Связаны.

Разрушить. Сколько помнил себя Остин Гриффин, его первой и единственной мыслью было именно это. Каждый раз, когда это слово назойливо вертелось в голове, Остин смотрел на свои собственные руки, способные убить одним лишь прикосновением, на своё отражение в свете бесконечного потока звёзд, в котором его фиолетовые диски в глазах несли за собой лишь жгучую ненависть, которую он всегда чувствовал внутри себя. Своего сердца? Возможно. Потому что невозможно ненавидеть весь мир, если ты не ненавидишь себя. Невозможно хотеть разрушить всё, абсолютно всё, до последней песчинки около океана, до последнего в этом мире атома вместе с собой, если ты не хочешь разрушить и своё существование. Остин не знал, хотел ли себя убить или обожать. Хотел ли он видеть, как что-то живое умирает лишь от одного касания его руки, облачённой в чёрную перчатку и хучжи на фалангах, или только со стороны наблюдать, как всё погибает под неумолимым натиском времени? Нет, нет. Больше всего на свете Остин Гриффин ненавидит ждать. Он живёт шесть тысяч долгих лет, он успел совершить много деяний, после которых его стали бояться до дрожи во всём теле и панических атак, он, в общем, преуспел везде. И он до сих пор ждёт, когда его план наконец увидит свет. А увидеть он должен свет Хаочэня — Остин всё для себя решил. Он должен получить его свет, чтобы потом впитать его в себя, а затем оставить этот мир в вечной темноте без права на восстановление. Этот мир не заслуживает жизни, не заслуживает света. Не заслуживает Лун Хаочэня — его уважаемого, любимого брата. Ах, Мессия! Хаочэнь предстаёт перед всеми именно в этом образе. Этот юноша улыбается каждому так искренне и по-доброму, против демонов, не колеблясь, всегда обнажает свой клинок, не боится опасности, да что там — он не боится смерти, ведь однажды уже столкнулся и с ней. — Так почему ты не смотришь так и на меня? — сладко и вместе с тем горестно шепчет Разрушение своими, на удивление, нежными устами, когда при каждой их встрече ему не приходилось ощущать на себе ни любопытства, ни восхищения, ни даже пустоты. Была лишь ненависть. Та самая, которой Остин одаривал всю Вселенную, а теперь ощутил и на себе самом. Кара небес никогда бы не подумал, что в глазах гэгэ, которым суждено светить подобно самому яркому солнцу, могут отражаться такие тёмные эмоции, направленные на него самого. Возможно, Остину слегка обидно, но вместе с этим его чёрной душой начинал завладевать интерес. Может, именно этот интерес люди и демоны так и любят называть обожанием? Остин пока не признаётся себе, что это одержимость и твердое желание под названием «владеть». Кара небес не может хоть в чём-то признаться себе, когда сам сейчас упивается их близостью, когда чувствует через свои перчатки и украшения мягкость чужих щёк и когда в этих небесно-голубых глазах напротив вновь та ненависть. — Что тебе не угодило в моём взгляде на тебя? — в голосе старшего брата сталь — холодная и вместе с этим обжигающая, однако Остина греет осознание того, что Хаочэнь не вырывается, пусть и натянут словно тетива в его руках. Всё-таки, он поумнел — теперь прекрасно понимает, что не избежит ещё одной смерти, если посмеет пойти против. Между ними огромная пропасть в силе. Остин Гриффин, конечно, сильнее. Иначе и быть не могло. — Вот это мне и не нравится, — наигранно печально вздыхает он, стараясь имитировать человеческие эмоции во всей красе: слегка заламывает брови, смягчает своё выражение лица и льнет ещё ближе — Хаочэнь уже чувствует горячее дыхание на своей щеке и едва ощутимое прикосновение лепестков губ к щеке. Разрушение точно не должно быть настолько человеческим физически. — В твоих глазах ненависть, а в голосе сталь. Я к тебе всегда относился с добротой, ты же мой.. мой гэгэ, правда? — Я не могу относиться к тебе по-другому, зная, что ты хочешь избавиться от всего того, что мне дорого, — юноша сжимает ладони в кулаки, — я- Остин Гриффин заставляет перестать его говорить лишь парой своих касаний: большим пальцем он обманчиво нежными движениями гладит линию челюсти, а другой частью руки давит на одну сторону шеи. Такая власть позволила Каре небес с лёгкостью наклонить голову Хаочэня в бок и теперь без зазрения совести (была ли она у него вообще?) прильнуть губами к девственной коже и впиться в неё клыками. На язык с терпким запахом стекает крохотной струйкой густая кровь. Остин прекрасно изучил кровь всех живых существ, но почему именно у Хаочэня она такая насыщенная, вкусная?.. Человек в его руках делает прерывистый вздох сквозь зубы, и улыбка Кары небес озаряет его мрачное, но очаровательное лицо. — Ты, кажется, не понимаешь, что уже давно бы погиб без моей помощи, глупый братец, — вкрадчиво отвечает он своим бархатными голосом, — ты ничего не понимаешь, не понимаешь и то, что ты и твоя жизнь всегда принадлежали мне. Наши судьбы неразрывно связаны. Куда бы ты ни пошёл, там буду и я. Пойми, что ты моё прямое продолжение, мы всегда будем рядом. — Я тебя ненавижу, — и всё-таки эта фраза срывается с губ Хаочэня. Остин улыбается ещё шире. Счастливее. — Меня ненавидит весь мир, брат, — делится он очевидной вещью, — а твоя ненависть наоборот, заставляет меня трепетать и ещё больше обожать тебя. Аккуратным движением он заправляет светлые волосы рыцаря за покрасневшее ухо, чтобы потом томно выдохнуть прямо в него: — Хотеть тебя.. овладеть тобой. Отуманенный разум шепчет: возьми его, присвой себе, оскверни эту божественность. Он полностью в твоих руках. Лёгкий, но пробирающий до самых костей смех заполняет пространство, а затем Остин собственнически кладёт уже всю руку на затылок, царапает нежную, уже израненную кожу хучжи, взъерошивает чужие волосы и заставляет упереться лбом в свой лоб, чтобы встретиться взглядами вновь. Кристально-чистые глаза напротив безумных, с росчерком фиолетовой бездны. Он дышит в чужие губы, произносит на грани слышимости, но в них заложен весь смысл. В них заложено всё. — Ты мой, Лун Хаочэнь, и всегда будешь только моим.