Гвен Стейси - Эксгибиционистка

Улица казалась бурной рекой, и Гвен плыла против течения, захлебываясь в собственной вязкой, тяжелой тайне. Ветер с залива касался лица прохладной вуалью, но был бессилен против того лихорадочного жара, что распускался в глубине её тела хищным, экзотическим цветком. Она не шла — она несла себя, как переполненный драгоценный сосуд, в ужасе ожидая, что одно неловкое движение расплещет содержимое. Каждый шаг становился маленьким предательством благопристойности. Предмет внутри, щедро омываемый её собственными соками, перестал быть инородным телом. Он превратился в холодное, тяжелое ядро её вселенной, гравитационный центр, вокруг которого теперь вращались все мысли, страхи и постыдные желания. Он двигался в такт дыханию, скользил во влажной тьме плоти, напоминая о себе каждым ударом сердца. Мэри Джейн шагала рядом — лёгкая, быстрая, как вспышка молнии в ясный день. Она то и дело бросала взгляды на Гвен, выискивая трещинки в этой её выправке — спина прямая, как струна, но напряжённая до предела. — Ты как? — спросила она, и в голосе проскользнула ехидная нотка, которую она даже не пыталась спрятать. — Дышишь, будто мы на Эверест лезем, а не просто за шмотками топаем. Гвен резко остановилась. Инерция внутри качнула эту проклятую штуку, она толкнулась о чувствительную стенку, и дыхание перехватило. Она повернулась к подруге, и в голубых глазах полыхнул злой огонёк — не просто раздражение, а что-то глубже, как будто Эм-Джей только что наступила на больную мозоль. — Ты... перегнула палку. Это был грязный прием, Эм-Джей. Совсем не смешно. — А что я такого сделала? — Мэри Джейн невинно пожала плечами, но её зрачки были расширены, выдавая азарт хищника. — Просто постучала ножкой по стулу. — Не прикидывайся дурой. Ты прекрасно видела, что мне... плох… — Плохо? — перебила Эм-Джей, делая шаг вперед и бесцеремонно вторгаясь в личное пространство. — Не заливай. У тебя точно не месячные. От боли девчонки сжимаются в комок, сутулятся, мечтают исчезнуть. А ты выпрямлялась, как струна. Ты тянулась навстречу каждому удару. Ты кусала губы не чтобы не заплакать, а чтобы не застонать на весь класс. — Заткнись, — буркнула Гвен, чувствуя, как румянец заливает шею и щёки предательским теплом. Крыть было нечем — слова жгли внутри, как правда, которую не хочешь слышать. — У тебя просто фантазия больная, вот и всё. — Или у тебя есть секрет, от которого хочется лезть на стену, — жестко парировала рыжая, многозначительно опустив взгляд на бедра Гвен. — О! Пришли. Они замерли перед витриной бутика. Черное стекло отражало их силуэты — две фигуры, разделенные тонкой, почти прозрачной стеной знания. За стеклом, в стильном полумраке, манекены были одеты в кожу и кружева, обещающие не защиту, а сладкое, публичное разоблачение. Мэри Джейн толкнула тяжелую дверь, и Гвен обдало плотной волной запахов: дорогая кожа, терпкий мускус и морозная свежесть кондиционера. Внутри было ярко, и играла спокойная, почти обманчиво ровная музыка. Бас глухо бил по перепонкам, отдаваясь где-то в низу животе и заставляя тело откликаться помимо воли. Свет, многократно отражённый от хромированных стоек и глянцевого пола, дробился и расползался по пространству, цепляясь за каждую поверхность. Он скользил по витринам, по людям, по ней самой — и Гвен вдруг поймала себя на странном ощущении, будто этот свет проходит сквозь ткань, не оставляя ей укрытия. Словно одежда перестала быть защитой, а она сама стала слишком заметной, выставленной напоказ, почти голой под чужими взглядами. Она замерла, чувствуя, как мышцы судорожно сжались вокруг анальной пробки. Ей отчаянно хотелось сесть, спрятаться от этого напряжения, но она знала: стоит опуститься на жёсткий пуфик — и широкое основание пробки вдавится глубже. Оставалось только стоять. Колени уже начинали мелко, предательски дрожать, выдавая и усталость, и то усилие, с которым она удерживала контроль. А Мэри Джейн здесь чувствовала себя как дома, скользила между рядами легко, пальцы уверенно хватали вешалки — будто магазин был её территорией. Гвен плелась следом, стараясь не отставать, каждый шаг — маленькая битва. Мэри Джейн резко остановилась у секции денима, выдернула пару узких тёмно-серых джинсов и развернулась к Гвен с лукавой улыбкой. — Sass & Bide. Скинни, — констатировала она, приложив джинсы к бедрам Гвен. — Плотные, жесткие, узкие. Они будут держать тебя... в тонусе. — Они словно на два размера меньше, — тихо возразила Гвен, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Мысль о том, как грубый срединный шов врежется в уже воспаленную, набухшую промежность, вызвала тошноту. — Я… я не влезу в них. Мэри Джейн прищурилась, её взгляд скользнул вниз, к юбке Гвен, потом вернулся к глазам — острый, понимающий, но с искрой удовольствия. — Тянутся они, чуть-чуть, но тянутся, — отмахнулась она твёрдо. — И именно за это их люблю. Ты же хочешь почувствовать себя... иначе, правда? — Она наклонилась ближе, голос упал до шёпота, тёплого, заговорщического. — Не трусь, я знаю, о чём говорю. Гвен сглотнула. Ей хотелось возразить, но слова застряли где-то в горле — слишком жарко, слишком влажно, слишком тесно. Мэри Джейн уже сунула ей в руки джинсы и потянулась было к стойке с обтягивающими корсетами, но тут же одернула руку. — Нет, — пробормотала она, оценивающе глядя на грудь Гвен. — Обтягивающее нельзя. Если мы прижмем тканью твои колечки, металл вопьется в кожу. Будет больно, а не приятно. Вместо этого она выудила лёгкий топ из угольно-серого шёлка на тонких бретельках — свободный, с глубоким вырезом. — Идеально. Шелк, — Эм-Джей сунула вещь в руки Гвен и хищно улыбнулась. — Он свободный, давить не будет. Иди. Примерочная в конце зала. Гвен нырнула в тесную кабинку, и тяжелая бархатная штора отрезала её от внешнего мира, оставив наедине с отражениями. Здесь было душно. Зеркала, окружавшие с трех сторон, множили её панику и возбуждение. Кожа горела, словно под ней бежал ток. Влага хлюпала при каждом, даже микрометровом движении. Нужно было спешить. Снять мокрую ткань и влезть в этот новый образ, который придумала для неё Эм-Джей. Она с трудом стянула юбку, стараясь не нагибаться слишком сильно. Трусики были отдельной темой для обсуждения. Темное, сплошное мокрое пятно. Надеть сухие, узкие джинсы поверх этого болота было невозможно. С дрожью отвращения и облегчения она стянула белье и швырнула мокрый комок в самый темный угол своей сумки. Внезапно её снова пронзило то самое тревожное чувство, как тогда на кухне ночью. Только теперь оно было гораздо сильнее и острее. Пробка внутри начала раскаляться. Сначала это было лёгкое тепло, но уже через несколько секунд она жгла так яростно, будто ее держали над открытым огнём. Нежная внутренняя кожа горела, пульсировала, словно кто-то медленно проводил по ней раскалённым железом. Жжение стало невыносимым, глубоким, до самых нервных окончаний. Гвен резко замерла, ноги подкосились. Сердце заколотилось в бешеном танце. В голове вспыхнула паническая мысль: она течёт слишком сильно. Теперь эта горячая, густая смесь неудержимо вытекала наружу. Она отчетливо чувствовала, как тёплые струйки стекают по промежности, по внутренней стороне ягодиц, как одна толстая капля уже медленно ползёт вниз по бедру. Ещё чуть-чуть — и станет видно. Пятно на одежде. Блеск на коже. Запах желания, который выдаст с потрохами. Паника смешалась с возбуждением, как яд и мёд. Времени на размышления ноль. Инстинкт сработал: правая рука метнулась назад. Пальцы нырнули между горячих, мокрых ягодиц — и утонули в тепле, липком, обильном. Вся зона вокруг основания — горячая, набухшая, скользкая, как масло. Пальцы мгновенно увязли в густой смазке. Гвен тихо, сдавленно застонала. Она обхватила широкое основание двумя пальцами — оно было обжигающе горячим и невероятно скользким. И медленно, очень медленно потянула. Пробка начала выходить тяжело, с громким влажным чавканьем. Каждый миллиметр давался с трудом. Толстое тело игрушки растягивало уставший сфинктер до предела, заставляя нежные мышцы дрожать и раскрываться всё шире. Волна острого, почти болезненного удовольствия смешалась с жжением, от которой у Гвен подкосились колени. Горячая струя смазки хлынула сильнее, потекла по пальцам, по запястью и ногам, капнула на пол. — Ахх… — она прикусила губу до крови, чтобы не закричать. Когда самая широкая часть пробки наконец прошла через напряжённое кольцо мышц, Гвен выгнулась дугой. Тело само подалось назад, спина прогнулась, грудь подалась вперёд, соски встали торчком, проступив сквозь ткань. В этот момент пробка вышла полностью — с громким, влажным, непристойным чпоканьем, которое показалось ей громче любого крика. Звук был таким откровенным, таким грязным, что Гвен невольно зажмурилась, чувствуя, как щёки заливает новый слой жара. Внутри образовалась пустота — огромная, зияющая, жадно сжимающаяся вокруг ничего, как голодная дырочка, которую только что словно выебали и бросили после использования. Мышцы, привыкшие к тому, что их всё время растягивает, теперь судорожно дёргались, хватались за воздух, пытаясь засунуть в себя хоть что-то. Это было бы почти больно, если бы не было так приятно — острая, тянущая пустота, от которой сладкая слюна подкатывала к языку, а потом сразу же заполнилась новой волной — горячей, густой, липкой смазкой, которая хлынула наружу, как сперма из переполненного лона. Она текла тяжёлыми струями по внутренней стороне, по бёдрам, капала на пол раздевалки большими, розовыми, похотливыми каплями. Гвен чувствовала каждую — как они медленно ползут по коже, оставляя блестящие, грязные дорожки, как одна особенно жирная, наглая капля повисла на клиторе, дрожала, набухла, а потом сорвалась вниз с влажным шлепком, будто кто-то плюнул ей прямо в щель. Гвен стояла, тяжело дыша, ноги широко расставлены, колени едва держали ее вес. Между ягодиц всё ещё пульсировало — анус был горячим, припухшим, слегка приоткрытым, как будто всё ещё ждал, что друг вернётся внутрь. Клитор стоял твёрдый, воспалённый, каждый вдох заставлял его дёргаться от малейшего движения воздуха. Вся промежность блестела, мокрая, раскрытая, готовая к любому прикосновению — даже к собственной ладони, которую Гвен инстинктивно прижала к себе, чтобы хоть немного унять это невыносимое, жгучее желание. Пальцы мгновенно покрылись её соками — густыми, горячими, шелковистыми. Она не выдержала и провела ими по набухшим складкам, по входу, который всё ещё сокращался, приглашая, требуя ее внутри. Один палец скользнул внутрь — легко, почти без сопротивления — и Гвен тихо застонала, чувствуя, как стенки ануса жадно обхватывают его, сжимаются, пытаясь удержать. Она стояла так несколько секунд — голая ниже пояса, с пробкой в одной руке и пальцем в себе в другой, тяжело дыша, глядя на своё отражение в зеркале. Она выглядела абсолютно развратной — текущая, дрожащая, с пробкой в руке и пустой, пульсирующей дырочкой между ног. Теперь ей предстояло надеть эти жёсткие skinny-джинсы прямо на это мокрое, открытое, беззащитное тело. Они лежали у ног — жёсткие, плотные, с грубым швом. Гвен знала: стоит ей натянуть их, и этот шов ляжет прямо туда — на клитор, на вход, на всё ещё раскрытый анус. Каждый шаг будет тереть, давить, массировать. Она кончит. Скорее всего, прямо в кабинке. Снова. И снова. Она медленно вытащила палец из себя — с влажным звуком, от которого у неё самой по спине побежали мурашки. Посмотрела на блестящую от соков руку, на пробку в другой ладони. И поняла, что выхода нет. Гвен поднесла пробку к губам медленно, чувствуя, как дрожат пальцы, и сначала просто вдохнула — глубоко, до самого низа живота, — её собственный запах ударил в ноздри густо, горячо, как пар, смешанный с потом и возбуждением, и она невольно сжала бёдра, потому что клитор снова дёрнулся от одного этого запаха. Потом кончик языка коснулся основания — солёный, густой, чуть металлический привкус тут же разлился по рту, и она тихо застонала, звук вышел низкий, гортанный, почти рыдающий, потому что это был её вкус, её сок, её разврат, собранный в одной капле. Она провела языком по всей поверхности медленно, собирая каждую каплю, каждый след смазки, который остался на металле, и вкус становился всё сильнее — солоноватый, с той самой животной, мускусной нотой, от которой у неё самой глаза закатывались, а внутри всё сжималось. Она обхватила губами край основания — не целиком, только чтобы почувствовать объём во рту, чтобы материал, чем то похожий на металл лёг на язык тяжёлым, тёплым куском, скользким от её же соков, и начала посасывать его жадно, с влажным чмокающим звуком, который заполнил всю кабинку, смешиваясь с её тяжёлым, прерывистым дыханием, и каждый такой чмок отдавался прямо в клиторе, заставляя его набухать ещё сильнее, а новую каплю вытекать и стекать вниз по внутренней стороне бедра. Гвен посмотрела в зеркало: губы блестят, подбородок влажный, глаза стеклянные, полные слёз и дикого голода, щёки пылают, а между ног всё открыто, мокро, готово взорваться от одного касания. Она вдохнула запах пробки ещё раз — глубоко, до дрожи в коленях, запах секса, запах женщины в течке, запах её собственной похоти, и тихо выругалась, хрипло, почти шёпотом: «Черт… что я делаю…» Но рука уже сама собой пошла вниз — пальцы скользнули между ног, вошли в мокрую, горячую щель легко, без сопротивления, два сразу, и она застонала в голос, когда стенки обхватили их жадно, сжимаясь, пульсируя. Она начала двигать ими медленно, глубоко, чувствуя, как каждый толчок отзывается вспышкой удовольствия, как новая волна смазки вытекает на ладонь, стекает по запястью, капает на пол. Она стояла так несколько секунд — пробка всё ещё у лица, вдыхая свой запах, два пальца внутри, трахая себя всё быстрее, всё глубже, чувствуя, как оргазм подкатывает снова, как волна, которую уже не остановить, и она знала, что сейчас кончит — прямо здесь, в кабинке, с пробкой в руке и пальцами в пизде. Только почувствовав, как оргазм уже подкатывает снизу, горячей волной, сжимая всё внутри, Гвен вдруг услышала внутри себя этот знакомый звон — будто колокола ударили где-то далеко, но ясно, предупреждающе: «Нет. Не сейчас». Тело ещё дрожало, мышцы сокращались впустую, но мозг мгновенно охладило, как будто кто-то плеснул ледяной водой прямо в голову. Рациональность вернулась резко, больно, отрезвив пьяную голову. Гвен одёрнула руку от промежности — пальцы были мокрые, липкие, блестели от её же соков. Она стояла, тяжело дыша, глядя на разгром в кабинке, но ничего не обратимого. Оргазм отступил, оставив только ноющую, тоскливую пустоту и жжение в мышцах. Внезапно покрасневшие уши дернулись, уловив стук каблуков с элегантным и в тоже время игривым ритмом. Гвен замерла. Джинсы всё ещё были спущены до середины бёдер, топ задран, грудь обнажена, соски стояли твёрдо, пирсинг поблёскивал в свете лампы. Пробка лежала на пуфе — мокрая, блестящая, с её слюной и смазкой. Между ног всё горело, пульсировало, влага стекала по внутренней стороне бёдер тонкими ручейками и уже начала собираться в лужицу на полу. Разбросанные мысли вдруг выстроились в одну чёткую линию — первое, что нужно сделать прямо сейчас: скрыть улики. Мэри Джейн что-то подозревала, но наверняка она не знала. И Гвен очень хотела, чтобы так и оставалось. Чтобы никто не знал. Чтобы это осталось только её тайной. Она быстро нагнулась — пробка всё ещё была в руке. Пальцы дрожали, но движения стали точными: она открыла сумку, сунула игрушку в боковой внутренний карман, туда, где обычно лежали наушники и салфетки, и резко застегнула молнию. Руки двигались автоматически, как будто тело само знало, что делать, когда мозг паникует. В этот момент взгляд зацепился за полупустую бутылку воды — обычную, 0,5 литра, купленную в школьном автомате во время обеда. Пластик слегка помятый, этикетка отклеилась с одного угла. Гвен уставилась на неё секунду, и в голове мелькнула мысль — глупая, по детски наивная, но в тот момент единственно возможная. Она схватила бутылку и открутила крышку. Рот действительно был сухим, как пустыня — язык прилипал к нёбу, горло саднило, будто весь влагу из организма высосало не состоявшееся оргазм. Она сделала большой глоток — вода была тёплой, чуть сладковатой. Глотнула ещё раз, потом ещё, чувствуя, как жидкость растекается по горлу, возвращает способность нормально дышать. Она закрыла бутылку, поставив её рядом с сумкой. Руки всё ещё тряслись, но теперь уже не так сильно. Паника отступила — не полностью, но достаточно. Гвен посмотрела вниз — на себя, на спущенные джинсы, на блестящие от влаги бёдра, на лужицу на полу. Нужно было собраться. Быстро. Она наклонилась, подтянула джинсы вверх — ткань сразу облепила влажную кожу, шов лёг прямо на клитор, надавив так сильно, что она снова тихо ахнула. Застегнула пуговицу, молнию — пальцы скользили, но справились. Топ опустила вниз, пригладила волосы, вытерла рот тыльной стороной ладони. В зеркале она выглядела… почти нормально. Щёки всё ещё горели, губы припухшие, глаза блестели, но если не присматриваться — обычная девчонка. В этот момент штора дёрнулась. Рука Мэри Джейн — тонкая, с аккуратным тёмно-бордовым маникюром — появилась первой. Ногти блестели в свете ламп, как маленькие капли крови. Потом рыжие локоны — чуть завитые на концах, упавшие на плечо мягкой волной. И наконец лицо — глаза широко раскрыты, губы приоткрыты, на щеках лёгкий румянец, но в глазах уже плясали чёртики — смесь тревоги, любопытства и чего-то ещё. — Гвен? — голос Эм-Джей прозвучал тихо, но с ноткой, от которой у Гвен всё внутри сжалось. — Ты… в порядке, я слышала крик? Гвен не ответила. Только сглотнула, чувствуя, как новая капля смазки пропитывает новенькие джинсы. Мэри Джейн шагнула внутрь, задернула штору за собой одним резким движением. Теперь они были одни в тесной кабинке — запах её духов (ваниль и что-то пряное) мгновенно смешался с тяжёлым ароматом возбуждения Гвен. Эм-Джей оглядела её — медленно, сверху вниз. Взгляд задержался на джинсах — они плотно облегали бёдра, между ног ткань слегка потемнела от влаги. Потом снова поднялся к лицу Гвен — к красным щекам, к блестящим губам, к глазам, которые выдавали всё. — Ты выглядишь… — Мэри Джейн замолчала, прищурилась, оглядывая Гвен с ног до головы. — Как будто тебя только что трахнули в раздевалке. Или я ошибаюсь? Гвен почувствовала, как кровь прилила к лицу ещё сильнее. Она попыталась выпрямиться, но шов джинсов врезался в клитор так резко, что она невольно сжала бёдра и тихо выдохнула через нос. — Не неси чушь, — пробормотала она, стараясь звучать уверенно. — Просто… жарко. И тесно. Эти джинсы — давят так сильно, что трудно дышать. Мэри Джейн усмехнулась — медленно, уголком рта, и сделала шаг ближе. Теперь она стояла почти вплотную. — Жарко, говоришь? — Эм-Джей наклонила голову, глядя ей прямо в глаза. — А почему тогда у тебя щёки горят, губы мокрые, а между ног джинсы… потемнели? Гвен сглотнула, но слюны не было. Она хотела отшутиться, оттолкнуть её, сказать что-нибудь резкое, но слова застряли. Вместо этого она почувствовала, как новая капля смазки впиталась в ткань джинсов. — Я… просто вспотела, — выдавила она наконец. — И всё. — Допустим, я тебе поверю, — сказала Эм-Джей тихо. — Но ответь мне честно. Что ты в себя засунула? От чего ты так тряслась весь день? От чего у тебя такой потоп между ног, что джинсы уже липнут к коже? Гвен замерла. Слова ударили как пощёчина — прямые, безжалостные, без намёков. Она почувствовала, как новая волна жара прокатилась по телу, от шеи до самого низа живота. Клитор дёрнулся под швом джинсов, и она невольно сжала бёдра, пытаясь унять это предательское сокращение. — Я… — начала она, но голос предательски сорвался. Гвен опустила взгляд, уставившись на ноги. — Это… ничего я в себя не засовывала, не неси чепухи. — Успокойся, — сказала Эм-Джей тихо, голос мягкий, но с лёгкой насмешкой. — Мне просто любопытно. Ну раз ты говоришь, что ничего — значит, так и есть, верно? Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе. Потом наклонилась ещё ближе, почти касаясь губами уха Гвен. — Но скажу честно — мне нравится твоя смелость. Пирсинг, причём не абы какой, а золотой… так ещё и эта штука под названием «ничего». — Она хмыкнула. — Смело, Гвен. Очень смело. — Я… не знаю, о чём ты, — пробормотала Гвен, но даже самой себе это звучало неубедительно. — Конечно не знаешь. — Она отстранилась чуть-чуть, но не полностью — рука её всё ещё лежала на бедре Гвен, пальцы легко, почти невесомо, провели по мокрому пятну на джинсах. — Просто девочка, которая «вспотела». А я вот стою и думаю… если это «ничего» заставляет тебя так течь, то каково тебе будет, когда я помогу тебе… закончить? — Эм-Джей… — выдохнула она. — Хватит меня дразнить, я тебя еще за урок не простила. — Ладно, не буду мучить, — сказала Эм-Джей. — Но если захочешь… снять напряжение — скажи. Я могу помочь. Без шуток. Просто… как подруга. — Спасибо… — выдохнула Гвен. — Но нет, тем более ты не в моем вкусе. Мэри Джейн замерла на секунду, потом тихо хмыкнула — не обиженно, а скорее с интересом, как будто Гвен только что бросила ей вызов. — Ого, — протянула она, скрестив руки на груди и чуть наклонив голову. — А кто тогда в твоём вкусе? Питер? Или ты просто стесняешься признаться, что тебе нравятся рыжие стервы? Гвен фыркнула — все еще нервно, но уже с лёгкой улыбкой. — Никто. Я просто… не в настроении для твоих шуточек. Ты меня весь день дразнишь, а теперь ещё и… — она махнула рукой в сторону своих джинсов, — вот это. — Дразнишь? — переспросила она с притворным удивлением. — А я думала, это ты сама себя дразнишь. Я только… подтолкнула. Немножко. — Она улыбнулась шире. — И судя по тому, как ты сейчас выглядишь, подтолкнула удачно. Гвен закатила глаза, но щёки всё равно вспыхнули. — Ты невыносима, — сказала она, но в голосе уже не было злости, только усталое раздражение и что-то тёплое, дружеское. — Зато выглядишь теперь… живой, — Мэри Джейн окинула её взглядом с ног до головы, задержавшись на груди Гвен, где топ всё ещё слегка прилип к коже. — И грудь у тебя… ничего так. Особенно с этим золотым украшением. Я бы даже позавидовала, если б не была такой красоткой. Гвен прищурилась. В ней вдруг проснулась та самая озорная злость, которая всегда появлялась, когда Мэри Джейн слишком долго дразнила. Пора было свергнуть злую королеву с трона. — Думаешь, только у меня грудь ничего? Не давая Мэри Джейн ответить, Гвен быстро протянула руки и легонько, но уверенно сжала её грудь— не грубо, но достаточно, чтобы Эм-Джей ахнула от неожиданности. — Тоже неплохо. Мэри Джейн замерла на секунду — глаза расширились, потом она тихо рассмеялась, но не отстранилась. — Ого, Стейси, — протянула она, глядя на Гвен снизу вверх. — А у тебя умелые руки. Частенько мнешь свои персики? Ещё чуть сильнее сожмёшь — и я сама начну течь. Гвен убрала руки, но улыбка осталась — лёгкая, победная. — Идём? Или хочешь ещё примерить что-нибудь? Но скажу пару слов — ты выглядишь отпадно в этом наряде. Гвен покачала головой, но уже без прежней злости. — Идём. Только… не рассказывай никому. Мэри Джейн подмигнула.