В паутине лжи

Улицы Лондона, как всегда были серы и холодны. Уильям шёл. Размеренно. Но быстро. Будто даже не переживал. Как человек, который уже принял решение и не намерен его пересматривать. В пальто было холодно, но он не чувствовал этого. Ветер трепал полы сюртука, бросал в лицо мелкие капли мороси, но Уильям смотрел только вперёд. Тот особняк, куда привел его адрес, находился в тихом, почти респектабельном районе, где дома стояли с достоинством старых аристократов, не желающих замечать шум большого города. Уильям остановился у кованой ограды, на секунду задержал дыхание, а затем толкнул калитку. Его встретила мрачная тишина. Дворецкий, молча посмотрел на него, с каким-то сочувствием, что ли. А потом повёл на второй этаж. Всё в этом поместье было безвкусно-дорогое.  Начиная от мраморных статуй и картин в тяжёлых рамах, до золотых подсвечников и коврах на полу. Его подвели к дверям кабинета, и кивнув, оставили с полном одиночестве. Уильям не стал стучать. Не стал спрашивать можно ли ему зайти. Он просто открыл дверь и вошёл. Чарльз Огастес Мильвертон сидел в кресле у камина, как паук в центре своей паутины. Увидев Уильяма, он расплылся в улыбке — широкой, почти дружеской, и поднялся навстречу, распахнув объятия. — Лиам! — воскликнул он так радостно, будто перед ним был не бывший враг, а давно потерянный друг. — Какой сюрприз! Значит, всё-таки мои глаза мне не врали и ты жив! Я так рад! — он оскалился. Такой хищной ухмылкой. Уильям не сделал шага вперёд. Он замер на пороге, пальцы сжали трость, и только холодное спокойствие, выученное годами, не давало лицу дрогнуть. — Мистер Мильвертон, — голос его был ровным, почти безжизненным. — Что вам от меня нужно? Чарльз опустил руки, но улыбка не исчезла. Она лишь изменила оттенок — стала мягче и опаснее одновременно. Как у кошки, играющей с мышью. — Ну-ну, дорогой, не торопись. Всему своё время, — он, поняв, что обниматься с ним не будут, медленно развернулся,  и опустился в кресло, жестом приглашая Уильяма сесть напротив. — Ты же не хочешь, чтобы наш разговор закончился быстрее, чем начался? Уильям остался стоять. — Чего же ты не садишься? Может выпьешь чего-нибудь? Виски, херес, вино? — Мильвертон задумчиво взял свой стакан со столика и отпил виски,— ах, прости! Ты же не пьешь, да? Ну тогда могу предложить чай или кофе,— он ухмыльнулся. — Чарльз, ближе к делу. Я тебя пока слушаю. Чарльз вздохнул, с притворной обидой покачал головой и взял с подлокотника кресла конверт — такой же, как тот, что уже лежал во внутреннем кармане пальто Уильяма. — Ну как хочешь. Моё дело предложить, а уж твоё...— он не успел договорить, как его снова перебили. — Я не собираюсь играть с тобой в кошки мышки, если у тебя ничего нет, то я пойду. — Ладно-ладно, не начинай, — он поднял руки, будто сдаваясь, но оскал всё не уходил,— твои братья, как я знаю, даже не подозревают о том, как ты проводил время в Штатах. Пока они убивались горем по тебе, ты… — он сделал паузу, наслаждаясь каждым словом, — ты, так скажем, проводил время в объятиях великого детектива. Уильям молчал. — Не делай такое лицо, — Чарльз рассмеялся, коротко и сухо. — Я не собираюсь причинять тебе боль. По крайней мере, сейчас,— мерзкая ухмылка,—  ты ведь такой умный, Лиам. Такой харизматичный. Такой… красивый. — Заткнись, — слова вырвались раньше, чем Уильям успел их остановить. Голос дрогнул — впервые за этот разговор. Чарльз не обиделся. Наоборот, его глаза засветились ещё более жадным, опасным интересом. — Я ненавижу Шерлока, — сказал он, и в этом признании не было ни капли театральности. — Всей душой ненавижу. И я хочу, чтобы он страдал. Он подался вперёд, положив локти на колени, и заговорил тише, почти ласково: — А ты мне в этом поможешь. Мои требования до боли просты, дорогой. Во-первых, ты расстанешься с Холмсом. И сделаешь это так, чтобы ему было больно. Настолько, насколько сможешь. А во-вторых… — он протянул конверт, и Уильям взял его, не глядя, — я буду получать регулярные доказательства твоей покорности. — Доказательства покорности? — переспросил Уильям, и в голосе его проскользнула ледяная насмешка. — Именно. Не делай из себя такого наивного, ты всё понимаешь, — он отпил виски и продолжил,— и если ты будешь умничкой, сделаешь всё как я сказал, то вот эти фотографии и ещё кое-что не попадут на первые заголовки газет. Уильям медленно разорвал конверт. Внутри оказались фотографии — такого же характера, что и первая, но другие. Шерлок, спящий в кресле. Уильям, поправляющий ему воротник. Их пальцы, переплетённые на столе. Моменты, которые он считал сокровенными, оказались украдены и превращены в оружие. Он поднял взгляд на Мильвертона. Тот смотрел на него с предвкушением. — Ну раз так, — голос Уильяма звучал ровно, слишком ровно для человека, которого только что шантажировали, — то ты, когда нас фотографировал, мог бы хоть объектив протереть. В следующий раз попроси профессионала. На секунду в кабинете повисла тишина. Чарльз моргнул. А потом рассмеялся — громко, искренне, почти восхищённо. — Дерзишь? — он покачал головой. — Похвально, Лиам. Очень похвально. Если ты дерзишь, значит, ещё жив внутри. Посмотрим, каким ты будешь при следующей встрече. Он медленно поднялся, подошёл к Уильяму вплотную, заглянул ему в глаза. — Кстати, дорогой, ты же понимаешь, что о нашем уговоре никто не должен узнать? Уильям выдержал его взгляд. — Чарльз, может, в твоих глазах я и дурак, но не настолько. Чарльз улыбнулся, коснулся пальцами его подбородка — коротко, почти невесомо, но Уильяма передёрнуло от этого прикосновения. — Умница. Тогда до встречи. Уильям развернулся и вышел, не оглядываясь. Только когда дверь кабинета закрылась за ним, он позволил себе выдохнуть. Но легче не стало. Он шёл обратно по мокрым улицам Лондона, и в голове его царила пустота. Не тишина — именно пустота. Потому что каждая мысль натыкалась на стену, а каждое чувство упиралось в ледяное спокойствие, которое он сам на себя наложил. Уильям вернулся в поместье, когда братьев ещё не было. Альберт сопровождал Майкрофта на каком-то заседании, а у Льюиса сегодня была плановая проверка каких-то грузов в Дуврском порту. Так что вернуться они должны только поздно вечером. Он поднялся к себе, закрыл дверь и сел на край кровати, глядя в стену. Фотографии — убрал в конверт, а его в шкаф, в одну из шкатулок с замком. Чтобы братья не наткнулись на них ни случайно, ни неслучайно. Его собственная беззащитность, застывшая на бумаге. Его любовь, превращённая в улику. Его неосторожность превратившаяся в повод для шантажа. Они стояли перед глазами. Он просидел так до самого вечера, не зажигая свечей. Только когда за окном стемнело окончательно, Уильям поднялся, умылся холодной водой и лёг. Сна не было. Только мысли. Ужасные. Пожирающие. Он лежал на спине, глядя в потолок, где смутно белел лепной узор. Глаза привыкли к темноте, но в голове не было ни просвета, ни тишины. Мысли приходили и уходили, как приливные волны, каждая следующая — тяжелее предыдущей. «Шерлок» Первая мысль была о нём. Всегда о нём. О том, как он улыбался спросонья — сонный, тёплый, беззащитный. О том, как его пальцы касались запястья Уильяма, проверяя пульс, когда тот только очнулся после падения. О том, как он сказал: «Ты прыгнул. А я прыгнул за тобой. Не думай, что я позволю тебе уйти одному». Уильям закрыл глаза, и перед внутренним взором встала та фотография — зернистая, и такая страшная в своей правдивости. Он спит на коленях у Шерлока. Как ребёнок. Как человек, который позволил себе быть уязвимым. И кто-то это видел. Кто-то стоял у окна, прятался в ветвях дерева, навёл объектив и украл этот момент. Украл их покой. «Если я сделаю, как он скажет…» — Уильям заставил себя додумать эту мысль до конца. «Шерлок возненавидит меня. Или, что хуже, поверит, что я его никогда не любил. Он будет страдать. А потом… потом, возможно... разлюбит. И в его страданиях будет только моя вина». Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди — в ту самую позу с фотографии, только сейчас в ней не было ничего умиротворяющего. Только боль. «А если не сделаю?» Он представил. Газетные заголовки. «Знаменитый сыщик Шерлок Холмс и покойный лорд преступности: тайная связь». Сплетни. Шёпот за спиной. Улюлюканье толпы. Карьера Шерлока рухнет в одночасье. Братья... Альберт, который смотрит на него с разочарованием, от которого умираешь быстрее, чем от пули. Льюис, который не скажет ни слова, просто молча отведёт взгляд, и эта тишина будет громче любого крика. А потом правда выплывет наружу. Что Уильям Мориарти, преступный лорд, жив. И тогда всё, что он строил — их общее молчание, их безопасность, их хрупкий мир — рассыплется в прах. Он не мог этого допустить. «Значит, я сделаю. Я сделаю ему больно. Я скажу те слова. Я уйду. А потом…» Потом Мильвертон будет получать то, что хочет. «Доказательства покорности». Уильям не был наивен. Он понимал, что это значит. И от этого понимания внутри разрасталась ледяная пустота, вытесняя всё остальное. «Я смогу. Я должен. Ради них. Ради него». Он попытался убедить себя в этом. Но где-то глубоко, там, где пряталось то, что он называл «сердцем» (хотя предпочёл бы думать, что у него его нет), тихо и безнадёжно плакал тот самый Лиам, который спал на коленях у Шерлока. Тот, кого больше не должно было существовать. Уильям сел на кровати, обхватил голову руками. В темноте его пальцы нащупали край подушки — он сжал её так сильно, что побелели костяшки. — Прости, — прошептал он в пустоту. — Прости меня, Шерли. Он лёг обратно. Закрыл глаза. И снова открыл — потому что стоило сомкнуть веки, как перед ними вставало лицо Мильвертона. Его оскал. Его прикосновение к подбородку. Уильям коснулся того места пальцами — и его передёрнуло. «Я выдержу. Я должен». А потом пришёл сон. Нервный. Неглубокий. Пока рассвет не разбудил его. Серый, лондонский, холодный. В котором нет ни капли надежды. Только решение. Твёрдое. Окончательное. Он встанет. Приведёт себя в порядок. Наденет костюм и улыбку для братьев. И пойдёт разбивать сердце единственного человека, ради которого стоило жить.