Гвен Стейси - Эксгибиционистка

Глава 14: Чужая в родном улье Обратная дорога из торгового центра прошла в состоянии звенящей, электрической эйфории, отрезавшей Гвен от реальности надежнее, чем вакуумные наушники с шумоподавлением. Пакеты с дорогим бельем и провокационной одеждой приятно оттягивали руки, врезаясь тонкими пластиковыми ручками в ладони, но эта физическая боль служила лишь подтверждением реальности происходящего. Этот вес был материальным якорем, доказывающим, что старая Гвен Стейси — скромная отличница в застегнутой на все пуговицы блузке, девочка, боявшаяся поднять глаза, — стремительно угасает, уступая место чему-то новому, опасному и бесконечно голодному. Внутри её тела, ставшего теперь тесным сосудом для двух сознаний, бурлила энергия, похожая на расплавленный свинец. Ева — её темная сестра, её изнанка, истинная суть, которую Гвен так долго прятала за фасадом приличий, — не умолкала ни на секунду. С жадностью хищника, дорвавшегося до первой крови, она перебирала полученные в лаборатории данные, смаковала каждый нюанс реакции Мэри Джейн в примерочной, прокручивая этот момент снова и снова, как любимый эпизод извращенного фильма. И, что было важнее всего, она анализировала химический состав ампул, спрятанных в потайном кармане рюкзака, с педантичностью безумного ученого, планирующего прорыв. Родной Квинс встретил их привычным, удушливым гулом. Знакомая многоэтажка из грязно-рыжего кирпича возвышалась над улицей, как старый, подагрой изъеденный великан, чьи вены-трубы давно прогнили. Здесь не было аккуратных газонов или белых заборчиков из фильмов про американскую мечту — только растрескавшийся асфальт, расписанный кислотными граффити, пожарные лестницы, змеящиеся по фасаду ржавым плющом, и вечный шум семейных скандалов, пробивающийся сквозь тонкие стены. Гвен остановилась перед подъездом, привычно набирая код на домофоне. Кнопки были стерты тысячами пальцев до глянцевого блеска. Железная дверь пискнула и неохотно открылась, выпустив наружу спертый воздух: тошнотворную смесь запахов жареного лука, старой, отсыревшей штукатурки и чьих-то дешевых ментоловых сигарет. Раньше этот запах казался ей родным — запахом дома, безопасности, где папа-полицейский защитит от всех подкроватных монстров. Теперь он казался запахом клетки. Запахом безнадежного застоя. Лифт, как обычно, стоял с распахнутыми створками на первом этаже — кнопка вызова была выжжена сигаретой. Гвен начала подниматься по лестнице на пятый этаж, перешагивая через две ступеньки. Её новое тело даже не заметило нагрузки — дыхание оставалось ровным, пульс спокойным, мышцы работали с эффективностью гидравлических поршней. — Приготовься, — шепнула Ева, когда они подошли к знакомой двери с облупившимся номером 5B. Её голос звучал в голове не как чужеродный шум, а как собственная мысль, только более четкая, циничная и лишенная сомнений. — Сейчас начнется второй акт пьесы «Идеальная дочь». Помни: ты живешь в этой тесной коробке, ты любишь папу, ты уважаешь маму, и ты понятия не имеешь, почему у тебя горят глаза и почему твоя кожа хочет разорвать эту душную одежду, чтобы просто дышать. Гвен вставила ключ в замок. Металл скрежетнул, словно предостерегая. — Я дома! Квартира была небольшой, но уютной той особой, вымученной уютностью, когда недостаток места компенсируется обилием вещей. В узком коридоре пахло стиральным порошком и тушеной капустой — вечный запах бедности, пытающейся выглядеть достойно. В гостиной, совмещенной с крохотной кухней, бубнил телевизор, транслируя вечерние новости о пробках на мосту Квинсборо. Хелен Стейси в своем неизменном цветочном фартуке накрывала на тесный стол, стараясь не греметь тарелками. Капитан Джордж Стейси сидел на продавленном диване, пытаясь уместить свои длинные ноги в узком пространстве между журнальным столиком и креслом. Он просматривал полицейские отчеты, держа папку на коленях. Он выглядел уставшим — серые тени залегли под глазами, кожа казалась пергаментной, а жесткая складка у губ стала глубже. Служба в полиции Нью-Йорка высасывала из него жизнь по капле, превращая в сухую, но прочную оболочку. — Привет, милая, — Хелен улыбнулась, вытирая руки полотенцем. Улыбка была теплой, но глаза оставались тревожными — привычный взгляд жены полицейского. — Ты поздно. Ужин уже почти готов. Рагу, твое любимое. — Задержалась в лаборатории, мам. Коннорс дал дополнительную нагрузку, начало семестра, сама понимаешь, — ложь слетела с губ Гвен легко, как выдох. Она даже не моргнула. — А потом зашла в торговый центр… нужно было обновить гардероб к осени. Старые вещи совсем износились, стыдно ходить на лекции. Она слегка приподняла пакеты, ловко поворачивая их так, чтобы кричащие логотипы элитного белья остались скрыты складками безликого пластика. Она знала: если мать увидит эти бренды, начнутся вопросы о деньгах, которых у семьи Стейси никогда не было в избытке. Джордж поднял взгляд от бумаг. Его цепкие глаза старого копа, привыкшего сканировать толпу на предмет угроз, на секунду задержались на дочери. В тесном пространстве квартиры скрывать изменения было сложнее — он был слишком близко. Гвен почувствовала укол адреналина — не страха, а холодного, расчетливого азарта игрока, блефующего с плохими картами против профессионала. Заметит? Почувствует запах перемен в этом застоявшемся воздухе? Увидит ли он, что её зрачки расширены не от усталости, а от постоянного притока нейромедиаторов? — Ты выглядишь… взвинченной, Гвен, — медленно произнес он, снимая очки и протирая переносицу усталым жестом. Это не был вопрос о здоровье. Это была констатация факта. — Движения резкие. Зрачки расширены. Ты что-то принимала? Энергетики? Или что покрепче? ОН ЧУВСТВУЕТ, — промурлыкала Ева, оценивая микровыражения на лице отца: легкое подрагивание века, напряжение в уголках губ. ЕГО ИНСТИНКТ ИЩЕЙКИ ВОПИТ, ЧТО ПЕРЕД НИМ ЧУЖАК. ЧТО ЕГО ДОЧЬ ПОДМЕНИЛИ. НО ЕГО ЛЮБОВЬ К «МАЛЕНЬКОЙ ГВЕННИ» БЛОКИРУЕТ ЭТОТ СИГНАЛ. ЭТО ЕГО СЛЕПОЕ ПЯТНО. САМОЕ УЯЗВИМОЕ МЕСТО. ИСПОЛЬЗУЙ ЭТО. — Пап! — Гвен изобразила идеальную смесь обиды и усталости, поправляя очки привычным жестом «отличницы». — Какие энергетики? Я просто устала. Биохимия выматывает похлеще марафона. Столько реагентов, столько цифр… В лаборатории душно, вентиляция опять барахлит, Коннорс экономит на ремонте. Джордж еще секунду сверлил её взглядом, пытаясь найти трещину в её защите, но потом вздохнул и кивнул. — Ладно. Прости. Просто на улицах сейчас черти что творится. Иди мой руки, садись за стол. — Я не голодна, пап, — быстро сказала Гвен. Желудок предательски сжался, но она знала, что не сможет высидеть этот семейный ужин, не выдав себя. Её голод был не человеческим. Вид вареной капусты и дешевого мяса вызывал тошноту. Ей нужно было что-то другое. Что-то живое. Сырое. — Перекусила сэндвичем по дороге с Эм-Джей. Мне нужно бежать, я договорилась встретиться с… учебной группой. У нас проект горит, дедлайн завтра. — Снова? — вздохнула Хелен, опуская половник. — Ты себя загонишь, милая. В этой квартире и так тесно, мы почти не видимся, а ты еще и ночами где-то пропадаешь. Ты стала такой… скрытной. — Это выпускной год, мам. Мне нужен этот грант. Если я получу стипендию ОсКорпа, вам не придется платить за колледж. Я буду поздно, не ждите. Ложитесь спать. Она разыграла карту вины и заботы — безотказный прием. Лицо матери смягчилось, плечи опустились. Гвен прошла в свою комнату — крохотный пенал, где едва помещались кровать, заваленная учебниками, и письменный стол. Дверь захлопнулась, отрезая её от мира нормальных людей, от запаха капусты и отцовских подозрений. Она быстро, почти не дыша, спрятала образцы ДНК в тайник под половицей — старая детская привычка прятать там обрела новый, зловещий смысл. Там, в пыльной темноте под полом, лежало её будущее. — Учебная группа? — усмехнулась Ева внутри неё. — Неплохо. Ты учишься лгать так же виртуозно, как и я. А теперь нам нужно топливо. Настоящее топливо. Твой метаболизм сжигает глюкозу, как доменная печь. Через десять минут Гвен уже шла по вечерней улице Квинса, стараясь уйти подальше от дома, чтобы соседи не увидели, как дочь капитана Стейси жадно, по-звериному ест на ходу. Она купила двойной чизбургер в круглосуточной забегаловке — жирный, истекающий маслом кусок холестерина. Она ела агрессивно, вгрызаясь в мясо и чувствуя, как организм, разогнанный метаболизмом Евы, мгновенно перерабатывает калории в чистую энергию. Жир тек по пальцам, но ей было плевать. Гвен вытерла губы тыльной стороной ладони и попыталась сосредоточиться на формуле рекомбинации ДНК, которую видела сегодня. Цифры поплыли. Мозг буксовал. Она чувствовала себя суперкаром, в который залили дешевый бензин. — Черт… — прошептала она, массируя виски. — Я не могу удержать структуру в голове. Слишком много переменных. — Нам нужно больше вычислительной мощности, Гвен, — тут же отозвалась Ева. Голос звучал требовательно и жестко. — Твой мозг великолепен, спору нет. Ты гений для своего вида. Но мы собираемся перестроить твою нервную систему, добавить новые чувства, новые рефлексы. Мы будем видеть тепло, чувствовать электричество, менять цвет кожи… Это колоссальный поток данных. Обычный человеческий мозг, даже такой тренированный, как твой, начнет «троить» от перегрузки. Нам нужен разгон. Оверклокинг. Гвен остановилась, глядя на мигающую неоновую вывеску ломбарда. В памяти мгновенно всплыл голос отца. Это было сегодня утром, всего несколько часов назад, в его патрульной машине. Запах остывшего кофе, треск полицейской рации и его мрачный профиль. «Новая дрянь на улицах, Гвенни, — говорил он, сжимая руль. — «Синий Лед». Лабораторная синтетика. Парни из наркоконтроля говорят, это не просто кайф. Наркоманы под ним не спят сутками. Они становятся… пугающе сосредоточенными. Один парень, прежде чем у него сердце встало, исписал стены камеры сложнейшими уравнениями. Эта дрянь разгоняет мозг до предела, а потом сжигает его, как перегоревшую лампочку». — «Синий Лед», — мысленно произнесла Гвен. Воспоминание было таким ярким, что она почти почувствовала запах салона отцовского «Форда». — Отец сказал, это билет в один конец. Он сжигает нейроны за неделю. — Для людей — да. Но ты забываешь, с кем ты в симбиозе, — фыркнула Ева, словно Гвен сморозила глупость. — Я уже объясняла тебе принцип моей работы. Я — живой фильтр. Я контролирую твою биохимию на молекулярном уровне. Токсины, которые убивают человека, для меня просто мусор, который я расщеплю и выведу, оставив только чистый стимулятор. Гвен резко остановилась посреди тротуара. Неоновая вывеска ломбарда гудела над головой, отбрасывая на её лицо мертвенно-бледный свет. — Нет, — твердо сказала она, мотая головой. — Это безумие, Ева. Одно дело — дразнить парней в лаборатории или таскать реагенты. Другое — покупать уличную дрянь у дилеров. Я дочь капитана полиции. Я видела, во что превращаются люди на этом дерьме. Я не переступлю эту черту. — Черту? — голос Евы стал вкрадчивым, опасным. Она не кричала, она шептала, словно змей-искуситель. — О какой черте ты говоришь, милая? О той, где ты остаешься «хорошей девочкой», которая зубрит ночами, чтобы получить жалкую стипендию? Ты только что чувствовала, как твой мозг буксует. Ты видела формулу, но не могла её удержать. Ты хочешь вернуться к этому? Хочешь снова стать медленной? Ограниченной? Обычной? Гвен стиснула зубы. Ева била по самому больному — по её гордыне, по её страху быть недостаточно хорошей. — Это неправильно. Это грязно. — Эволюция всегда грязная, — отрезала Ева. — Первая рыба, выползшая на сушу, тоже барахталась в грязи. Но она стала чем-то большим. Посмотри на свои руки, Гвен. Ты уже не человек. Перестань цепляться за человеческую мораль. Она тебе мала, как то старое белье. Я предлагаю тебе ясность. Я предлагаю тебе мощь, о которой твой отец и его копы даже мечтать не могут. Ты откажешься от божественного интеллекта только потому, что «папа расстроится»? Гвен молчала. В голове боролись два голоса: голос воспитания, совести, закона — и новый, холодный голос амбиций. Она вспомнила ощущение беспомощности, когда цифры плыли перед глазами. И вспомнила чувство всемогущества в лаборатории. Она посмотрела на свои руки. В свете фонаря они казались чужими. Сильными. Хищными. — Ты гарантируешь, что я не подсяду? — спросила она тихо. Это была капитуляция. — Я контролирую твои рецепторы, Гвен. Ты не почувствуешь кайфа наркомана. Ты почувствуешь только чистую, кристальную эффективность. Я обещаю. Гвен выбросила смятую обертку от бургера в урну. Жест был резким, финальным. Вместе с этой бумажкой она выбрасывала остатки своего страха. План был безумным. Использовать уличный яд как топливо для собственной эволюции. Но мысль о том, чтобы остаться прежней — слабой, медленной, ограниченной — пугала её теперь больше, чем любой наркотик. — Хорошо, — выдохнула она, чувствуя, как внутри разгорается холодное пламя решимости. Моральный компас дрогнул и сменил полюса. — Но сначала — тренировка с Еленой. Мне нужно научиться защищать это тело, прежде чем я сунусь в притоны. — Эффективно, — одобрила Ева, и в её голосе звучало торжество победителя. Она знала, что сломает этот барьер. — Мне нравится, когда ты становишься плохой девочкой. Этот город полон ресурсов, Гвен. Нам просто нужно протянуть руку и взять их. Гвен поправила рюкзак, чувствуя тяжесть ампул с ДНК за спиной. Она шла по улице своего детства, мимо знакомых магазинов и школ, но теперь это были не родные переулки. Это были охотничьи угодья. И она знала, что теперь она — самый опасный хищник в этом каменном лесу.