыть ее, если будут спрашивать, Эмбер закашливается и забавно округляет глаза. Потом — угрожает убить Стивена, если он что-то сделает с их Ледовой Принцессой, будто он — суровый сибирский дракон, крадущий ее в плен. Степа под взглядом взъерошенной, только проснувшейся Эмбер Гленн не трусит — возможно, потому что не очень понимает, где та беззащитная леди, которую он собирается неволить, если Изабо и инициировала, и устроила себе эту поездку, спрашивая Стиву только ради проформы, не против ли он — а он, конечно, на все отвечал лаконичным "ok". С энтузиазмом или смущением, но отвечал. Это дает ему отдельный плюсик напротив своего имени — для Эмбер, вроде, тоже, ведь она отпускает их с миром и обещанием прикрыть. *** Страшный дракон Стива вне льда теряет львиную долю своей грации, любит врезаться в косяки, поскальзывается на мокрых плитках и кряхтит, таская дрова для печи. Не оценив термобелье и олимпийку, он выдает ей тяжелую, как у него, курточку, пропахшую костром и деревом, приносит теплые носки и шарф. Изабо надевает все на себя без вопросов, хоть ей и не холодно, и, пока Степа не видит, делает фотку в настенном зеркале. Освещение ужасное, фон пестрит неэстетичной мебелью, древним холодильником и ковром на стене, а еще у нее волосы растрепаны — но сама фотка ей нравится. Она кидает ее Эмбер, потом, подумав, и Алисе, хоть она, наверно, сейчас занята свалившейся популярностью и медийностью, а потом, хихикнув, и Илье. Может, почувствует незнакомый, но родной русский дух. *** К вечеру успевают и дойти до магазина по щебневой дороге, и замариновать мясо — по тем трем рецептам, которые помнит Степа, но и те сводятся к "Кидаешь все, что найдешь, и помногу", — и развести огонь в мангале. Здесь темнеет не раньше, чем в Милане, но медленнее; зато основательнее — воздух мгновенно охлаждается, небо приобретает очень глубокий оттенок черного, и никаких огней — вокруг только соседние дачи, молчаливые в этот сезон, темные провалы деревьев да их мирок — тлеющие угольки в закоптелом мангале самого простого устройства, рассеянный свет из окон дома, включенная Степой пара уличных фонарей. Изабо поднимает плечи повыше, чтобы застегнутая до конца куртка прикрывала не только подбородок, но и нос, и топчется на месте — больше от возбуждения и интереса. Shampuri приходятся Изабо по вкусу — ими можно кого-нибудь кровожадно проткнуть. Вот с мясом, например, у нее получается очень хорошо, лучше, быстрее и аккуратнее, чем у мучающегося Степы. Решетка, которую тоже решают задействовать — все за один вечер, ведь кто не выкладывается на полную, тот не пьет победное шампанское, — ей нравится меньше, но на ней хорошо раскладывается лук, поэтому Изабо прощает ей некоторые боевые несовершенства. Пока мангал шипит от падающего на угли жира, Степа притаскивает из амбара шину — старую, потертую, но определенно классную, — и предлагает присесть. Сидеть холодно, но Изабо садится — чтобы не терять повода прижаться к твердому боку своего дракона. — I know that mayonnaise is, but wtf is the kefir? — It's like... spoiled milk? — Oh Стива that's not good. — It is good! Trust me. Изабо смеется и встает — Степа так себе готовит мясо, если не замечает, что оно уже начинает обугливаться; видимо, в этой семье master of shashliki придется быть ей. *** Если верить ее диете, ей нельзя тяжелое, жирное мясо; но, наверно, если бы ее диетологи, которые преимущественно русские, услышали бы, что она ест только что собственноручно приготовленные shashliki, они бы ей простили эту слабость. Пиво к ним, конечно, нет, но и диетологов в этой сибирской глуши не водилось. — VKUSNO! — Изабо радостно восклицает, подражая Виктору Никифорову из оригинальной озвучки “Юри на льду”. — Ну куда ты так спешишь, Изя, блять, изжога будет, — он совершенно очаровательно бормочет что-то на русском и подает ей салфетки. Изабо тащит с его тарелки последний кусочек курицы и довольно вздыхает. *** — What is the “дикий малинник”? Наевшись — набив животы, — они идут гулять; вдоль деревни, по краю поля и чужих домиков, вдоль деревьев и зарослей кустарника, по утоптанной грязи и шуршащему снегу. Степа рассказывает про детство — он мало помнит о том, каким это место было тогда, но пара историй найдется. Они приезжали редко, но всегда помпезно — его родственники, насколько Изабо поняла, каждый раз устраивали пиршество и празднование, даже если поводов не было. Изабо хотела бы узнать, как ощущается большая семья. Но она не дает мысли развиваться и задает вопросы по другим деталям рассказа. Так проще. Так интереснее — узнать Степу через детали, которые он вряд ли расскажет кому-то другому. Когда возвращаются, дом встречает их остаточным, но тающим теплом, и Степа подрывается метнутся за дровами и затопить печь снова, чтобы утром не проснутся в ледовой свежести, но уже жутко поздно — особенно для профессиональных спортсменов с жестким графиком, — поэтому Изабо тянет его за рукав кофты в постель — в “свою”, потому что пружинки прикольные, — и сворачивается клубком у него под боком. Так определенно будет теплее. *** На следующее утро ее озаряет. — Изя! It’s like Liza in Russian! Like Liza Tukta-Tuktamisheva. For your family you can use this form! Степа давится своим зеленым чаем. *** На Гала они стараются держаться вместе — в том плане, что Изабо старается держать его ближе к себе, притягивая за талию. Эмбер улыбается им и заговорчески подмигивает, а Илья выгибает бровь, но прилюдно ничего не говорит. Изабо улыбается в камеру, зная, что и Степино лицо расплывается в полуулыбке. После domika v derevne и shashlikov Изабо готова дать их отношениям серьезное название, но ей нравится, что никто никуда не спешит. Не норовящие сгореть шашлыки же жарят.